— Я стрелял, пока мог, — спокойно ответил Доминик.

Это признание было излишним, ибо он был черен от пороха, весь в поту и испачкан каплями крови, просочившейся из ссадины на плече.

— Хорошо, — повторил офицер. — Через два часа вы будете расстреляны.

Франсуаза даже не вскрикнула. Она сложила руки и подняла их в немом отчаянии. Офицер заметил это движение. Двое солдат увели Доминика в соседнюю комнату, где им было приказано стеречь его. У девушки подкосились ноги, она опустилась на стул; она не могла плакать, она задыхалась. А офицер все смотрел на нее и в конце концов обратился к ней.

— Этот парень — ваш брат? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Офицер стоял все так же невозмутимо, не улыбаясь. Потом, помолчав, спросил:

— Он давно тут живет?

Девушка, опять-таки кивком, отвечала: «да».

— Значит, он должен прекрасно знать соседние леса? На этот раз она заговорила.

— Да, сударь, — промолвила она, смотря на него с некоторым удивлением.

Пруссак ничего не добавил, а повернулся на каблуках и потребовал, чтобы к нему привели сельского мэра. Франсуаза встала, и легкий румянец покрыл ее лицо: ей показалось, что она поняла смысл этих расспросов, и надежда вернулась к ней. Она сама побежала за отцом.

Как только прекратилась перестрелка, дядюшка Мерлье проворно спустился на деревянную галлерейку, чтобы осмотреть колесо. Он обожал дочь, он питал крепкую дружбу к Доминику, своему будущему зятю, но и мельничное колесо занимало немалое место в его сердце. Раз ребятишки, как он их называл, вышли из перепалки целы и невредимы, он подумал о другой своей привязанности, а эта-то пострадала значительно. И, склонясь над большим деревянным остовом колеса, он с озабоченным видом изучал его раны. Пять лопастей были раскрошены в щепки, основная часть была изрешечена пулями. Мельник совал пальцы в пробитые отверстия, чтобы измерить их глубину; он обдумывал, каким образом можно будет поправить эти повреждения. Он уже заделывал пробоины обломками и мхом, когда за ним пришла Франсуаза.

— Отец, — сказала она, — они вас требуют.

И она расплакалась, передавая ему все, что только что услышала. Дядюшка Мерлье покачал головой. Так людей не расстреливают. Надо разобраться. И он вернулся на мельницу с обычным молчаливым и спокойным видом. Когда офицер потребовал у него провианта для солдат, он ответил, что рокрёзские жители к грубому обращению не привыкли и что от них ничего не добиться насилием. Он взялся все устроить, но при условии, что будет действовать один. Сначала офицера, казалось, рассердил этот спокойный тон; потом он уступил, поддавшись кратким и точным доводам старика. Он даже окликнул его, чтобы спросить:

— Как у вас называются эти леса, вон там, напротив?

— Совальскими.

— А как далеко они простираются?

Мельник пристально посмотрел на него.

— Не знаю, — ответил он.

И ушел. Час спустя потребованная офицером контрибуция съестными припасами и деньгами лежала на мельничном дворе. Смеркалось. Франсуаза с тревогой следила за действиями солдат. Она не отходила от комнаты, где был заперт Доминик. Часов в семь девушка пережила смертельную тревогу: она увидела, как офицер вошел к пленнику, и в течение четверти часа слышала их голоса, которые постепенно все повышались. На мгновение офицер появился на пороге, чтобы отдать по-немецки распоряжение, которого она не поняла; но когда двенадцать солдат пришли и выстроились во дворе с ружьями в руках, ее охватила дрожь, она почувствовала, что теряет сознание. Итак, все кончено: казнь совершится. Двенадцать солдат стояли так уже минут десять, а голос Доминика раздавался попрежнему, причем в нем слышался резкий отказ. Наконец офицер вышел, яростно хлопнув дверью и сказав:

— Хорошо, подумайте… Даю вам срок до утра.

И, сделав знак рукою, он распустил солдат. Франсуаза замерла в недоумении. Дядюшка Мерлье, продолжавший покуривать трубку, разглядывая взвод с видом простого любопытства, подошел к ней и по-отечески ласково взял ее за руку. Он увел Франсуазу в ее комнату.

