Помоги проекту - поделись книгой:
— Помогите, — сказал Мерфи.
Пробудившись от грез, Селия принялась за дело и оказала ему всяческую помощь, какая известна завзятой участнице скаутского движения. Когда она уже больше ничего не могла придумать, она вытащила Мерфи из угла, подсунула под него кресло-качалку, вывалила его на кровать, уложила пристойно, прикрыла простыней и села рядом. Следующий ход был его.
— Кто вы? — сказал Мерфи.
Селия назвалась. Не в состоянии поверить своим ушам, Мерфи открыл глаза. Проступающие из хаоса любимые черты были тем лицом на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы, о которой так возвышенно говорил Нири. Он закрыл глаза и открыл объятия. Она опустилась наискось на его грудь, их головы покоились на подушке рядом, только смотрели в разные стороны, его пальцы перебирали ее желтые волосы. Это было то короткое замыкание, которого столь истово желал Нири, когда гаснет слепящее пламя бегства и преследования.
Утром Мерфи простым языком изложил, как очутился в таком необыкновенном положении. Не успел он забыться в кресле сном, хотя сон тут едва ли подходящее слово, как у него начался сердечный приступ. Когда это случалось в то время, как он лежал в кровати, в девяти случаях из десяти его усилия побороть приступ заканчивались тем, что он приземлялся на пол. Ничего поэтому удивительного, учитывая его связанное состояние, что на этот раз они привели к тому, что в результате вся махина перевернулась вверх дном.
— Но кто тебя привязал? — сказала Селия.
Она не имела понятия об этом виде отдохновения, предаваться которому Мерфи не ощущал надобности в ее присутствии. Теперь он честно описал его ей во всех уникальных подробностях.
— У меня как раз и был приступ, когда ты позвонила, — сказал он.
Не имела она понятия и о его сердечных приступах, которые не беспокоили его в ее присутствии. Теперь он рассказал о них все, не утаив ничего, что могло бы внушить ей тревогу.
— Так что видишь, — сказал он, — какая разница, когда ты со мной.
Селия отвернулась к окну. По небу быстро неслись облака. Мистер Келли, верно, будет вопить от радости.
— Моя сумка на полу с твоей стороны, — сказала она.
От падения на площадке разбилось вставленное в клапан сумочки зеркало. Селия подавила крик, отвернулась в другую сторону и протянула ему большой черный конверт с надписью разноцветными буквами.
— Что ты велел мне достать, — сказала она.
Она почувствовала, как он взял конверт. Когда по прошествии некоторого времени он все еще не заговорил и не шелохнулся, она повернулась лицом к нему посмотреть, что не так. Цвет (желтый) отхлынул от его лица, оно стало землистым. Бледная струйка крови, изрисовавшая его челюсть, служила демонстрацией этого отлива. Он заставил ее еще немного подождать, а затем проговорил незнакомым ей голосом:
— Мой смертный приговор. Спасибо.
Ей показалось, что просто на праздного лентяя перспектива занятости не подействовала бы подобным образом.
— Маленькая булла о моем отлучении, — сказал он, — скрепленная не свинцом, а плевком самозваного предсказателя. Благодарствую.
Скрепя сердце, Селия протянула ему заколку. Внутреннее чутье подсказывало Мерфи, что обойтись с этим требованием следовало так, как он поступал с теми, что сыпались на него дождем в ту пору, когда он располагал доходом, а именно: открыть его, подержав над паром, поизумляться его экстравагантности и вернуть нераспечатанным. Но тогда получатель не лежал с ним рядом в постели.
— Почему в черном конверте, — сказала она, — и с разноцветными буквами?
— Потому что Меркурий, — сказал Мерфи, — бог воров, планета
В момент рождения Козерог находился в четырех градусах восхождения; главные черты — Душа, Эмоциональность, Яснослышание и Молчание. Редкий ум превосходит по составу ум рожденного под этим знаком.
Луна в двадцати трех градусах склонения в созвездии Змеи дает великую Магическую Силу Глаза, воздействию которой легко поддаются душевнобольные. Избегайте измождения посредством речи. Выраженная мощная Любвеобильная натура, редко подозревающая непристойность, со склонностью к Чистоте. Опасность Припадков при преобладании Чувственности.
Марс, только что закатившийся на востоке, означает огромное желание заняться каким-то делом, однако же нет. Известны случаи, когда лица с подобной характеристикой выражали желание находиться одновременно в двух местах.
Может испытывать Сожаления в период ухудшения Здоровья. Может быть назван законопослушной персоной с великолепной наружностью. Следует избегать лекарств и предаваться Гармонии. Следует проявлять великую осторожность, имея дело с издателями, четвероногими и тропическими болотами, поскольку таковое может закончиться к невыгоде рожденного под этим знаком.
Меркурий в полуторном склонении с Анаретой[7] имеет исключительно пагубное воздействие и будет немало содействовать подрыву Успеха на вершине Славы, что может испортить перспективы Козерога на будущее.
Сдвиг Луны по фазе на 90° к Солнечному Диску отрицательно воздействует на Хайлег[8]. Созвездие Гершеля в Водолее останавливает Воду, и он должен этого остерегаться. Нептун и Венера в созвездии Тельца означают или среднеразвитые отношения с Женщинами или же низкого органического свойства. В качестве Подруг или в Матримониальных целях в пару рекомендуются рожденные под огненной триадой, когда Стрелец допускает маленькую семью.
Что касается Карьеры, рожденный под этим знаком будет вдохновлять и вести как посредник, распространитель, сыщик, смотритель, пионер или, если возможно, землепроходец; его девиз в бизнесе — большие прибыли и быстрый оборот.
Рожденный под этим знаком должен остерегаться воспаления почек, сопровождаемого повышением давления, и базедовой болезни, а также болей в шее и ногах.
Счастливые Камни. Аметист и Бриллиант. Козерогу следует их носить для обеспечения успеха.
Счастливые Цвета. Лимонный. Для отвращения Несчастья его следы должны присутствовать в облачении, а также капельку проглядывать в отделке дома.
Счастливые Дни. Воскресенье. Для достижения максимального Успеха Козерогу следует предпринимать новые начинания.
Счастливые Числа. 4. Козерогу следует начинать новые дела, поскольку в этом как раз и состоит разница между Успехом и Несчастьем.
Счастливые Годы. 1936 и 1990. Удачные и благоприятные, хотя и не обходящиеся без несчастий и сглазов.
— Как бы там ни было, — сказал Мерфи, к которому вернулась его желтизна, возродившаяся после таких прогнозов, — Пандит Сук никогда не сотворил ничего лучшего.
— Можешь ты теперь работать после таких предсказаний? — сказала Селия.
— Конечно, могу, — сказал Мерфи. — В первое же четвертое число, которое придется на воскресенье 1936 года, я начинаю. Надену свои драгоценности и пошел — смотрительствовать, вести сыск, проходить сквозь землю, пионерствовать, распространять или сутенерствовать — какой представится случай.
— А до тех пор? — сказала Селия.
— А до тех пор, — сказал Мерфи, — я просто должен держать ухо востро и следить за припадками, издателями, четвероногими, счастливым камнем, воспалением по…
Она издала крик отчаяния, истошный, покуда он продолжался, а когда прекратился и затих, совершенно детский.
— Как можно быть таким дураком и скотиной, — сказала она, не снисходя до того, чтобы докончить фразу.
— Но, клянусь Богом, ты, конечно, не хотела бы, — сказал Мерфи, — чтобы я пошел против своей диаграммы.
— Дурак и скотина, — сказала она.
— Это, конечно, довольно сурово, — сказал Мерфи.
— Ты велишь мне достать тебе это… это…
— Свод сдерживающих стимулов, — сказал Мерфи.
— Чтобы мы могли быть вместе, а потом берешь и обращаешь его… его в…
— Постановление о расторжении, — сказал Мерфи. Редкий ум превосходит по составу ум рожденного под этим знаком.
Селия открыла рот для продолжения, но закрыла без оного. Вскинув руки в том самом жесте, который был так загублен Нири при мысли о мисс Дуайер, она, по заключению Мерфи, завершила его вполне законным образом, уронив их так, что они вернулись в исходное положение. Теперь у нее не было никого, кроме, возможно, мистера Келли. Она вновь открыла и закрыла рот, затем принялась медленно готовиться к уходу.
— Ты не уйдешь, — сказал Мерфи.
— Прежде, чем меня выдворят.
— Но что хорошего уйти только телом? — сказал Мерфи, сообщив тем самым разговору оборот, направивший его в русло в пределах ее возможностей.
— Ты слишком скромничаешь, — сказала она.
— Ах, давай не будем препираться, — сказал Мерфи, — пускай, по крайней мере, никто не скажет, что мы препирались.
— Я ухожу наилучшим образом, каким могу, — сказала она, — точно так же, как ушла в прошлый раз.
Оно и в самом деле смахивало на то, что она уходит, при теперешней быстроте действий она уйдет минут через двадцать, через полчаса. Она уже принялась за свое лицо.
— Я не вернусь, — сказала она. — И не стану распечатывать твоих писем. Я сменю квартал.
Убежденная, что он ожесточился сердцем и позволит ей уйти, она не торопилась.
— Я буду сожалеть, что повстречалась с тобой, — сказала она.
— Повстречалась со мной! — сказал Мерфи. — Повстречалась — это великолепно.
Он решил, что благоразумнее не капитулировать, покуда не станет ясно, что она не станет. А тем временем, как насчет небольшого взрыва. Вреда не будет, а польза, возможно. На самом деле он не чувствовал себя готовым к нему, зная, что задолго до конца будет жалеть, что начал. Но все же это было, пожалуй, лучше, чем лежать и молчать, глядя, как она облизывает губы, и ждать. Он сделал выпад.
— От этой любви по совместительству у меня уже шея распухла.
— А не ноги? — сказала Селия.
— Ты любишь что? — сказал Мерфи. — Меня, какой я есть. Ты можешь хотеть того, чего не существует, но ты не можешь этого любить. — Это прошло у Мерфи отлично. — Для чего тогда ты лезешь из кожи, чтобы переделать меня? Чтобы тебе не надо было больше меня любить, — тут его голос поднялся до такой ноты, которая делала ему честь, — чтобы над тобой не висел приговор любить меня, чтобы ты получила увольнительную от любви ко мне. — Он стремился ясно выразить свою мысль. — Все женщины одинаковы, до черта одинаковы, вы не можете любить, сходите с дистанции, единственное чувство, какое вы способны вынести, это когда вас щупают, вы не можете любить и пяти минут, чтобы не захотеть покончить с любовью с помощью пащенков и чертова домашнего хозяйства. Боже мой, как я ненавижу Венеру-кухарку и ее секс а-ля сосиски с пюре.
Селия спустила ногу на пол.
— Избегайте измождения посредством речи, — сказала она.
— Я хотел тебя изменить? Я приставал к тебе насчет того, чтобы ты занялась вещами, которые тебе несвойственны, и бросила то, чем ты занимаешься? Какое мне может быть дело до того, что ты ДЕЛАЕШЬ?
— Я есть то, что я делаю, — сказала Селия.
— Нет, — сказал Мерфи. — Ты делаешь то, что ты есть, ты делаешь часть того, что ты есть, ты претерпеваешь жуткое истечение своего бытия в делание. — Он захныкал детским голосом: «Я ни маагла ничево пааделать, мааа-маа». Такое вот делание. Неизбежное и нудное.
Теперь Селия уже сидела совсем на краю кровати, спиной к нему, быстренько обрабатывая чертовы пальцы на ногах.
— Я всякой ерунды наслышалась, — сказала она, не удосуживаясь докончить фразу.
— Послушай еще немножко, — сказал Мерфи, — а потом я смолкаю. Если бы мне пришлось решать, что ты есть, исходя из того, что ты делаешь, ты могла бы убираться отсюда сейчас же — скатертью дорога. Сначала ты изводишь меня, заставляя сдаться исключительно на твоих условиях за вычетом прорицателя, потом — не желаешь им следовать. Договорились, что я поступаю в зубодробильню работы согласно предсказаниям светил Профессора Сука; потом, когда я не желаю идти против них, ты намереваешься бросить меня. Так-то ты соблюдаешь соглашение? Что еще я могу сделать?
Он закрыл глаза и откинулся на подушку. Не в его привычках было выступать в свою защиту. Он не нуждался в напоминаниях, что атеист, осмеивающий божество, поступает не безрассуднее, чем Мерфи, когда он защищает свой путь бездействия. Вот что делала с ним его страсть к Селии, а также весьма странное ощущение, что он не должен сдаваться, по крайней мере без видимости сопротивления. Сей седой реликт времен орехов, мячей и воробьев его самого привел в изумление. Умереть, сражаясь, было полной антитезой всего его образа жизни, веры и намерений.
Он услышал, что она встала и прошла к окну, потом вернулась назад и стала в ногах кровати. Он не только что не открыл глаз, как бы не так, но еще и щеки втянул. Может, она подвержена чувству сострадания?
— Я скажу тебе, что еще ты можешь сделать, — сказала она. — Ты можешь вылезти из кровати, привести себя в пристойный вид и выйти на улицу поискать работу.
Нежная страсть. Вся желтизна вновь отхлынула от лица Мерфи.
— На улицу! — пробормотал он. — Отче, прости ее.
Он услышал, как она пошла к двери.
— Ни малейшего понятия, — бормотал он, — о том, что значат ее слова. Не более представления о том, что из них вытекает, чем у попугая об изрекаемых им непристойностях.
Поскольку он, казалось, мог еще довольно долго так бормотать и изумляться сам с собой, Селия попрощалась и открыла дверь.
— Ты не соображаешь, что говоришь, — сказал Мерфи. — Позволь, я скажу тебе, что ты говоришь. Закрой дверь.
Селия затворила дверь, но ее рука по-прежнему лежала на ручке.
— Сядь на кровать, — сказал Мерфи.
— Нет, — сказала Селия.
— Я не могу говорить в пространство, — сказал Мерфи, — моя четвертая главная черта — молчание. Сядь на кровать.
Тон был такой, какой избирают эксгибиционисты для своего последнего слова на земле. Селия села на кровать. Он открыл глаза, холодные и неподвижные, как у чайки, и великой магической силой погрузил их лучи в ее глаза, более зеленые, чем он когда-либо их видел, и более беспомощные, чем он когда-либо видел у кого бы то ни было.
— Что я имею теперь? — сказал он. — Определяю. Тебя, мое тело и мой разум. — Он остановился, чтобы эта чудовищная предпосылка была допущена. Селия оставалась неколебимой; возможно, у нее больше никогда не будет случая допустить что-то с его стороны. — В геенне меркантилизма, — сказал он, — куда влекут меня твои слова, пропадет одно из них, или два, или все. Если ты, то только ты; если мое тело — тогда ты тоже; если мой разум — тогда все. Что теперь?
Она беспомощно смотрела на него. Он, казалось, говорил серьезно. Но он, казалось, говорил серьезно, и когда сказал, что наденет свои бриллианты, и про лимонный цвет и про — и так далее. Она чувствовала себя, как часто чувствовала себя с Мерфи, облитой словами, омертвевавшими, как только они произносились: каждое слово зачеркивалось следующим прежде, чем успевало сложиться в какой-то смысл, так что в конце концов она не знала, что было сказано. Это походило на трудную музыку, которую слышишь впервые.
— Ты все перевертываешь, — сказала она. — Работа ничего этого не значит. Совсем не обязательно.
— Тогда все остается без изменений? — сказал Мерфи. — Или я делаю то, что ты хочешь, или ты уходишь. Так, что ли?
Она попыталась встать, он прижал ее запястья.
— Отпусти меня, — сказала Селия.
— Так? — сказал Мерфи.
— Отпусти меня, — сказала Селия.
Он отпустил. Она встала и пошла к окну. Небо, холодное, ясное, исполненное движения, было бальзамом для ее глаз, так как напомнило об Ирландии.
— Да или нет? — сказал Мерфи. — Вечная тавтология.
— Да, — сказала Селия. — Теперь ты ненавидишь меня.
Поделиться книгой: