Помоги проекту - поделись книгой:
Без конца жена причитала. Ей-то ни разу не довелось слышать, как читали книгу. Ко всем моим похвалам она оставалась глуха, хотя втайне мечтала выведать получше, что в книге содержится. Потом даже стала мне говорить: «Как бы нам придумать, чтоб книгу свою послушать?»
Один раз сидим с ней, чай пьём, она и говорит:
— Только муллы да шпаны грамотные. Они книги читать умеют, значит, и другого могут этому научить. Не отдать ли нам сыночка Мурат-джана к мулле или ишану? Возле него научится, будет нам книгу читать. Вот Акчи-ишан, говорят, знаниями всех других превосходит. Отдадим ему сына, сами как-нибудь управимся в хозяйстве. Мальчик лет за пять, глядишь, научится грамоте.
Меня обрадовали слова жены. Сам был готов на всё, лишь бы прочитать книгу. Так мы и решили. Взял я мальчишку — ему тогда лет восемь было — и повёл его к Акчи-ишану.
— Из дальних мест прибыл я к вам с нижайшей просьбой, — сказал я Акчи-ишану. — Не возьмётесь ли обучать моего ребёнка грамоте. Пока он при вас будет, то как полагается: тело его — ваше, кости — мои. Побить надо — побейте, дело сделать надо — заставьте. Только грамоте научите.
Ишан обнадёжил меня.
— Похвально ты поступил, — говорит. — что сына привёл. Кто соль мою вкушал, кто у меня под рукою воспитан, тот пустым человеком не остался. Уви дишь, что выйдет из твоего сына, если я возьмусь за него. Четыре года пройдёт, приходи сюда, его не узнаешь.
Поверил я и полетел домой: на крыльях. Являюсь к жене. Не тужи, говорю, жена. Четыре года потерпим — увидишь, что будет. Близок час, когда ты сама скажешь, ошибся я тогда в покупке или не ошибся.
Вот так оно было, а книга лежала в чувале ещё три с лишним года. Медленно время идёт; стал я думать: наверное, Мурат-джан кое-чему научился. Не терпится, отправился к ишану. И что же я там застал! Сын целый день работает, поручения хозяина и жены его выполняет. Не только грамоте он не научился — диву я дался, как природного ума не лишился мальчик от непосильных трудов. Он увидел меня, со слезами просит-молит:
— Не оставляй меня здесь, отец, забери скорее. Измучил ишан работой, голодом уморил, а грамоте никакой не учит. Сам Акчи-ишан — человек тёмный, он понятия не имеет, что такое грамота.
Я рот зажимаю сыну, запрещаю говорить такие слова. Грешно про ишана говорить, что он тёмный. Постыдись, мол, сынок, ты ещё мал, ум у тебя детский. Он снова настаивает со с левами:
— Акчи-ишан, — говорит, — даже талисман не может написать. Совсем неграмотный. Кто к нему за талисманом приходит, тому он даёт соль, такую же, как у нашей мамы в торбе. Я ничему никогда тут не научусь.
Опять пробую уговорить мальчишку.
— Ты ещё мал, глуп, — говорю, — ты напрасно осуждаешь почтенного человека. Ему весь аул верит, слух о нём далеко разносится как о мудром и многознающем мусульманине. Ты ел три года его хлеб, а теперь говоришь о нём непотребные слова.
Мурат-джан не сдаётся, ещё громче кричит:
— Если не возьмёшь меня с собой, отец, убегу, а здесь не останусь!
Озадачил меня сын. Я совсем расстроился, решил проверить его слова. Заглянул к соседу Акчи-ишана. Так, мол, и так, спрашиваю: как вы полагаете, научит ли ишан моего сына грамоте? Тот, у кого я спрашивал, сосед ишана, простой, скромный был человек. Он объяснил про ишана всё, что знал. Насчёт грамоты, оказалось, прав был Мурат-джан. Ишаи ни читать, ни писать не умел, нигде этому не учился. Но выходило так: хоть и не учён он, а был сильней многих образованных мулл. Сила Акчи-ишана заключалась в могуществе его рода. Весь аул со страхом произносил имена его предков, никто про них дурно не смел говорить, ибо род ишака владел некоей тайной.
— Однажды сотворилось такое чудо, — рассказывал мне сосед ишана. — Один крестьянин украл у деда Акчи-ишана, который тоже был ишаном, вязанку сена. И понёс сено к себе. Придя домой, он никак не мог оторвать от спины вязанку. Позвали сына, и тот ничего не смог сделать. Горюет, раскаивается вор, потащил сено обратно, чтобы оставить его на том месте, где взял. И там ничего не вышло. Целую ночь о грузом он мыкался по аулу и не знал, как избавиться от несчастья. Надо было идти к хозяину, просить прощения. Пришёл с ношей к нему. «Ишан-ага, я совершил недостойный поступок. Целую ночь я носил свой грех на плечах, душа истерзалась раскаянием. Дайте душе прощение, ишан-ага. Видите, до сих пор ваше сено давит на мои плечи. Снимите его!» Ишан простил вину, послал вора туда, где сено было украдено, и там, по его слову, вор освободился от вязанки. Неизвестно, кто был тот крестьянин, но все старики знают про случай с сеном и часто рассказывают о нём. То было с предком, а сам Акчи-ишан — тоже колдун. Он действует через соль. Если он на соль подует и наговор совершит, то у бездетных рождаются дети, а больные исцеляются от болезни.
— Услышав всё это, — продолжал Вельмурат-ага, — я долго думать не стал. Мне не требовалось, чтобы Мурат-джан научился дуть на соль. Взял сына от ишана, отдал в подпаски.
Мальчик подрастал, ему платили за работу. В те годы мы бедно жили и в помощи сына нуждались не меньше, чем в грамоте.
Так проходили месяц за месяцем, год за годом. Пыль поднималась над степью и опять ложилась на землю. Весной мы откочёвывали на новые пастбища, осенью снова возвращались в эту долину. А книга всё лежала в чувале. Иногда, тоскуя, я вытаскивал её и без всякой пользы перелистывал страницы. Я садился, как мулла, книгу держал так же, как и он, со всех сторон к ней прикасался, но ничего не выходило. Только жена сильнее страдала от этого. Она переживала своё горе и опять ворчала. «Как бы мы жили богато, если бы тогда не совершили глупости, — твердила она. — Мы имели бы целый табун породистых верблюдов».
— Но вот наступил светлый день, — продолжал Вельмурат-ага, — в аулы и кочевья пришла советская власть. Явились учителя, принесли с собой книги. В нашем ауле тоже появился учитель. Он оборудовал кибитку под школу, начал собирать детей и взрослых, которые хотели научиться читать. Я так обрадовался учителю, что и сказать нельзя. Думал, его нарочно для меня власть прислала. У нас сперва многие по незнанию сторонились учителя, детей не давали ему, а я с первого дня к нему привязался. Рассказал ему про книгу. Он велел показать её, взял, подержал день-другой и возвратил мне.
— Не прогадал, — говорит, — ты, Вельмурат-ага. У тебя в руках одна из ценнейших туркменских рукописей. Не зря вы с женой мучились из-за неё. Долго она лежала закрытой, теперь немного ждать осталось. Присылайте сына в школу, он научится грамоте, будет читать и писать. У меня он не будет дрова рубить и воду носить, как у ишана, — батрака мне не надо. Ваш мальчик походит в школу положенный срок, потом сядет вот здесь и будет отцу с матерью читать эту книгу. И другие книги найдутся, он вам всё прочтёт, а что потребуется написать — напишет.