— Не волнуйся, — сказал он, — постарайся уснуть. Утро вечера мудренее, завтра видно будет.

Уходя, он из предосторожности запер ее. Он был убежден, что женщины ни к чему не пригодны и что они только все портят, когда берутся за серьезное дело. Между тем Франсуаза не легла. Долго сидела она на постели, прислушиваясь к глухому шуму в доме. Расположившиеся во дворе немецкие солдаты пели и смеялись; повидимому, до одиннадцати часов они пили и ели, ибо возня не прекращалась ни на минуту. Время от времени и в самой мельнице раздавались тяжелые шаги — это, вероятно, сменялись часовые. Но особенно привлекали внимание Франсуазы звуки, которые ей удавалось порою уловить из нижней комнаты. Она несколько раз ложилась на пол и прикладывалась к нему ухом. Как раз в этой комнате и был заперт Доминик. Повидимому, он расхаживал взад и вперед от стены к окну, ибо она долго слышала размеренный звук его шагов; потом наступила полная тишина — значит, он сел. Да и во всем доме шумы стали стихать, все засыпало. Когда ей показалось, что дом уснул, она как можно осторожнее отворила окно и облокотилась на подоконник.

На дворе стояла теплая ясная ночь. Узкий серп луны, заходившей за Совальский лес, освещал местность, словно ночник. Длинные тени высоких деревьев смешивались с чернотою лугов, а в освещенных местах трава казалась мягким зеленоватым бархатом. Но Франсуаза не обращала внимания на таинственную прелесть ночи. Она всматривалась в местность, разыскивая часовых, которых немцы, вероятно, расставили кругом. Она отлично различала их тени, тянувшиеся вдоль реки. Против мельницы, на той стороне Морели, стоял только один часовой — неподалеку от ивы, ветви которой окунались в воду. Франсуаза ясно видела его: это был высокий малый, стоявший неподвижно, обратив лицо к небу с мечтательным видом пастуха.

Тщательно осмотревшись, девушка опять уселась на постель. Целый час она просидела в глубоком раздумье. Потом снова прислушалась: в доме не было слышно ни малейшего звука. Она опять подошла к окну, выглянула; но, очевидно, кончик месяца, еще видневшийся за деревьями, показался ей помехой, ибо она снова принялась выжидать. Наконец она решила, что час настал. Стало темно. Франсуаза уже не различала ближайшего часового; кругом словно разлилась чернильная лужа. Она прислушалась мгновение и… решилась. Поблизости, у окна, находилась железная лестница с вделанными в стену перекладинами; она шла от колеса на чердак и некогда служила мельникам для осмотра шестерен; впоследствии механизм был переделан, и лестница уже с давних пор заросла густым плющом, покрывавшим всю эту часть мельницы.

Франсуаза храбро перешагнула через подоконник, ухватилась за одну из перекладин и повисла в пустоте. Она стала спускаться. Юбки сильно мешали ей. Вдруг от стены отделился камешек и со звонким всплеском упал в Морель. Похолодев от страха, она не шевелилась. Потом сообразила, что несмолкаемый гул плотины заглушит на некотором расстоянии весь шум, который она может произвести; тогда она стала спускаться смелее, нащупывая ногою плющ, пробуя перекладины. Достигнув уровня комнаты, служившей Доминику тюрьмой, она остановилась. Непредвиденное затруднение чуть было не лишило ее мужества: нижнее окно было пробито не совсем под окном ее комнаты, в стороне от лестницы, и когда Франсуаза протянула руку, то наткнулась на стену. Неужели ей придется вернуться наверх, так и не доведя своего намерения до конца? Руки ее начали уставать, журчание Морели, доносившееся снизу, вызывало у нее головокружение. Тогда она отковырнула от стены несколько кусочков известки и бросила их в окно Доминика. Тот не услышал; повидимому, он спал. Девушка еще накрошила штукатурки, ободрав себе пальцы. Она совсем уже выбилась из сил и чувствовала, что падает навзничь, когда наконец Доминик осторожно отворил окно.

— Это я, — прошептала она. — Поддержи меня скорее, я падаю.

Она в первый раз говорила ему «ты». Он свесился, подхватил ее и перенес в комнату. Здесь она разразилась слезами, но всхлипывания старалась удержать, чтобы ее не услыхали. Потом Франсуаза сделала усилие и успокоилась.

— Вас сторожат? — спросила она шопотом.

Доминик, еще не пришедший в себя от изумления, что она тут, ответил лишь жестом, указав на дверь. За стеной раздавался храп; повидимому, часовой, поддавшись сну, лег на пол, под дверью, решив, что так пленнику не уйти.

— Надо бежать, — с живостью продолжала она. — Я пришла, чтобы упросить вас бежать и чтобы проститься с вами.

Но он, казалось, не слышал ее. Он твердил:

— Как же это… Это вы, это вы… Ох, как вы меня напугали! Вы могли разбиться.

Он взял ее руки, поцеловал их.

— Как я люблю вас, Франсуаза! Вы так же решительны, как и добры. Я боялся только одного: что придется умереть, не повидавшись с вами… Но вот вы тут, и теперь они могут меня расстрелять. Проведя с вами четверть часа, я буду готов ко всему.

Он привлек ее к себе, и она положила голову ему на плечо. Опасность сближала их. Обнявшись, они забыли обо всем.

— Ах, Француаза, — продолжал ласково Доминик, — сегодня день святого Людовика, долгожданный день нашей свадьбы! Ничто не смогло разлучить нас, раз мы с вами все-таки вместе, наедине, верные назначенному свиданью… Не правда ли, ведь сейчас как раз утро перед свадьбой?

— Да, да, — повторила она, — утро перед свадьбой.

Дрожа, они поцеловались. Но она вдруг высвободилась; страшная действительность предстала перед нею.

— Надо бежать, надо бежать, — твердила она. — Дорога каждая минута.

А когда, он протянул в потемках руки, чтобы снова обнять ее, она опять обратилась к нему на «ты»:

— О, прошу, выслушай меня… Если ты умрешь, я тоже умру. Через час рассвет. Я хочу, чтобы ты ушел немедленно.

Тут она наскоро объяснила свой план. Железная лестница доходит до колеса; он сможет, ухватиться за лопасти и сойти в лодку, стоящую в углублении. Затем он без труда доберется до того берега и скроется.

— Но ведь там должны стоять часовые? — сказал он.

— Один единственный, прямо против мельницы, под первой ивой.

— А если он меня заметит, если он вздумает кричать?

Франсуаза вздрогнула. Она сунула ему в руку нож, захваченный ею сверху. Наступило молчание.

— А ваш отец, а вы? — продолжал он. — Нет, нет, я не могу бежать… Если меня тут не будет, солдаты, пожалуй, убьют вас. Вы их не знаете. Они предложили помиловать меня, если я соглашусь провести их через Совальский лес. А когда они узнают, что меня нет, они будут способны на все.

Девушка не стала спорить. На все его доводы она ответила просто:

— Из любви ко мне бегите. Если вы любите меня, Доминик, не оставайтесь здесь ни минуты.

Затем она сказала, что вернется к себе в комнату. Никто не узнает, что она ему помогла. Наконец, чтобы убедить его, она в порыве непривычной страсти стала его обнимать, целовать. Доминик был побежден. Он только сказал:

— Поклянитесь, что ваш отец знает о вашем поступке и что он советует мне бежать.

— Отец сам и послал меня, — решительно ответила Франсуаза.

Она лгала. В ту минуту она ощутила только страстное желание знать, что он в безопасности, избавиться от невыносимой мысли, что солнце явится вестником его смерти. Когда он будет далеко отсюда, пусть все несчастья обрушатся на нее; они покажутся ей сладостными, раз он останется в живых. Для того чтобы быть счастливой, ей прежде всего было нужно, чтобы он был жив.

— Хорошо, — сказал Доминик, — пусть будет по-вашему.

После этого они уже не разговаривали. Доминик подошел к окну и распахнул его. Но раздавшийся вдруг шум поверг их в оцепенение. Дверь дрогнула, и они подумали, что ее отворяют. Вероятно, проходивший дозор услышал их голоса. Они замерли стоя, прижавшись друг к другу, и ждали в невыразимой тревоге. Дверь снова затряслась, но не растворилась. Каждый из них приглушенно вздохнул; теперь они поняли, что это перевернулся на другой бок солдат, лежавший у порога. И действительно, воцарилась тишина, снова послышался храп.

Доминик во что бы то ни стало хотел, чтобы прежде Франсуаза вернулась к себе. Он обнял ее и молча попрощался с ней. Потом помог ей дотянуться до лестницы и сам тоже схватился за перекладину. Но он отказался спуститься хотя бы на ступеньку, прежде чем не убедится, что она у себя в комнате. Вернувшись к себе, Франсуаза произнесла голосом, легким, как дуновение:

— До свидания, любимый!

Она облокотилась на подоконник, она пыталась следить за Домиником. Было темно. Франсуаза старалась разглядеть часового, но не нашла его; только ива выступала во мраке бледным пятном. Одно мгновенье она слышала, как Доминик, спускаясь, задевает плющ. Затем скрипнуло колесо и раздался легкий всплеск, возвестивший ей, что юноша нашел лодку. И в самом деле, минуту спустя она разглядела на серой поверхности Морели темный силуэт лодки. Тогда страшная тревога снова сжала ей горло. Ежеминутно чудилось ей, что она слышит тревожный крик часового; малейшие звуки, доносившиеся из темноты, казались ей торопливыми шагами солдат, лязгом оружия, щелканьем затворов. Между тем мгновенья текли, природа хранила свой царственный покой. Доминик, вероятно, приближался к тому берегу, Франсуаза уже ничего больше не видела. Было величественно тихо. Потом она услыхала какой-то топот, хриплый возглас, глухой стук упавшего тела. После этого стало еще тише. Франсуаза, казалось, почувствовала, как возле нее прошла смерть, и она замерла, похолодев, перед лицом непроницаемой ночи.

ГЛАВА IV

С самого рассвета мельница огласилась громкими раскатами голосов. Дядюшка Мерлье отпер комнату Франсуазы. Она спустилась во двор, бледная, но очень спокойная. Но она не могла сдержать дрожи при виде трупа прусского солдата, положенного близ колодца на разостланной шинели.

Солдаты, стоявшие вокруг тела, размахивали руками и яростно кричали. Многие из них грозили кулаками в направлении деревни. Тем временем офицер распорядился позвать к себе дядюшку Мерлье как мэра этой общины. Сдавленным от злобы голосом офицер сказал:

— Вот один из наших солдат, найденный убитым на берегу реки… Нам нужно примерно наказать убийцу, и я рассчитываю, что вы поможете нам его разыскать.

— Я к вашим услугам, — ответил мельник с обычной невозмутимостью. — Только это дело не легкое.

Офицер наклонился, чтобы приподнять полу шинели, закрывавшую лицо покойника. Показалась страшная рана. Часовому был нанесен удар в горло, и орудие убийства застряло в ране. Это был кухонный нож с черной рукояткой.

— Осмотрите нож, — сказал офицер дядюшке Мерлье, — быть может, он поможет нам в розысках.

Старик вздрогнул. Но он тотчас же взял себя в руки и ответил, не шевельнув ни единым мускулом лица:

— У нас в деревнях у всех такие ножи… Может быть, вашему солдату надоело воевать и он сам с собою расправился. Это бывает.

— Замолчите! — бешено закричал офицер. — Не знаю, что только мешает мне запалить ваше село со всех четырех сторон.

К счастью, гнев помешал ему обратить внимание на сильную перемену в лице Франсуазы. Она вынуждена была присесть на каменную скамью у колодца. Помимо воли глаза ее не могли оторваться от трупа, распластанного на земле, почти что у ее ног. Это был высокий и красивый парень, напоминавший Доминика, белокурый и голубоглазый. От этого сходства ее сердце сжалось. Она думала, что убитый, быть может, оставил там, в Германии, возлюбленную, которая будет плакать по нем. И она узнала в горле убитого свой нож. Это она убила его.

Пока офицер кричал, угрожая применить к Рокрёзу жестокие меры, к нему подбежало несколько солдат. Только сейчас обнаружилось, что Доминик бежал. Это вызвало невероятное волнение. Офицер отправился к месту происшествия, заглянул в растворенное окно, все понял и вернулся в крайнем раздражении.

Дядюшка Мерлье был, видимо, сильно раздосадован побегом Доминика.

— Дурак, — пробормотал он. — Все дело испортил!

Франсуаза расслышала это и пришла в отчаяние. Впрочем, отец не подозревал о ее соучастии. Он покачал головой, сказав ей вполголоса:

— Ну, теперь попали мы в переплет!

— Это дело рук того мерзавца! Это его рук дело! — кричал офицер. — Он убежал в лес. Но пусть нам найдут его, иначе деревня за него расплатится!

Потом он обратился к мельнику:

— Ну-ка, вы, вероятно, знаете, где он прячется?

Дядюшка Мерлье, по обыкновению, беззвучно рассмеялся и, указав на вереницу лесистых холмов, сказал:

— Да разве тут найдешь человека!

— Ну, вероятно, есть норы, которые вы должны знать. Я дам вам людей. Вы укажете им дорогу.

— С удовольствием. Но, для того чтобы обойти все окрестные леса, нам потребуется целая неделя.

Невозмутимость старика приводила офицера в бешенство. Он и сам понял нелепость подобной облавы. Тут он заметил на скамье бледную Франсуазу. Озабоченный вид девушки поразил его. Он на мгновенье замолчал, по очереди разглядывая то мельника, то Франсуазу.

— Ведь этот человек — любовник вашей дочери? — грубо спросил он наконец у старика.

Дядюшка Мерлье побледнел; казалось, что он вот-вот бросится на офицера, чтобы задушить его. Но он сделал над собою, усилие и промолчал. Франсуаза закрыла лицо руками.

— Да, так оно и есть, — продолжал пруссак: — либо вы, либо ваша дочь помогли ему бежать. Вы его соучастники… Спрашиваю в последний раз: выдадите вы его нам или нет?

Мельник не отвечал. Он отвернулся, безразлично уставившись вдаль, словно не к нему и обращались. Это окончательно вывело из себя офицера.

— В таком случае, — объявил он, — вы будете расстреляны вместо него.

И он снова распорядился выстроить взвод для расстрела. Дядюшка Мерлье сохранял обычное безразличие. Он только слегка пожал плечами; вся эта драма казалась ему не очень-то складной. Разумеется, он не верил, что так легко расстрелять человека. Потом, когда на дворе появился взвод солдат, он серьезно спросил:

— Так это не в шутку? Не возражаю. Если вам обязательно надо кого-нибудь, то чем же я хуже других?

Зато Франсуаза, обезумев, поднялась со скамьи и залепетала:

— Смилуйтесь, сударь, не причиняйте зла батюшке! Лучше убейте меня вместо него. Это я помогла Доминику бежать. Я одна виновата.

— Замолчи, дочурка! — воскликнул дядюшка Мерлье. — Зачем лжешь? Она провела ночь у себя в комнате под запором, сударь. Она лжет, уверяю вас.

— Нет, я не лгу! — горячо возразила девушка. — Я вылезла в окно, я уговорила Доминика бежать. Это правда, истинная правда…

Старик сильно побледнел. Он видел по глазам Франсуазы, что она не лжет, и вся эта история привела его в ужас. Ах, эти дети! Уступая голосу сердца, они все портят. Тут он рассердился.

— Она с ума сошла, не слушайте ее! Она рассказывает вам чепуху. Давайте покончим с этим.

Франсуаза хотела еще что-то возразить. Она опустилась на колени, сложила руки. Офицер спокойно присутствовал при этой мучительной борьбе.

— Бог мой, — сказал он наконец, — я беру вашего отца оттого, что другого уже нет у меня в руках… Постарайтесь разыскать того, и отец ваш будет свободен.

Мгновенье она пристально смотрела на него, и глаза ее расширились от чудовищности этого предложения.