Помоги проекту - поделись книгой:
Расстояние между Тарланом и идущей пока впереди красивой вороной кобылой с длинной тонкой шеей и точёными ногами понемногу сокращалось. До финиша было недалеко, и в публике уже почти не было и равнодушных. Оставалось всего метров триста до конца, когда за плечами у мальчиков раздался зычный, уже знакомый им голос:
— Абды-джан, Абды-джан! Прибавь! Дай! Подгони! Слегка, слегка подгони! Гей, молодец, — самозабвенно кричал старый дайханин.
— Молодец, Абды! Так, ещё нажми, ещё, — кричали теперь и ребята, а старый Кандым, обессилев от волнения, склонил голову вниз и некоторое время не в силах был даже следить за поединком.
— Лети, Карлавач, лети, — пытался было ободрить свою вороную красавицу желтобородый, но его крики уже были бесполезны.
— Тарлан впереди!
— Обогнал, обогнал!
В это время буланый скакун, первый из пятёрки, пронёсся мимо трибуны и пересёк черту финиша.
Шум и крики усилились. В воздух взлетело несколько шапок и среди них — выше всех! — пышная чёрная папаха с волнистыми завитками, пущенная в небо старым Кандымом.
Абды слез с коня, погладил его по спине, приложился лбом к потемневшей шее, потом отдал повод конюху и во весь дух побежал на трибуну, где в окружении своих новых друзей сидел конюх Кандым-ага.
Перевод А.Аборского
Ата Каушутов
Женитьба Елли Оде
По-видимому, он появился на свет в один из тех не любимых туркменами дней, когда ветер со свистом сотрясал кибитки, угрожая сорвать их и опрокинуть, и потому его назвали Елли, что значит «Ветреный». Прозвище это соединили потом с именем отца, да так и вписали в паспорт — «Елли Оде».
Нам неизвестно, какой собой был бедняга Оде, а сын его Елли до того был невзрачен и мал ростом, что, какую бы одежду ни надел, всё болталось на нём, как на мальчишке, нарядившемся в отцовский костюм. Он то и дело поддёргивал рукава пиджака, спадавшие до самых ногтей.
К тому же он был некрасив, даже уродлив: голова вытянута как дыня, большой длинный нос торчал над лихо закрученными усами и мясистыми толстыми губами, а глаза до того были малы, что их почти и не видно было под густыми нависшими бровями.
Но всё это нисколько не мешало Елли носить великолепную белую папаху и чувствовать себя настоящем красавцем.
Но он не был глупцом. Нет, он был и умён, и хитёр и стал бы дельным работником, если бы не славился своим легкомыслием. Таким образом, хотя имя Елли ему дали совершенно случайно, но оно вполне соответствовало его характеру.
Однажды вечером Елли, откинув тяжёлые портьеры, важно вошёл в один из лучших ашхабадских ресторанов, остановился на минуту, окинул взглядом огромный зал с ярко горевшими люстрами, посмотрел на шумные компании за белыми столами, под пальмами, на музыкантов, усердно пиликавших что-то на эстраде, и так же важно направился к ещё не занятым столам в самом центре зала.
За ним почтительно следовала его свита — пятнадцать друзей и приятелей.
Молча, величественным жестом Елли Оде приказал официантке сдвинуть два стола, сел на почётное место и пригласил всех к столу.
Официантка, в лёгком белом фартуке, в белой кружевной повязке, стягивавшей пышные волосы, с карандашом и блокнотом в руках, почтительно склонилась к нему и ждала, что он прикажет подать.
Но Елли не торопился. Он щурился и смотрел по сторонам на весёлые компании, звеневшие бокалами.
— Ну, Елли, что же мы закажем? — сказал плотный мужчина из его свиты, большой любитель покушать.
Елли заморгал своими маленькими поросячьими глазами.
— Да всё, что полагается. Прежде всего хорошего коньячку, водочки. Ну, и шашлык, конечно. А пока он жарится, принесите что-нибудь… Что у вас есть готового?.. Что вы хотите, друзья? Не стесняйтесь, заказывайте сами кто что любит.
Друзья Елли оживились и наперебой стали заказывать самые разнообразные блюда и вина. Официантка едва успевала записывать.
Через четверть часа, когда оба сдвинутых стола были почти сплошь покрыты тарелками со всевозможными закусками и целой батареей бутылок, плотный мужчина, любитель покушать, налил в бокалы прозрачный золотистый коньяк, потом высоко поднял свой бокал и торжественно провозгласил тост:
— За здоровье нашего Елли Оде!
— Ну что ты, что ты!.. Не с этого надо бы начинать, — нахмурясь, с притворной скромностью запротестовал Елли, но всё же звонко чокнулся со всеми и выпил за своё здоровье.
Потом пили за здоровье всей компании и каждого в отдельности. Наконец все раскраснелись, залоснились, засверкали глазами, и началась весёлая беседа.
— Эх, друзья, как бы там ни было, — поддёргивая рукава, говорил Елли, — а самое главное в жизни — это счастье. И если ты — родился счастливым, то будь ты хоть нищий, а всё-таки рано или поздно птица богатства и счастья спустится с неба на твою голову. Конечно, надо трудиться, работать. Если ты будешь лежать, никакое богатство не залетит к тебе, как мошкара сове в рот. Ну, а вот я, например? Разве я не тружусь, не работаю день и ночь? Честное слово, глаз не смыкаю! Зайдите посмотрите на мой колхоз, всё — в образцовом порядке. А другие председатели — лежебоки, лентяи — и ногтя моего не стоят, и колхозы-то у них еле дышат, а их премируют. Почему? Да потому, что это дело счастья.
Часть захмелевших друзей Елли усердно поддакивала ему:
— Да, да, всё дело счастья!..
Эти люди были из тех, которым покажи цветок персика и скажи: «Вот цветок инжира», — и они не станут спорить, чтоб не обидеть друга.
А другие, отлично знавшие, что за председатель Елли, только улыбались, слушая его хвастовство.
Наконец были и такие, которые улыбались и вместе с тем усердно поддакивали Елли:
— Да, дело счастья…
— Счастье-то счастьем, — продолжал Елли, горячась всё больше и больше, — а между нами говоря, наши районные руководители плохо ещё разбираются в людях. Честное слово! Ну что это? Последнее время чуть не каждую неделю вызывают меня в район, отрывают от работы и ругают. И за что же? За то, что будто бы ничего не делаю, всё взвалил на секретаря да членов правления. Обидно же это слушать! Я говорю: «Да вы видели моего секретаришку и всех этих бородачей, членов правления? Да разве они сделают что-нибудь, если я не подстегну их и не укажу, что надо делать? Это же лодыри!..»
Нынче опять вызвали и опять же ругать: «Ты неправильно распределяешь работы! Не так учитываешь трудодни!» Это я-то неправильно! Ну что с ними поделаешь? И ругают, и премируют — всё невпопад! И понимаете, до чего договорились, будто бы мой колхоз — это мой-то «Новый аул»! — уж чуть ли не образец отсталости и позорит весь район. Тут уж я не выдержал. «А-а, так! — говорю. — Тогда вы скажите это колхозникам. Пусть они выберут и посадят на моё место секретаришку или кого там хотят. Увидите, какие у вас пойдут образцы! Вспомните ещё Елли!..»
Так они сразу притихли и на попятную: «Нет, зачем же тебя снимать? Ты можешь работать, если захочешь…»
«Ага, думаю, не так-то просто вытолкать Елли за дверь. Вытолкаешь, да потом уж не вернёшь и другого Елли не найдёшь. Поняли всё-таки..» А вот Сахату счастье! Честное слово. Премировали ни за что ни про что…
И опять друзья Елли — одни переглянулись и заулыбались лукаво, а другие забормотали, как попугаи:
— Да, ни за что ни про что…
Елли чокнулся с ними, выпил стакан вина и задумался. Но сейчас же вскинул голову и заговорил:
— Да, друзья, если ты родился счастливым, так найдутся и девушки, райские пери. Они сложат перед тобою крылья и скажут: «Я тебя слушаю. Что тебе угодно?..» И они есть, есть эти пери!
Он улыбнулся широкой пьяной улыбкой и самодовольно погладил грозно торчащие усы.
— Я ведь влюбился, братья мои! И в кого?.. В настоящую райскую пери. И она умирает от страсти ко мне! Если бы вы её видели! Но… у неё такой отец и такая мать — жестокие люди! Мы с ней, как Зохре и Тахир, а отец её настоящий Бабахай. Честное слово!
Друзья весело засверкали глазами, уставились на Елли и не знали, что делать. Им хотелось смеяться, но они боялись обидеть Елли. Но все думали: «Да какая же это дура умирает от страсти к такому красавцу? К тому же он не молод. Ему уже за сорок…»
А Елли крутил усы и говорил:
— Если дело пойдёт на лад, приглашу всех на свадьбу. И на какую свадьбу! Какой во всём мире ещё не бывало. У меня широкая натура! Вот увидите… Только теперь буду умнее. Видите ли, когда я раньше женился, я на свадьбу резал всегда чётное число баранов: четыре, шесть, восемь, — оттого-то я и не уживался со своими жёнами, пришлось с ними расстаться. Чётные числа, видно, к несчастью. А нечётные числа — три, семь, девять, — говорят, священные числа. Вот я и зарежу теперь на свадьбу семь баранов и буду самым счастливым мужем.
— Да, да, это хорошее число! — поддакивали Елли его друзья, хотя давно уже не верили ни в чёт, ни в нечет. Но им хотелось подзадорить Елли и послушать его болтовню о красавице пери.
— И вот всегда у меня так: счастье вот оно, уж в руках, а всё-таки что-то мешает, какой-то пустяк. Эх, если бы мне уломать этого старого Бабахана!..
Елли облокотился на стол, опустил голову на руки и трагически затряс головой.
— Да у тебя же весь колхоз в руках, — сказал один из них, — а ты горюешь! Неужели тебе нечем смягчить сердце этого Бабахана? Ты же богатый человек.
— Э, — крякнул с досадой Елли, — если б он был один! Хуже всего то, что есть ещё и Кара Чомак[3]. Я вот сейчас покажу вам.
И он стал шарить в кожаной сумке, висевшей у него на боку.
— Вы не думайте, что я такой уж простак, Я очень бдительный человек! За всем и та всеми присматриваю. Вот как-то в правление приходит письмо, и кому же? Моей пери. «Э, думаю, это нельзя пропустить мимо рук». Распечатал конверт, а в письме-то ещё и карточка этого негодяя Кара-Чомака. Вот полюбуйтесь! И прочитайте, что пишет… Только одну минуту…
Елли, надо полагать, не был лишён благородства. Он вынул карандаш, старательно зачеркнул в письме имя девушки и подпись таинственного Кара-Чомака и пустил по рукам письмо и карточку.
Письмо не пошло дальше третьего человека, а карточка быстро облетела всех.
А Елли, гневно вытаращив глаза и весь напыжась, говорил:
— Видите, видите, каков этот Кара-Чомак?
А Кара-Чомак на карточке вовсе не был похож на злодея. Красивый юноша в чине сержанта, в пилотке, сдвинутой набок, с двумя орденами на груди, сидел в кресле и улыбался самой простодушной улыбкой. Ему было не больше двадцати трёх лет, и зубы у него были как бисер.
В письме он писал:
«Моя любимая… (Имя девушки Елли так затёр карандашом, что его уж невозможно было разобрать.) Если б ты знала, как я соскучился по тебе, по родному селу! Сейчас весна, и я так живо представляю, как цветут сады и под твоим окном стоит молодая айва в белых крупных цветах, как невеста. На полях народ, гудят тракторы!.. Чувствую я себя хорошо. От ран моих остались только небольшие шрамы. Так что напрасно ты беспокоишься о моём здоровье. Я скоро демобилизуюсь, приеду домой, и наконец придёт то счастье, ради которого я проливал кровь на фронте. И так хочется работать в родном селе рядом с тобой! Только вот пишут ребята, что Елли ваш задурил чего-то, стал плохо работать, и колхоз пошатнулся. Но ничего, мы его возьмём в оборот. Народ у нас хороший, трудолюбивый и никогда не допустит, чтоб колхоз покатился под гору. Я в этом уверен. С нетерпеньем жду дня, когда увижусь с тобою. Не забывай меня! Будь счастлива!»
Письмо это прочитали только двое самых любопытных, а карточку посмотрели все.
— А парень-то, видно, хороший, настоящий джигит, — сказал один из друзей Елли.
— Хорош джигит!.. — закричал Елли и заёрзал на стуле. — Говорю тебе — негодяй! Настоящий Кара-Чомак! Собирает всякие сплетни про меня и строчит Моей пери, хочет, чтобы она отвернулась от меня. А она плюёт на него и на все эти сплетни!
— Э, да он это писал ещё весной, — сказал один из тех, кто читал письмо, — а теперь уж лето. Смотри, Елли, не зевай! Он может вот-вот приехать и отбить у тебя красавицу. Всё-таки он моложе тебя, и у него вон два ордена…
— Да пусть приезжает! — усмехнулся Елли.
Мы ему покажем.
И он энергично потряс кулаком.
— Конечно, покажем! — заголосили хором уже сильно захмелевшие друзья Елли. — Подумаешь, какой-то сержантишка!.. За твоё счастье, Елли!
Дружно зазвенели бокалы. Все выпили.
— Э, вы ещё увидите моё счастье! — самодовольно улыбаясь, сказал Елли. — Приглашу вас всех на свадьбу и покажу вам девушку с лицом прекрасным, как луна…
Друзья пировали. Время шло. Троим уже надоела болтовня Елли, и они незаметно ушли из ресторана. Но их места не остались пустыми. Их заняли другие, завернувшие в ресторан выпить кружку пива, потом, гремя стульями, к шумной весёлой компании пересели от соседних столов какие-то пьяные, совсем уж незнакомые люди. А Елли всех радушно угощал и болтал без умолку.
Наконец подошла официантка и сказала, что ресторан закрывается, и положила перед Елли счёт.
— Сколько там? — спросил Елли, ткнув пальцем в счёт.
— Девятьсот семьдесят пять рублей тридцать четыре копейки.
Друзья Елли, услышав эту цифру, на минуту протрезвели, заморгали глазами и стали рыться в карманах. Одни вынули по пятьдесят рублей, другие по сотне, а третьи сделали вид, что они совершенно пьяны и ничего не слышат.
— Вот, Елли, расплатись за нас, — говорили друзья, протягивая деньги.
Но Елли величественным жестом отстранил их руки и сказал с укоризной:
— Да что вы, не туркмены, что ли? Не знаете нашего обычая? Я вас пригласил, я и плачу. Уберите свои гроши! Спрячьте поглубже в карман.
И, вынув из кожаной сумки пачку денег, перехваченную крест-накрест узкими полосками серой бумаги с надписью «1000», с величавой небрежностью протянул официантке.
— Вот вам… В расчёте?
— Да, в расчёте, спасибо! — сказала та и стала убирать посуду со стола.
Все встали, и малорослый Елли сразу затерялся среди них, как в дремучем лесу. Так показалось официантке, и она подумала: «И весь-то с ноготок, а богатый…»
Елли протиснулся вперёд и, важно покачиваясь, вышел из зала. Следом за ним шла его свита, но не так уж почтительно и не так бодро, как раньше.
В колхозе «Новый аул» на самом краю, возле мельницы, стоял дом, а за ним шелестел садик старика Ханкули. Впрочем, его не следовало бы называть стариком. Хотя ему и было уж под шестьдесят, но выглядел он ещё молодцом. Высокий, прямой, с чёрными густыми бровями, с пушистой, уже начавшей седеть бородой, он казался значительно моложе своих лет и не утратил ещё своей красоты.
Зато жена его Тяджгуль, хотя и было ей всего-то сорок пять лет, уже увяла от забот и выглядела старше своего мужа.
Ханкули не любил утруждать себя и устроился сторожем на мельнице, а Тяджгуль усердно работала в поле, а дома разводила шелковичных червей, готовила обед, ухаживала за скотиной. Всё это, конечно, не молодило её.
У них были сын и две дочери. Сын обзавёлся семьёй и отделился от них. Старшую дочь они давно уже выдали замуж. Осталась у них в доме одна младшая дочка Бахар.
Бахар вместе с матерью разводила шелковичных червей, ткала ковры. И они вдвоём зарабатывали гораздо больше, чем ленивый Ханкули.
Ханкули, надо сказать, был очень скупой человек.
Когда Тяджгуль и Бахар сдавали коконы в городе или продавали ковры и привозили домой деньги, шёлк, ситец на платья, они должны были все — и деньги, и покупки — сейчас же сдать Ханкули для учёта дохода и расходов. Такой уж закон был установлен.
Поделиться книгой: