Всё мало их, сочащихся сквозь пальцы и вообще. Любви учить учащихся продажности — вотще.

* * *

Я помню впечатленье первое, когда увидел эту стерву я. Она, с тяжелым подбородком, и с пухлой талией короткой, белела блядскою улыбкой, и представлялась мне голубкой, которой в этой жизни зыбкой без пестика печально, ступке. И потому она готова скакать на мне, как та Годива, но эта телом, как корова, и для меня сие не диво. То бабою Ягою в ступе или на курьих ножках в срубе, она пыхтела самоваром, опорожняясь самосвалом. Всю это было много позже, когда я годик с неё пожил. А до того дрянного времени ей не хватало только семени, которым я был переполнен, как исполин, который болен летальной жаждой разрушенья, летевший в бездну размноженья.

* * *

Человек, предельно юный, без надежды на успех, он пускал на женщин слюни, гладя их курчавый мех. Он стареть не собирался, он по-прежнему желал, чтобы в небе оперялся облаков девятый вал. Одержимый воздержаньем, всяк противен был ему. Заполнял он звучным ржаньем недоступное уму. Ошарашенные люди обходили стороной. Ну, а он, пуская слюни, пел привет стране родной, потому что языкастым он был только для страны, где читательские касты интеллектом не дурны. Так и жил он, незаметно перекрикнув океан, с бурями аплодисментов. Бурю выдержал стакан.

* * *

Я не спрошу: «За что?», Но я спрошу: «Зачем?», когда мой Бог сочтет, что время мне врачей созвать вокруг себя консилиумом силы, что с жадностью собак за мясо укусили. Cпрошу: «Какой же смысл в дурных переживаньях, застопоривших мысль, замедливших жеванье?» И мне откроет Бог, не истину, а суть, где я в бараний рог хоть скручен, но не жуть мной овладеет — нет! а радость оттого, что мною мир воспет, звенящий тетивой Амура, что не Бог, а богочеловечек, народы между ног позором изувечил. Бог оживил меня до самой смерти дальней, и не залил огня в священном храме спальни.

* * *

К любой мне хочется прилипнуть или прильнуть, или прилечь, снять кружевную пелерину с безумных бёдер, с гордых плеч. Как грустно мне, что недоступно мне ваших бёдер большинство, что брать вас силою — подсудно, что грех в вас видеть Божество. Без ваших жизней междустрочных, без ваших маленьких смертей ни жизни мне, ни смерти. Точно как вам — ни крови, ни детей.

* * *

Меня пизда волнует больше смерти, наверно потому, что в ней и жизнь, и смерть. Она мой облик метит и миру кажет, крикнув, покажись! И я послушно строчками являюсь, а в них — она, властительница дум. Нет, не в ногах, я между ног валяюсь вымаливая крупный план их, zoom.

* * *

Хоть Бога правота неоспорима, но как подчас печальна правота разлуки с той, что прячется незримо, до времени, пониже живота. О, как она была прекрасна и влажна, как жаждала меня, как восторгалась! Её хозяйка восседала так важна, в самовлюбленном ритме возгоралась. Ты взгляд не отводила, ты светила в ночи знакомства нашего луной, которая приливом нас сводила которая за губы нас схватила и намертво их склеила слюной. Но ты не пожелала продолженья, лишь запах твой заночевал со мной. Любовный пир я кончил пораженьем. С победой, Пирр! Спи мирно под луной.

* * *

Сколько мужчин у тебя за спиной слитно пристраивались и сновали, снова тебя растравляя на вой, тело в покое не оставляли? Ты же лежала и видела сон, глупый такой, но ужасно приятный, я колыхался с тобой в унисон, и от тебя свою счастье не прятал там, у тебя за спиной. Глаз за глаз взглядом держался, следя за подъёмом нашим, вскарабкавшимся на оргазм. Но оказалось виденье подъёбом.

* * *

Ты на мне прискакала к оргазму и свалилась в объятья мои. Подытожив последнюю спазму, ты призналась мне в вечной любви. Я тебя понимал — наслажденье открывает нам вечности вид. И коль мы ей пошли в услуженье, стать с ней схожею страсть норовит.

* * *

Жизнь идет умирающе от пизды до пизды. И народ, суть марающий, расставляет посты, чтоб замолк утопающий. Чтоб пока не почил, жизнь прошла подобающе незаметно почти.

* * *

Я с ней совокупился только раз, но и его достаточно мне было, чтобы влюбиться в вызванный экстаз, которым нас обоих затопило. Без преувеличений — это чудо, что с нами неожиданно стряслось. Я чувствовал, что я в тебе покуда, привычный мир пускается в разнос. Ты жадная, на мне, желанью угождая, перемещалась медленно и вскользь, я, своему оргазму мыслью угрожая, отпугивал его, пока не полилось твою взыванье к Богу, в благодарность за полное забвение стыда, пристыженного за его коварность, исчезнувшего в спазмах без следа.

* * *

Она принадлежала мне, как миг, который длился крохотную вечность. Она ушла, как жизнь, и напрямик мне показала вечности увечность. Свершившейся мечтой ты, голая, была, ты — всё, что я желал в тот миг необычайный. Хоть миг исчез, я вне его пылал, всю той же силой страсти изначальной. Мы разомкнулись, чудеса познав, мы разошлись, распались на частицы. Но в каждой, что твоя, посеян мой состав, и миг придет, и вновь он воспалится. И ты объявишься, появишься извне и обоймёшь меня своим пространством. И миг, сродни той вечности во мне, заставит к жизни отнестись пристрастно.

* * *

Я на участке круга, где любовь уже прошла, ещё не возродилась. Приду в кафе, где мы договорились считать друг друга за большой улов. О дне соитья мы не торговались сегодня? — предлагаю. — По рукам. Цена — любовь. Мы лишь по ней сверялись. И прибыль поделили пополам. Да, прибыло полку твоих любовников, а мой гарем украсился тобой. Но не надолго — полк твоих разбойников, в моем гареме учинил разбой. И ты теперь с каким-то быстро скачешь по кругу, на участке торжества, и я пишу о том, как много значишь ты для меня, а я — для Божества.

* * *

Прожиточный минимум женщин сумел для себя раздобыть. Среди развороченных трещин мне печь удалось растопить. Всем телом я к ним прижимался, и жаром я дрожь усмирял. Надолго я к ним приживался и время по счастью сверял. Я еле держался на грани своих безобидных страстей, и было обидно от дряни, ложащейся рядом в постель. Поэзии производитель! Мечтания провозгласи! О женщина, пиздоноситель, ты к Богу меня вознеси.

* * *

Увидев хуй, пизда пускает слюни. Пизду узрев, навытяжку встал хуй честь отдаёт — к чему она? Как плюнет и разотрет. А ты губами жуй, двупарными, моё парное семя, пропитывайся им до мутных глаз, в которых приостановилось время, и вдруг забилось судорогой в нас.

* * *

Слюнявая пизда губами шамкала, беззубая, заглатывала хуй, и туфлями домашними прошаркала, стремясь к биде бахчисарайских струй. Исторгнув семя с кровью — наш роман такой она пришлёпала в мою кровать, и снова начала вертеть романтикой, грозя, коль не женюсь, роман прервать.

* * *

Я со страху убежал в литературу, чтоб ни-ни, не растлевать и не насиловать так алкаш хватает в обе политуру, коль поллитра под рукою нет — Россия ведь. Как любой поэт, от мира в омерзеньи, я свой дом из карт, из дам одних, сколачивал. В нём они в ночных рубашках бумазейных на диванах возлежат, свернув калачиком телеса различных видов и размеров, я ж хмелел то от одной, а то от нескольких. Глядь — и нет во мне порывов-изуверов, а зато в литературу по хуй влез-таки.

* * *

Ждал женщину, вернее, поджидал должна была явиться ниоткуда. Меня влекла великая нужда, которая явилась, как причуда. По-прежнему во мне горела блажь, без имени, но все-таки родная. Воспоминаний вычурный коллаж и кровь текущая из женщины, парная преследовали только наяву. Во сне же — никогда не докучали, и в море женщин я держался на плаву, хоть волны запах бездны источали.

* * *

Я встретил женщину, что некогда ебал, она, естественно, с другим стояла. Я ей рукой махнул, она мне свой оскал в ответ продемонстрировала вяло. Она меня в те дни не захотела вдруг, и я не докучал с тех пор ей больше, но долю львиную писательских потуг я посвящал лишь ей. И похоть облапошил, в текст спроецировав. Роскошная пизда её уже моей мечты не занимала. А ведь была сия задача не проста, достичь сего в любви — совсем не мало.

* * *

Она сидела напротив, будучи женой другого. Я не растворялся в народе, счастливом от вина дармового. Она сидела, раздвинув ноги, между которыми были брюки. Я утешал себя, что в итоге, я доберусь до её подруги, у которой были дырявые джинсы, а из дырки сияла ляжка. Нет опьяненья сильнее в жизни, когда от женщины мне поблажка.

* * *

Я тебя держу за пизду рукой, и влагой пропитаны губы, как губка, я в печи её шевелю кочергой а угли очей прикрывает юбка, задранная. Вот она, зарубка. Здесь меж стволами, бесценный клад, подрагоценней медали, кубка, с ним не в тягость любая кладь долга, ответственности, поступка. Я тебя за пизду держу — без неё я тебя прогнал бы иль уничтожил. У неё мы добро и зло познаем, жизни множим и жизнь итожим.

* * *

Делов-то — ноги развести, ты на таблетках, я — здоровый, ан нет — препоны возвести не преминула — взор суровый. Ведь самый страшный твой ущерб, который понести не хочешь, что возбудишься ты вотще, что в первый раз со мной не кончишь. Но ведь последует второй, потом без промедлений третий, а уж тогда оргазм горой взойдет и вознесет над твердью. Но ты хватаешься за ложь, она суть в трусики оденет. Ты потому мне не даюшь, что жаждешь времени иль денег. Делов-то — ноги развести, но нет — на хуй заводят дело, коль смог он выгодно расти, пускают в дело, то есть, в тело. Залог раскрытых ног не страсть, а вычисления рассудка. И греет тело у костра в холодном Риме проститутка.

* * *

Вот тебе и конец любви, адреналин так упал в крови, что отослал тебя с глаз долой, чтобы не спать с твоей мордой злой.