Так говорил учитель. Я сразу понял, что слова его не праздные. Отправился я в степь разыскивать отары, где Мурат-джан ходил подпаском, нашёл его, объяснил, что хочу снова отдать к мулле учиться. Выучишься, говорю, прочтёшь нам с матерью драгоценную книгу, которую столько лет мы бережём. Мурат-джан выслушал меня, но идти домой отказался. «Не пойду, говорит, учиться, а муллу с ишаном и видеть не хочу. Теперь в городах и в аулах, говорит, советская власть.
Жена Акчи-ишана больше меня не заставит дрова рубить и воду ей носить». Опять надо было упрашивать и убеждать мальчишку. Пойми, говорю, что мулла, приехавший к нам, именуется учителем. Он школу в кибитке, устроил, многие мальчики, как ты, и даже взрослые люди ходят к нему каждый день, учатся. Про тебя учитель сам сказал: «Пусть Мурат-джан приходит, он у меня в положенный срок научится грамоте». Учитель — не простой мулла, а из тех, кого новая власть специально посылает, чтобы обучать народ по аулам. Ему батраков не надо, и платы никакой он не берёт за свои знания.
Уговорил я Мурат-джана, привёл его аул. Слова учителя целиком сбылись. Он лишних обещаний не давал, чудес не творил, наподобие Акчи-ишана, и на соль не дул. Сын наш, никуда не уходя с глаз наших, помогая матери по дому, незаметно выучился читать и писать. К слову сказать, теперь наш Мурат-джан заведует животноводческой фермой в соседнем районе, — добавил Вельмурат-ага.
Так вот, когда сын постиг грамоту, он достал книгу со дна чувала и прочитал её от начала до конца, И я понял, что книги не на небесах пишутся, что по смыслу они доступны для нашего понимания. В книге оказались даже такие песни, какие мы, пастухи, знавали раньше и иной раз сами пели в степи. Большая часть стихов, как видишь, говорит о добре и зле, о человеческой правде, об отваге людей, когда они защищают свою правду, своё счастье. И я ещё понял, что в тот раз мулла с бородой лопатой, читая книгу, портил её. Он гнусавил, ломая язык, выговаривал слова совсем не по-туркменски. У него был какой-то арабский, что ли, напев. И оказалось, что, покупая книгу, я не понимал даже сотой доли того, что в ней есть. А когда у этого очага книгу прочитал родной сын, не торопясь, по-туркменски, попросту прочитал, то всё раскрылось передо мною по-новому. После того жене моей и всему аулу стало ясно, что Вельмурат не проиграл, выменяв эту книгу на верблюдицу.
Так я избавился от причитаний жены: «Ай, где наша породистая верблюдица», «Ай, как мы ошиблись!» И соседи перестали шутить над моим неудачным торгом.
— Такова история этой рукописи, — закончил Вельмурат-ага. — Теперь ты видишь, добрый юноша, что пришлось нам вытерпеть из-за книги и каков конец всей истории. Кто же, узнав о всех переживаниях нашей семьи, осмелится взять из моих рук это сокровище? Не мудрено, что в ауле каждый ругал бы меня и проклинал, если бы я отдал книгу. Вот она вся тут — читай в своё удовольствие, читай всем, кому она по душе! Но мысль о том, чтобы с ней разлучить, — оставь навсегда.
Время было далеко за полночь, когда мой собеседник закончил рассказ и умолк. Ясно, что, пока старик жив, книгу он не выпустит из своих рук. Дальнейшие уговоры бесполезны. Он не станет и слушать, если я скажу, что в Ашхабаде мы сумели бы размножить эту рукопись, и каждый дайханин у них в ауле мог бы получить такую книгу, что, наконец, взяв теперь у него рукопись, я честно вернул бы её в полной сохранности через два-три месяца. Я понял: говорить всё это старику бесполезно. Никакими уговорами действовать нельзя, когда с книгою столь кровно связана вся его жизнь. Легче будет выпросить у него позволения переписать её.
Мы уже достаточно привыкли друг к другу. Беседа текла непринуждённо. Выбрав удобный момент за чаем, я обратился к нему:
— Вельмурат-ага!
— Слушаю тебя, юноша.
— Не исполните ли вы одной моей просьбы?
— Какие будут просьбы, юноша?
— Если бы вы уступили мне…
— Ай, ай, ай!
Он перебил меня, засмеялся и стал оглаживать бороду обеими руками. Вельмурат-ага не рассердился на сей раз, так как слова мои не принял всерьёз. Он хохотал, довольный собою, смех его был раскатист и громок. Жена подняла голову с той стороны очага, где она уже улеглась спать, и снова спряталась под одеяло. Старику явно льстила моя заинтересованность в книге.
— Нет, не уступлю, дорогой мой друг и гость. Кто такие книги продаёт, тот цены им не знает. Ещё раз скажу: бывают на свете вещи, которые не отдают ни за какую цену.
— Но вам её отдали…
— И проиграли!
Он опять шумно захохотал, по-ребячески радуясь и гордясь своим сокровищем.
— Бывают вещи непродажные, это бесспорно, Вельмурат-ага, — поддержал я его, — но иногда такую вещь можно дать хотя бы на время человеку, которому доверяешь.
Мне хотелось внушить старику мысль, что я от него с пустыми руками не уйду. Мы говорили серьёзно, понимали друг друга вполне, и, наконец, он сжалился надо мной, сказав:
— Добрый юноша и гость мой! Если ты так полюбил мою книгу, сядь здесь у очага и перепиши её.
После его слов в кибитке воцарилась тишина. И за стенами кибитки было тихо, как бывает перед наступлением утра в пустыне. Угли у наших ног давно потухли, остывала зола. За очагом, забившись под одеяло, спала жена Вельмурат-ага. Я понял, что разговор наш на этом должен закончиться.
— Спасибо вам, Вельмурат-ага, — сказал я. — Завтра с утра я сяду переписывать книгу.
Две недели, не разгибаясь, сидел я у очага Вельмурат-ага и переписывал его драгоценную рукопись. Он и сам почти всё время находился со мною. Иногда диктовал по памяти или просто наблюдал за моей работой.
— Читать я научился, а писать, видно, так и не придётся мне самому. Поздно спохватился! — часто приговаривал он, пока я писал.
Старуха угощала нас зелёным чаем, чуреком, иногда приносила пенистый хмельной чал[2]. Мы стали друзьями. Я здесь и жил две недели, к председателю почти не заглядывал.
Стихотворения, хранившиеся сорок лет у Вельмурат-ага, принадлежав перу знаменитого туркменского поэта. Я привёз их в Ашхабад. Учёные добавили и ним много других, собранных по аулам Туркмении. Скоро выйдет в свет большая книга, полный сборник стихов этого поэта. Я жду с нетерпением выхода книги в свет. Возьму в издательстве десять экземпляров и помчусь к моему старику.
— Недаром, видно, переписали мою книгу, где каждое слово стоит верблюдицы с верблюжонком, — скажет мне старик.
Я в свою очередь скажу ему о том, что теперь не один человек и не десять будут читать эту книгу. Весь туркменский народ прочтёт её, а потом переведут её на другие языки, прочтут в Москве, в Ташкенте, на Украине, на Кавказе. Весь советский народ, все культурные люди мира будут владеть драгоценным кладом нашей литературы, рождённым страданиями и мужеством туркмен, их любовью к свободе.
Может быть, старик сам с ещё большей страстью, с более глубоким пониманием перечитает возвращённую ему книгу. Кто знает, возможно, он сам предложит мне взять старинную рукопись, которую так долго хранил на дне коврового чувала. Чудесная рукопись! Она содержит гениальные произведения, положившие начало туркменской классической литературе — стихи Махтумкули.
1938
Перевод А.Аборского
Бекге Пурлиев
На скачках
Перед началом скачек на ипподроме оживлённо. Шум, разговоры, в середине длинных рядов скамеек под навесом играет духовой оркестр. Любители скачек обмениваются мнениями, оценивают коней, которых внизу водят и проезжают, готовя к заездам. Особенно шумно в первом ряду, где разместилась группа мальчишек.
— Интересно, какая же из них обгонит? — спрашивает смуглый паренёк в расшитой тюбетейке и рубахе небесного цвета.
— По-моему, вон тот, буланый, возьмёт. Ну и конь, прямо, как огонь!.. Он обязательно возьмёт! — воскликнул другой мальчик.
— Это же сын Тарлана, ребята. Вот увидите его на кругу, — неожиданно вмешался в разговор сидевший во втором ряду, сразу за мальчиками, седобородый красивый дайханин с живыми глазами, одетый в просторный халат и пышную чёрную папаху.
— Неужели? — переспросил мальчик, восхищавшийся буланым жеребчиком. — Так против него ни един конь не устоим!
— Ай, вечно ты преувеличиваешь! — сказал его сосед, белолицый носатый Ораз.
— Нет, насчёт старого Тарлана тут спорить не приходится, — опять вмешался старик, сидевший позади. — А этот конь, — он показал на буланого жеребца, которого в это время вели мимо них на поводу, — единственный из потомков Тарлана. Мы ему имя отца дали. Он, гордость наша, чуть не пропал.
Все мальчики, как по команде, оглянулись на дайханина.
Тот вынул из кармана своего серого халата кисет, расшитый ковровым узором, скрутил цигарку.
— Вы не слыхали про Абды? Вот такой же, как вы, паренёк, из нашего колхоза, сын кузнеца Мереда. Пионер. Геройский поступок совершил! В огонь не побоялся броситься!
Ребята и взрослые, сидевшие поблизости, внимательно слушали старика. Кто-то, поздоровавшись и назвав его по имени — Кандым-ага, — пересел поближе.
— Да, случилось-то это осенью, без малого три года назад. Ветрено было, погода такая, что с души воротит. Ветер порывистый насквозь так и пронизывает. Я отлучился домой пообедать. А в тот день Абды прямо из школы отправился к нам на конюшню. Там один племенной жеребёнок стоял — остальные на пастбище были. Абды и шёл его проведать. Жеребёнок вроде под его опекой считался, или, как говорят, подшефный его был. Идёт он и вдруг видит: горит конюшня. Он — бегом, а там уже деревянные переборки занялись и наверху стропила захватывает, вот-вот крыша упадёт. Вбежал он в конюшню, туда-сюда мечется, хочет пробиться вперёд — дым душит. И слышит Абды: Тарлан кидается во все стороны, выйти не может. Такой жеребёнок давно бы, конечно, сообразил, как выйти, да привязан он был крепко. Вот Абды кое-как подбежал к нему, вынул нож, верёвку перерезал.
Конь кинулся к свету и нечаянно парня-то, спасителя своего, грудью задел и сбил. А там и доски с огнём валятся на него, и камышовая крыша уже догорает, одни стропила торчат.
Я из дома дым заметил, побежал. Издали вижу — Тарлан, как мотылёк, выпорхнул из горящей конюшни и кинулся с испуга прямо в степь, только копыта мелькают. Конюшня полыхает вовсю. Подбегаю, и тут прямо из пламени на меня выскакивает Абды. Чуть сердце у меня не разорвалось от ужаса. Смотрю, рубаха обгорела, волосы местами опалённые, а спина такая красная, будто кожу с парня сдирали. Смотреть страшно. Хочу взять его на руки, к доктору нести, а он говорит: «Не надо, Камдым-ага, сам пойду». Я не послушал его, взял поосторожней и — в больницу. Утешаю: «Ничего, ничего, мол, поправишься, подживёт», а у самого слёзы из глаз. Вот она и больница. Издали кричу: «Доктор, доктор, бросьте всё, парню помочь надо!»
Велят класть его на стол лицом вниз. Спина-то, значит, сплошь вся обгорела. Доктор осмотрел ожог и что-то помощнице своей говорит, а я уже в другой комнате нахожусь, не мешаю им, только в дверь заглядываю. А Абды руки разметал, вот так, будто обнял стол, голову набок держит, глаза крепко зажмурил, и зубы стиснул. Что вы думаете, лежит там и не плачет, а мне глаза так и застилает, удержаться не могу.
Кандым-ага пропустил сквозь пальцы свою густую бороду, помедлил немного и стал прикуривать потухшую папиросу.
— Из больницы я, конечно, сразу в кузницу, к его отцу, — продолжал он. — Прихожу, а Меред раскалённую полосу железа из горна только вытащил, стучат по ней с молотобойцем, и на меня не глядят, «Мастер, кричу, оставь железо, слушай, беда, мастер!» А он стучит, не обращает внимания. Потом, как посмотрел на меня, молоток уронил из рук: всё у меня, видно, на лице написано было. «Абды, говорю, твой Абды»… — а сказать толком сил не хватает. Наконец растолковал ему, и мы в больницу.
Накинули на нас с Мередом белые халаты. Доктор помедлил немного, стоит ли, дескать, беспокоить больного, но пустил. Абды, как увидел нас, лицо закрыл руками и заплакал навзрыд. Отец — слова не может сказать. «В огне горел ты, Абды, — не плакал, — говорю я ему, — доктор операцию делал — ни ввука не слышали от тебя, а теперь, видно, раны разболелись?» «Нет, ничего не болит, ничего не болит у меня», — говорит Абды, а сам на отца глядит, хочет видно, чтобы отец не очень убивался, да чтобы мать дома, как узнает, меньше плакала. Ну, я вижу, парню мужества не занимать, самого боль нестерпимая мучит, а он слёзы вытер и нас ещё спрашивает про жеребёнка. «Как, говорит, Тарлан, выживет ли?»
— А Тарлан, — мельком взглянув на беговую дорожку перед трибуной, закончил Кандым-ага, — я полагаю, не подведёт он нас сегодня. Правда, первый раз мы его сюда, на областные соревнования вывели, но надеемся: через огонь прошёл!..
Рассказчик замолк и, высоко подняв голову, устремил взгляд на край ипподрома, куда выезжали к началу заезда несколько всадников. Мальчики всё продолжали смотреть на старика, словно ожидая, что он что-то ещё скажет им про Абды и Тарлана.
Но старик вытащил из кармана свой кисет и, не сводя глаз с коней, стал быстро сыпать табак в бумажку, рассыпая его по полам халата.
— Дедушка, а Абды выздоровел? — спросил мальчик в голубой рубахе. Но Кандым-ага не отвечал и не слышал, о чём его спрашивали.
Наверху зазвонил колокол, на поле взмахнули флажком, начался заезд.
Пыль взвилась за конями, они во весь опор промчались по кругу.
— Ого, а вороной-то вороной! Впереди пошёл! — закричали ребята.
— Это Карлавач, наша красавица Карлавач. Честное слово, картина, а не лошадь! А ну, Карлавач! — громко стал выкрикивать худощавый дайханин — старик с желтоватой бородкой.
Часто затягиваясь дымом папиросы, ссутулившись, Кандым-ага сидел молча. Тарлан никак не выделялся из бегущей кучки пятёрки лошадей. Все они неслись вихрем, почти голова в голову. И тут желтобородый опять закричал…
— Зря шумишь, эй, сосед, — не стерпев, осадил его Кандым-ага. — Сказано, кошка быстра только до сеновала.
Желтобородый ничего не слышал, кроме своего голоса, и продолжал выкрикивать слова одобрения своей любимой лошади, но тут из первого ряда звонко раздалось:
— А ну, глядите — теперь Тарлан нажимает!
— Вот пошёл, сейчас он её догонит.
— Ой, ой, сейчас эту Карлавач с пылью смешает! — кричали дружно ребята: все они явно держали сторону буланого.
Поделиться книгой: