Помоги проекту - поделись книгой:
Сколько спал после этого, Ник так и не понял. Наверное, долго: жар отступил, ногу перестало дёргать, правое плечо уже ощущалось настоящим, а не глыбой льда.
Пришёл в норму, даже аппетит проснулся неслабый, волчий.
Афоня, бережно поддерживая Ника под левую подмышку, помог выбраться из яранги.
Хорошо дышалось на свежем воздухе, полной грудью. Вокруг стойбища паслись облезлые северные олени, собаки ленивыми группками перебегали с места на место.
Голубое бездонное небо над головой, лёгкий ветерок, пахло чем-то свежим и влажным.
На обед разместились на крохотной, тщательно вытоптанной и поэтому твёрдой поляне, на старых оленьих шкурах, рядом с деревянным столбом, на котором было вырезано лицо какого-то местного божества.
Закусили жёлтым китовым салом, основное блюдо – моржовое мясо недавнего убоя, свежее, душистое, пахучее. Ник, подражая Афоне, держал зубами большой кусок мяса, отрезая в нужный момент острым ножом около самых губ. Маленькие кусочки парной моржатины прямо-таки таяли во рту.
– Мы моржей иногда у береговых чукчей покупаем, – рассказал Афоня, непрерывно чавкая. – Вернее, меняем на шкурки песцовые, на оленей, собак ездовых, на невест. Моржи – это хорошо. Вкусное мясо. Шкуры для яранг, ремни для хозяйства. Из бивней амулеты можно вырезать. Зимой меха не спасут от холода, только мясо моржовое. Много зимой моржатины есть надо, очень много…
Время от времени шаман бросал кусочки мяса: то «под ноги» неизвестному божеству, то собакам, которые сидели невдалеке, неотрывно глядя на Афоню. Изредка собаки протяжно поскуливали, словно сообщая хозяину о своём голоде. Псы были худющими, линялыми, с повисшими на боках разноцветными клочьями шерсти.
Ник подошёл к столбу-божку, вгляделся в вырезанное на стволе дерева строгое лицо.
Ба, знакомые всё лица! Это же Роман Аркадьевич Абрамович, собственной персоной, только хмурый очень, видимо – задумчивый…
– Откуда он у тебя? – спросил Ник, кивнув головой на тотем.
– Три Солнца назад нашёл, на берегу моря. Очень сильный бог. Хорошо, очень хорошо помогает. Только вот, – запечалился Афоня, – не знаю, как его имя.
– Я знаю. – Ник снова улёгся на оленьих шкурах. – Его зовут Абрамович.
– Хорошее имя, – обрадовался шаман. – Звучное, весёлое. Аб-ра-мо-вич… – тягуче произнёс, словно пробуя слово на вкус.
«Теперь-то понятно, – отметил про себя с философской грустинкой Ник, – почему чукчи
Запили еду тёплым кипятком, раскурили трубки.
Табак у Афони на удивление духовитым оказался, Ник, в
Не успели докурить, загрохотало где-то вдали. На востоке, из-за ближайшей сопки, полыхнуло жёлто-оранжевое зарево. Приблизительно в пятнадцати километрах от стойбища.
– Надо бы сходить туда. Посмотреть, что к чему, – невозмутимо посасывая свою трубку, решил шаман. – Позови трёх молодых охотников из дальней яранги! – уже к Айне обратился, которая на краю поляны обрабатывала железным скребком свежую оленью шкуру. – Сама с ними сходишь. Осмотришься. Ружья с собой возьмите. А я подремлю тут. Солнышко тёплое нонче…
В итоге не выдержал, сдался на милость своему любопытству, самолично отряд разведчиков решил возглавить.
Естественно, Ника пытались в стойбище оставить, ранен ведь, как-никак.
Уболтал, уговорил, посулил невесть чего – взяли с собой.
Путь пролегал через болотистую равнину, и Ник, из-за того что правая рука была примотана к туловищу (Афоня лично примотал, чтобы рану не тревожить), постепенно стал отставать, ведь держать на болоте равновесие с одной рукой гораздо труднее, чем с двумя.
Велев Айне присматривать за Ником, шаман резко увеличил темп, и вскоре он и трое молодых охотников скрылись из поля зрения, войдя в узкую горную лощину.
Ник очень устал, тяжело и хрипло дышал, прямо как старый запряжной конь, постоянно смахивал единственной рукой обильный пот со лба, но упорно шагал вперёд.
Вскоре и они с Айной достигли сопок, направились вверх по лощине и уже через полчаса дошли до места, где лощина раздваивалась.
Сделали короткий привал. Ник тут же привалился к ближайшему камню, вытянув усталые ноги и держа указательный палец на курке винчестера. Айна, шепотом попросив его немного подождать, ушла по правой тропе и вскоре скрылась за ближайшим поворотом. Может – пописать отошла?
Кругом царствовала девственная тишина: ни своих, ни чужих, ни каких.
Через некоторое время Ник почувствовал, как его горла коснулась холодная острая сталь.
Тут же раздался знакомый голос Сизого:
– Спокойно, командир. Кругом – только свои. Это я так, с ножом – чтобы ты с испуга в меня из винтовки не пальнул.
Лёха убрал от горла Ника нож, улыбнулся широко и приветливо.
В этот момент за его спиной в свете стоящего в зените солнца мелькнула чёрная хищная тень, и на затылок Сизого обрушилось что-то тяжёлое…
Айна, конечно, не виновата. Откуда она знать могла, что Лёха – свой? Видит девчонка – незнакомец к горлу Ника тесак приставил, и что она должна была подумать, спрашивается? Саданула Лёху по затылку первой же каменюкой, что подвернулась под руку. Что характерно, вмазала от души. Потерял Сизый сознание, лежит на камнях лицом вниз, еле дышит, изо рта пена вытекает, из рваной раны кровь капает…
Тут и Афоня со своими молчаливыми охотниками вернулся, осмотрел Лёхину голову. Из кисета, что висел на узорчатом пояске, отсыпал в ладонь щепоть голубого порошка, плюнул туда, пальцем помешал, напевая что-то негромко по-чукотски. Получившейся кашицей обмазал Лёхину рану.
– Это и есть твой Сизый? – спросил. – Сильный мужик. Смелый. Ещё трое «пятнистых» в Долину Теней отправились, следом за твоими.
И Айне, отдельно от всех, несколько слов шепнул на ухо.
Посветлела та сразу лицом, заулыбалась, с Лёхиного лица капельки крови ладошкой смахнула – нежно так, трепетно.
Что ещё трое бродяг заграничных на тот Свет отправились, и так было ясно: рядом с Лёхой лежали, словно дремали, три уже знакомых винчестера.Пришлось чукотским паренькам бесчувственное тело Сизого к стойбищу на руках тащить. То ещё удовольствие, килограммов на сто.
Устали все, как олени тягловые, педальные.
В грязи болотной измазались – по полной программе.
Уже на закате вышли к знакомым ярангам, с наслаждением вдыхая чуть горьковатый запах дыма гостеприимных очагов.
Пристроили бедолагу на оленьих шкурах, шаман поднёс к Лёхиному носу свежий олений катышек.
Помотал Сизый головой, глаза открыл.
– Ну, и кто это меня оглоушил? Кто это умудрился – бесшумно так ко мне со спины подобраться?
Понятное дело – обидно ему. Считал себя бойцом опытным, виды видавшим, абсолютно заслуженно причём считал, и на тебе – кто-то по затылку пошло так приложил.
Стараясь не улыбаться, Ник рукой в сторону показал. Там, метрах в пятидесяти, Айна сидела на камушке, на солнце заходящее смотрела своими немигающими чёрными глазами, шептала что-то негромко: молилась или просто мечтала вслух о чём-то своём, о девичьем.
Милая такая девочка, симпатичная, хрупкая и беззащитная.
– Да ладно – горбатого лепить! – непритворно возмутился Лёха.
– Какие шутки, – улыбнулся Ник. – Реально говорю. Эта девчонка – та ещё штучка. Посмотри, я сам весь в бинтах. Её работа. Тоже, вроде тебя, представиться забыл – вот и результат.
Сизый явно был заинтригован, рукой по своему седому ёжику провёл, прихорашиваясь:
– Слышь, командир, будь другом. Познакомь, что ли. А?
Позвал Ник Айну, со знанием дела провёл процедуру представления.
Уже через минуту парочка в сторону отошла и давай щебетать себе – словно голубки по весне.
Из-за яранги на них Афоня смотрел, довольно так улыбался, трубку свою посасывая.
«Чудак старый, тоже мне», – подумал Ник. – «Как бы тебе без дочки любимой не остаться, на старости лет…».– Тут такое дело получилось, – рассказывал Лёха во время ужина, уплетая за обе щёки оленью печёнку и время от времени на Айну значительно посматривая. – Услышал я, что в стороне избушки что-то громыхнуло. Сразу понял, что это ты, Ник, гранату свою взорвал. Естественно, про этих пятнистых фраеров подумал. Что делать? Возвращаться назад, а эту биксу беленькую бросить? Так ведь помрёт, шалава вздорная, жалко. Пошёл дальше – весь на пламенных изменах. Дотащил её до перевала, на руки отцу Порфирию сдал. Тот от счастья чуть не уписался, свихнулся прямо на радостях. Бегает вокруг своей ненаглядной, токует, что тот глухарь на току, ничего не видит и не слышит. Угадал ты, командир, эта девица действительно батюшкиной зазнобой оказалась. В прошлом, понятное дело. Её, кстати, Ольгой звать. Оставил я счастливых влюблённых – обществом друг друга наслаждаться, – припасов новых в кладовке отца Порфирия набрал, да и двинул к тебе на помощь…. Но в обход пошёл, в тундру от Паляваама забирая, по дуге. Вдруг, вижу, со стороны, где наша избушка быть должна, две колеи по тундре змеятся. Ну, как следы от колёс, когда машина проехала. Только широкие такие следы, каждая колея чуть ли не с метр. Пошёл по этим следам. К одной сопке подошёл, с обрывистым склоном. Следы за обрыв заворачивают. Выглянул осторожно из-за скалы – вот же они, молодчики развесёлые, жиганы тундровые, совсем рядом, метрах в двадцати от меня. Машины странная такая стояла: вовсе без кабины, одна только рама металлическая, четыре сиденья, мотор открытый, бензобак и колёса огромные, чёрные, широченные. За машиной прицеп неслабый на таких же колёсах, в нём бочки железные, коробки разные. Из серии: «Всё своё вожу с собой». Рядом с машиной трое гавриков в пятнистом переругивались о чём-то между собой. Громко так, не по-нашему. Смотрю, а в отдалении ещё одна такая же машина стоит, рядом с ней палатка брезентовая. Что делать? Ага, смекаю, раз машины, значит в бочках совсем не вода, а бензин, надо думать. Это нам очень даже кстати будет, фарт так в руки и прёт. Гранатку единственную прямо под прицеп с бочками и подбросил, колечко оторвав предварительно. Сам за скалу отпрянул. Как рванёт! Мать моя девственница непорочная…. Выглянул потом из-за скалы, а там и нет никого, ошмётки дуриков тех по всей округе разметало. А ружья-то ихние я уже потом обнаружил, возле палатки лежали. Там же и обоймами с патронами разжился. Бумаги? Нет, не было ничего, только тюбик этот в палатке нашёл. Видишь, на нём ещё комар жирный нарисован? Что за путанка такая? Вот, так оно всё и было, командир…
Рассказывая, Лёха умудрялся безостановочно бросать себе в рот мелко нарезанные кусочки китового сала, моржатины, оленьей печени и глотать их, почти не жуя.
Айна внимала Сизому с обожанием, с восторженными слезинками в уголках глаз.
Ник же чем дольше слушал, тем больше впадал в полную прострацию, окончательно запутываясь в собственных мыслях: «Багги – в 1938 году? Бред полный!»…На следующее утро расходились в разные стороны.
Ник с Сизым решили обратно к избушке вернуться и там отряд Эйвэ дожидаться. Нормальное решение, продуманное: винтовок и боеприпасов в достатке, да и численный состав противника нынче подсократился.
Чукчи тоже свернули свои яранги, тюки с добром на оленей загрузили. Решили к югу кочевать, навстречу скупому летнему теплу.
– Мы уходим, – сообщил Афоня. – Здесь ягель заканчивается, да и слепней слишком много. Отощают олешки. Тощий олень – плохой олень, капризный. Будем новые пастбища искать. Прощайте. Да прибудет с вами Светлая Тень! А ты, Странник, – к Нику персонально обратился, – помни, что главный
Тут к шаману Айна подошла. Одета по-походному: короткая меховая кухлянки, мужские штаны из шкуры нерпы, на ногах – аккуратные коротенькие торбаза. На плече девушки висел винчестер, Лёхин подарок, за спиной – брезентовый вещмешок, из бокового кармана кухлянки торчала подзорная труба. Подошла и сообщила Афоне что-то на своём языке. Недолго говорила, всего несколько фраз. Сказала и отошла, у Лёхи за спиной встала.
Долго старик молчал, в небо глядел, желваками играя. Потом к Сизому подошёл, в метре от него остановился, уставился – прямо в глаза.
Лёхе-то что, он в гляделки играть обучен – дай Бог каждому. Минут пять, в полной тишине, продолжалась эта дуэль взглядами. Наконец, Афоня глаза свои к земле опустил, развернулся, взобрался на своего невзрачного олешку, хлопнул его ладонью по крупу. Олень лениво затрусил на юг. Остальные чукчи – кто на собачьих упряжках, кто на оленях – последовали за своим предводителем…
– Каттам меркичкин! – не оборачиваясь, громко ругнулся напоследок Афоня.Глава двенадцатая Караванами, пароходами…
– Чего это он? Проклял нас, что ли? – забеспокоился Сизый.
– Да нет, – безмятежно ответила Айна. – Поругался немного, как вы, русские – матом. Душу отвёл. Просто так поругался. Только по-чукотски…
Через два часа и Ник «со товарищи», собрав нехитрые манатки, двинулись по направлению к избушке.
За один переход не удалось дойти до места: у Лёхи голова после полученного удара кружилась, у Ника опять в плече закололо неприятно. Видимо, растревожил подживающую рану вчерашними хождениями по тундре.
У крохотного родника сделали привал. Айна из ивовых и берёзовых прутиков ловко разожгла костёр, вскипятила воды. Старые бинты размотала, тщательно обмыла раны своих попутчиков, потом щедро присыпала их синим пахучим порошком, ловко наложила новые повязки.
Допили остатки кипятка, закурили. Ник с Лёхой – «козьи ножки», Айна – трубочку изящную, вырезанную из розоватого корня колымской берёзы.
На самокрутки Ник опять достал из своего планшета несколько мятых листов бумаги.
Отчёт магаданского чиновника – царских ещё времён отчёт «О скупке золотоносного песка у неорганизованных старателей» – на самокрутки определил.
Остальные бумаги решил прочесть. Тоже ничего интересного: допросы беглых зэков, отчёты прежних геологических экспедиций по поиску россыпных месторождений, байки чукотских шаманов. Но один из документов всё же заинтересовал.
– Вот, послушай. Опять про мыс Наварин, – обратился Ник к Сизому. – Допрос капитана промысловой шхуны «Анадырьский патриот» Петрова П. К., подобранного пароходом «Совет» в Беринговом море пятнадцатого сентября 1936 года, в пятидесяти пяти километрах от берега. Капитан рассказывает: «С вечера встали на траверсе мыса Наварин. На рассвете отправили два вельбота на поиски китов. Неожиданно заметили в небе трёх больших птиц, издававших странные кашляющие звуки. Птицы летели со стороны мыса, курсом в открытое море. Снялись с якоря, решили пересечь курс птиц, подойти на расстояние ружейного выстрела. При осуществлении этого манёвра под кормой шхуны прогремел взрыв. Считаю, что это взорвалась плавающая мина, принесённая течением из Японского моря. Шхуна потонула почти сразу. Из экипажа удалось спастись только мне, так как стоял за штурвалом и сразу после взрыва прыгнул за борт. Признаю свою вину, готов понести заслуженное наказание…» И далее ничего интересного. Прокомментируй, пожалуйста.
– А чего тут комментировать? – удивился Лёха. – Понятное насквозь дело. По собственной небрежности посадил судно на камни, разгильдяй, а теперь выгораживает себя, любимого, боится, что вредителем признают да и шлёпнут безжалостно, за милую душу. Про мину залётную сказки излагает, птиц здоровенных приплёл. В той, ранешней бумаженции – беглый зэк о лодках моторных, летающих над мысом Наварин, втулял, сейчас капитан о птицах гигантских травит. Совсем наш народишко стыд потерял, на каждом углу «горбатого лепит», грехи собственные покрывая.
– Видала я тех птиц, – равнодушно, как бы между прочим, сообщила Айна. – Страшные они. Людей мёртвых в когтях носят. Радостно поют при этом.
Сизый от неожиданности подскочил самым натуральным образом, недокуренную самокрутку выронив, спросил Айну медовым голосом:
– А где ты их видела, голубка моя? Расскажи поподробней, будь ласкова.
– Там и видела. Около мыса, который вы «Наварин» называете, – невозмутимо ответила девушка, даря Лёхе тёплый взгляд. – Мой отец – важный шаман. А там, на мысе, – кладбище старинное, шаманское. На нём только большие шаманы спят. И дед мой там спит, и отец деда. Три Больших Солнца назад отец решил их проведать. Долго кочевали. Пришли, а в долине «пятнистые». Сторожат проход, никого не пускают. Обошли мы их вдвоём с отцом. Через перевал высокий. На кладбище сидели, со Спящими много говорили. Они умные. Много разного подсказать могут. Если попросишь правильно. Если слушать умеешь. Не ухом слушать, сердцем. Уже рано утром в стороне три птицы пролетали. Очень большие, красивые. Медленно летели, между собой разговаривали. Я на них в трубку посмотрела… – Пальчиком коснулась подзорной трубы, торчащей из бокового кармана кухлянки. – Вижу, каждая птица в когтях человека несёт. Люди не шевелятся, наверное, уже мёртвые. Испугались мы сильно, ушли сразу. Больше не ходили туда. Страшно очень.
– Бывает. – Ник себя за нос подёргал, стараясь переварить эту историю, напоминающую очередную байку. Но больно уж несуетливо Айна рассказывала, спокойно, со знанием дела. Да и зачем ей врать, придумывать что-то? Хотя, кто знает, может быть, у чукчей это обычай такой – белолицым простакам лапшу на уши вешать, принципа ради?
– А труба подзорная откуда у тебя? – Сизый зачем-то спросил.
Такое впечатление, что всегда невозмутимая Айна на этот раз немного засмущалась.
– Это восемь Больших Солнц назад случилось. Я маленькая была ещё. Один белый человек пришёл в тундру. У него было много хороших товаров: бусы, плиточный табак, чай, кастрюли. Он Айну в тундру позвал, сахара обещал дать. Много говорил хороших слов. Айну смешными именами называл. Очень ласково. А потом захотел сделать нехорошее. Хорошее – для больших…, – посмотрела на Лёху призывно, жарко. – Плохо – для маленьких. Очень плохо. Ничего у него не получилось. Я его зарезала. Крови было много. А трубу эту – себе забрала, – закончила холодно, гордо, надменно даже.
Сизый смотрел на свою неожиданную подружку с немым обожанием, чуть не плача от нахлынувших чувств…
Восемь дней ещё каравана ждали. Стереглись, дежурили по очереди, хотя Ник был уверен, что сейчас «пятнистые» не нападут. После полученных щелчков в себя были должны приходить, осмысливать случившееся, планы корректировать. Да и двое их, похоже, всего и осталось: тогда, на утренней зорьке, их восемь было, да шестеро в Долину Теней уже отправились. Подкрепление сюда быстро не перебросить, так что можно было успокоиться слегка. Но – слегка только, совсем немного…
Днём он на ближайшую сопку забирался, винчестер с собой прихватив. Лежал себе на верхушке, затягивающуюся рану на солнышке грел, облаками местными любовался, наблюдал за окрестностями.
Айна и Сизый в это время ловили рыбу на Палявааме. Ловко это у них получалось. «Кораблик» давно забросили: приелось, неинтересно стало, перешли на другие методы ловли. Айна в этих делах оказалась докой. Из березовых корней (это снаружи карликовые берёзы – маленькие и тоненькие, а корни у них – длинные, упругие) и тюленьих жил изготовила маленький лук. Из найденных на берегу реки костей – наконечники для стрел и остроги. Пошло дело, весь ледник хариусами забили, нажарили впрок.
Весело и забавно было с верхушки сопки за ними наблюдать: радуются, словно дети малые, каждой добытой рыбине, в салочки играют – носятся друг за другом по мелководью, только брызги во все стороны летят.
Похоже, Лёха свою зазнобу и двум наиважнейшим вещам успел обучить: громко смеяться на всю округу и целоваться в губы – долго, взасос…
Смотрел на них Ник, о зеленоглазой Мэри вспоминал, о скромнице Зинаиде Ивановне думал, картинки завлекательные, развратные местами, рисовал в своём воображении…Наконец, на противоположном покатом берегу показались всадники.
Первым Эйвэ нарисовался – верхом на низеньком лохматом коне, за ним ещё парочка бойцов – на олешках. Проорал эстонец во всю глотку нечто приветственное, из ружья пальнул вверх. Ник, понятное дело, тоже выпустил из винчестера всю обойму в воздух.
Ускакал Эйвэ, видимо, за остальными.
Привели Ник с Лёхой свой внешний вид в порядок, по возможности: умылись, используя в качестве мыла китовое сало, бушлаты от мусора видимого очистили, значки с профилем Вождя надраили песочком.
Через час и весь караван на противоположный берег Паляваама выбрался из сопок.
Действительно – настоящий караван.
Якутских лошадок лохматых – два десятка, оленей, одиночных и в упряжках – сотни две.
Все животные были нагружены очень серьёзно: тюки большие, бочки солидные, ящики, доски разные, брёвна. Тощая лошадка тянула за собой походную армейскую кухню на широких колёсах, олени на нартах волокли металлическую ёмкость под буровой раствор.
И людей было в достатке: Ник двенадцать человек в штатском, чукчей включая, насчитал, да в военной форме – три десятка.
Не удержался Ник и от радости песенку громко затянул, из своихКараванами, пароходами, я к тебе прорвусь, мон ами…
Телефонами ли, факсами ли, связаны мы…
Удивления хочешь, – ви-за-ви…
Это будет нетрудно… Это – по любви…
Айна, непривыкшая ещё к таким концертным номерам, замерла и рот от удивления приоткрыла.
Сизый же только по коленкам себя похлопал восхищённо:
– Талант ты у нас, Никита Андреевич! Тебе в консерваторию какую – прямая дорога. Закончишь с отличием, пень ясный, гастролировать будешь по городам разным и весям. Деньжищ заколотишь! Баблосов, как ты любишь говорить. И мы с Айной тебе компанию составим, подать-принести чего, за папиросами сбегать, цветы от поклонниц по вазам хрустальным расставить, носки концертные погладить – опять же…
Через некоторое время Эйвэ переправился на своём коньке: мокрый – до последней нитки, весёлый, бодрый, радостный. Поздоровались тепло, но по-деловому, без всяких глупых объятий.
– Товарищ командир! – доложил Эйвэ Нику, неодобрительно косясь на Лёху, обнимающего Айну за плечи. – Вверенный мне караван материальных и людских ценностей до пункта назначения доставлен. Никаких неожиданных происшествий в дороге не отмечено. Личный состав в полном порядке, заболевших и отставших нет.
Поблагодарил его Ник за проделанную работу, коротко рассказал о событиях, с ними произошедших, опустив, правда, некоторые подробности. Про диверсанта, у которого негры в роду были, не стал говорить, про хищных птиц, таскающих людей в когтях над мысом Наварин, про лодки, в небе летающие…
Раз непонятки идут чередой нескончаемой, не грех и некоторую эксклюзивную информацию утаить, так, из предусмотрительности пошлой.
– Как Шнягу-то жалко, – опечалился эстонец. – Отличный был моряк и человек неплохой. Разве что – неорганизованный немного, необязательный. Труды классиков марксизма-ленинизма изучал с неохотой, конспекты вёл безобразно. И без «Проныры» трудно придётся. Толковое было судно. Его по нашим, эстонским чертежам строили. Хорошо, что вы шестерых «пятнистых» уничтожили. Молодцы! Только странно – для чего они здесь объявились? Что им было надо? Про вас они знать не могли. Про этот маршрут только три человека знали: я, Шняга и капитан Курчавый. Даже в Москву ничего не сообщили – из соображений конспирации. Невозможно, чтобы утечка информации произошла. Может, они что другое искали? Или просто – золото охраняли? Вдруг, они уже его нашли, раньше нас? Какие будут указания, командир?
– Вы рацию привезли с собой? – спросил Ник, заранее решив с Эйвэ только на «вы» говорить.
– Так точно! Находится на том берегу, в течение пятнадцати минут может быть подготовлена к работе.
– Первым делом переправьтесь назад и обо всём случившемся поставьте в известность Магадан, – скомандовал Ник. – Далее: выставить боевое охранение, приступить к переправе. Выполняйте!
Эйвэ явно не хотелось лезть обратно в холодную воду, да и конь его лохматый придерживался того же мнения. Проникшись сомнениями хозяина, он стал брыкаться всеми четырьмя ногами, не давая Эйвэ усесться в седло, уздечку из рук пытался вырвать.
Тогда Айна высвободилась из-под руки Сизого, подошла к непокорному якуту, вскрикнула – коротко и протяжно. Конь успокоился, перестал брыкаться, уставился на девушку злым лиловым глазом, показал кривые жёлтые зубы.
Негромко напевая что-то тягучее, Айна подошла к животному вплотную, обняла за шею, несильно дёрнула за лохматую чёлку. Конь медленно опустился на колени, склонив голову до земли.
– Садись, друг, – кивнула Айна эстонцу. – Смело садись. Он теперь долго послушным будет.
Лёха посмотрел на Ника с гордостью и превосходством: мол, знай наших! В смысле, «наши девчонки – они покруче всех прочих девчонок будут…».
Эйвэ переправился назад, минут пять окружившим его солдатам отдавал приказы, усиленно руками жестикулируя, затем к нартам, из которых уже выпрягли олешек, подошёл, ящик тёмно-зелёный достал, начал рацию к работе готовить.
– Что, начальник, – Сизый поинтересовался, – небось, этого гаврика и подозреваешь? Да, ему удобнее всего было «пятнистых» известить, если, допустим, у него в Певеке подручный имелся, из местных. Мы на «Проныру» уселись, а он тут же человечка в тундру отправил. Чем не вариант? Давай, я за ним присмотрю?Переправить несколько тонн груза через серьёзную реку – дело совсем непростое.
А Паляваам – река очень даже серьёзная. Вода в нём холодная, ледяная, течение быстрое, глубина местами до двух метров доходит. Причём груз в воде мочить нельзя, особенно некоторые составные части бурового станка.
Эйвэ, впрочем, своё дело досконально знал, на совесть.
Чуть ниже по течению от избушки, на стометровом отрезке, Паляваам сливался в одно русло, разделяясь по окончанию этого участка опять на шесть разных потоков.
Здесь и решили соорудить некое подобие парома для особо ценного груза, – мелочевку разную солдаты на себе перетащили, выше по течению, где река делилась на добрую дюжину рукавов и глубина местами была чуть больше метра.
В месте предполагаемой переправы, на противоположных берегах, вкопали два столба, вернее, не «вкопали», а закрепили. Первым делом выдолбили ломами в вечной мерзлоте неглубокие ямы. Эта вечная мерзлота – камень натуральный, да и булыжники постоянно попадаются, ещё и вода наружу просачивается, смешивается с каменной крошкой – в жидкую грязь. Поместили в эти «грязевые ванны» столбы, тщательно завалили их крупными валунами, создав вокруг каждого столба метровые каменные конусы.
Для крепости конусы ещё и бетонным раствором щедро пролили, это хозяйственный Эйвэ из Певека несколько мешков с цементом догадался захватить.
Через сутки, когда цемент окончательно застыл, между столбами толстый канат старательно натянули: до того сильно натянули, что на ветру звенел канат – как струна гитарная.
Параллельно с установкой столбов плот знатный смастерили, двухъярусный.
Брёвна уложили на земле с разбежкой в тридцать сантиметров между ними, сверху короткие поперечные брёвнышки прикрепили – стальными костылями: по краям и по середине. На поперечные – опять продольные разместили, с прежней разбежкой. Теми же костылями окончательно скрепили конструкцию. На получившийся остов, вплотную друг к другу, наколотили толстых досок.
Славный плот получился, высокий, не достать злобным волнам Паляваам до расположенной на помосте поклажи.
Дальше всё пошло просто: к натянутому над рекой канату прикрепили свободно скользящий карабин, к нему – шнур тщательно выверенной длины, с другим карабином на конце, в брёвна плота вбили три надёжных скобы. Одну – посередине плота, к ней карабином закрепили шнур, соединяющий с натянутым над рекой канатом. Две другие – на носу и корме: к ним верёвки крепко привязали, за которые бравые солдаты тянули в процессе переправы. Надо плот переправить – солдаты на одном берегу за свою верёвку тянули, а те, которые на берегу противоположном, свою стравливали. И наоборот.
Настоящий паром получился, только с ручной тягой.
Нормальная придумка, действующая.
Двое суток груз с одного берега на другой переправляли.
– Зачем нам столько бензина? – потом поинтересовался Сизый, глядя на стройные ряды столитровых бочек.
– Отсталость технологического и технического развития
Обиделся Лёха на такое заумное объяснение, презрительно сплюнул в сторону, долго потом на Ника дулся, не разговаривал.
Много полезных вещей с караваном прибыло: любимые папиросы «Беломорканал», опасная бритва – почти новая, помазок, соль, специи, сигнальные ракетницы, несколько браунингов. Не то чтобы Нику его винчестер надоел, просто тяжёлый он очень, теперь же можно позволить себе и налегке иногда прогуляться – с пистолетом в кармане.
Переправа – дело важное, конечно, но не конечное, не завершающее. До сгоревшей по осени буровой, где экспедиционный лагерь должен был по плану размещаться, ещё около двух с половиной километров оставалось.
Оленей и якутских лошадок переправили выше по течению реки через мелкие протоки и рукава, заново нагрузили животных, успешно прошли завершающую часть пути.
Вот, и идеально плоское, как поверхность обеденного стола венецианского дожа, нагорье, резко переходящее в пологий склон. В пятидесяти метрах от склона располагался чёрный остов сгоревшего бурового копра: конечная (а может быть, наоборот, начальная, кто знает?) точка маршрута.
Надо определяться, решения принимать, отдавать приказы.
– Я вот что думаю, – мягко посоветовал Эйвэ, словно понимая, что любые его советы после известных событий выглядят, по меньшей мере, подозрительными. – Якутские лошадки нам сейчас совсем не нужны, поэтому их можно обратно в Певек отправить. Кормить их надо, куруманник заготавливать. Хлопотное это дело, несколько человек задействовать придётся. И оленей здесь столько нельзя держать, – ягель в округе подъедят и разбегутся по тундре. Хлопоты опять. С солдатами – та же история: больно уж прожорливы, родимые, всё подряд метут, без ограничений и лимитов. Зачем нам тридцать стволов? Может – десятком обойдёмся? Припасы-то, они не бесконечны.
Послушал Ник Эйвэ, с Сизым посоветовался и принял решения серединные: подсказанные, с одной стороны, логикой, с другой – элементарной осторожностью.
Коней якутских, злобных и капризных, обратно в Певек отправил, в сопровождении пяти солдат. Остальных – двадцать пять служивых – на довольствие зачислил, хотя и прав был Эйвэ: прожорлива солдатская братия, словно евражки весенние, сурки тундровые. Оленей, почти всех, с чукчами вместе отпустил в тундру. Только два десятка и оставил – на прокорм тех же солдатиков. С двадцатью олешками Айна и одна справится, с лёгкостью элегантной.
Ник поручил Сизому заняться организацией лагеря – метрах в ста от осеннего пожарища. Сам же, прихватив с собой Эйвэ, чтобы был всегда перед глазами, а также пяток солдат, из тех, что постарше и посерьёзней, отправился изучать окрестности. На предмет безопасности, в первую очередь.
С военной точки зрения, лагерь разместился очень правильно: со всех сторон – главенствующие возвышенности, сопки то бишь. Как раз четыре таких, по числу сторон света и прихваченных с собой солдат, Ник визуально и зафиксировал. Осталось совсем ничего: окопаться на тех главенствующих высотах, выставить там посты, разработать графики смен на этих постах, пароли, сигналы тревоги. Быстро разобрались и с этим. Каждый из солдат, подразумевалось – командир мобильной группы, был закреплён за своей сопкой. Права и обязанности, цели и задачи, виды поощрений и мера ответственности, – всё Ник доходчиво объяснил подчинённым.
– Посты на высотах через час выставить! Менять через каждые двенадцать часов! – в завершении этого совещания скомандовал голосом, не терпящим возражений. – Вопросы есть? Разойтись! К обязанностям приступить! В случае чего – лично буду ржавыми пассатижами гениталии отрывать…
Припустили солдаты по направлению к лагерю, торопясь приступить к выполнению приказа нового командира. Строгого и въедливого командира.
– Давайте, товарищ Эйвэ, мы с вами тоже не будем времени напрасно терять, – предложил Ник, уже вошедший во вкус командирской должности. – Прямо сейчас и осмотрим этот склон, где кварцевая жила на поверхность выходит. Не возражаете?
Да, здорово изменился Эйвэ. В Певеке был компанейским парнем, нормальным языком разговаривал, без всякой официальщины. А тут всё пыжится, так и норовит, по поводу и без, по стойке смирно вытянуться, руку поднести к пилотке. Всё свою подчинённость подчеркивает. Обиделся на что-то? Вину за собой ощущает? Или просто понимает, что он кандидат номер один на роль предателя, и оттого форс держит?
Лагерь сторонкой обошли, перевалив через ближайшую сопку, прямо к сгоревшей буровой вышли, но – с противоположной от лагеря стороны.
– Вот она – кварцевая жила, – эстонец провёл ладонью по неровной каменной поверхности.
Ник надрал ягеля, намочил в ближайшей луже самый пышный пук, тщательно протёр кварцевые выступы.
Да, солидная жила, толстенькая, сантиметров семьдесят будет. И сам кварц правильный, молочно-белый, в таком рудные вкрапления обычно и встречаются.
– Ведь это – олово? – спросил Ник, водя пальцем по тонкому серебристому прожилку, пересекающему жилу на всю её ширину.
– Да, это оловянная руда с небольшим содержанием серебра, – подтвердил Эйвэ. – И золото здесь есть, примерно одна сотая процента.
Прошёл Ник вдоль жилы – везде оловянные нити по кварцу змеились.
– А вон там, – Эйвэ показал пальцем наверх, – я тот золотой самородок и нашёл, вы его в Магадане видели. Помните, на лягушку похожий? Я его так и назвал – «Жаба».
Самородок Ник помнил, действительно – красавец, весом чуть меньше килограмма, что весьма солидно. Только вот на нём вкрапления кварца были совсем другого цвета – светло-лилового.
Полезли по склону, вот и гнездо, где самородок находился.
– Чем вы его извлекали отсюда? – спросил Ник, осматривая неровные края гнезда.
– Рукой, чем же ещё? Он достаточно свободно в гнезде сидел, шатался. Потянул слегка – он и поддался сразу.
– Вас это не смутило? Ведь, по идее, он должен был составлять с кварцевой породой единое целое?
– Это южный склон, – передёрнул Эйвэ плечами. – А «южак» – очень сильный ветер, порывами дует, эрозия осуществляется ускоренными темпами.
– Бросьте, Маркус, – Ник впервые назвал эстонца по имени. – Эрозия эрозией. Но как вы объясните, что на «Жабе» вкрапления кварца лиловые, а здесь, – рукой на жилу показал, – весь кварц молочный?
Погрустнел Эйвэ, явно занервничал.
– И вы заметили? Да, это и меня смущает, до сих пор объяснения этому факту не нашёл. Вы что же, считаете, что самородок сюда подложили специально? Но зачем?
– Как вы нашли самородок? Вспомните все обстоятельства, – попросил Ник.
Наморщил Эйвэ лоб, губами беззвучно зашевелил, минуты через две озвучил свои воспоминания:
– Было раннее утро. Июль месяц. Очень тёплая погода стояла. Антициклон продолжительный. Небо ясное, голубое. Мы с капитаном Курчавым вдоль склона шли. Вдруг Пётр Петрович говорит: «Смотри, Маркус, там наверху что-то блестит. Ярко так! Что это может быть?» Я и полез наверх. Пётр Петрович, он же пожилой, ему трудно. Забрался я сюда, нашёл «Жабу». Вот, пожалуй, и всё.
– Значит, Пётр Петрович, – насмешливо протянул Ник.
– Не подумайте, что я пытаюсь на капитана Курчавого тень бросить! – взорвался Эйвэ, его лицо покраснело от гнева, белыми пятнами пошло. – Я всё прекрасно понимаю, Никита Андреевич. Вы меня подозреваете, это я, по-вашему, главный враг. Это я – предатель! А что, железная логика. Сперва самородок с другого месторождения в гнездо подложил, чтобы искали не в том месте. Потом «пятнистым» о вас с товарищем Сизых сообщил. Навёл, как тут принято выражаться. Так что, арестовывайте меня! Хватайте, сажайте, пытайте!
– Успокойтесь, Маркус, – посоветовал Ник разошедшемуся эстонцу. – Арестовать я вас всегда успею. А что, считаете, нет причин – вас подозревать?
– Есть, конечно, – тут же помрачнел Эйвэ. – Железобетонные основания имеются. Значимые и серьёзные. Если честно, то я безмерно удивлён вашей мягкости. Если бы мы с вами поменялись местами, то вы, Никита Андреевич, давно бы были арестованы. Мало того, и допрос с пристрастием уже завершился бы. С жёстким пристрастием, – уточнил.
– А вы, Маркус, явно нездоровы, – продолжал балагурить Ник, отсрочивая момент принятия непростого решения. – Вам к психиатру надо. Эк, с каким наслаждением вы о допросе с пристрастием говорили. Ещё чуть-чуть, и слюнки потекли бы, вожделённые. От нормального человека до маньяка закостенелого – шаг один…
– Всё шутите? – проворчал Эйвэ. – Может, серьёзно поговорим, по душам, как вы, русские, любите?
Не успели по душам поговорить.
Со стороны лагеря раздался истошный визг, а через несколько минут – громкие выстрелы.
Кто-то размеренно палил из винчестера: выстрел, десятисекундная пауза, выстрел, пауза…
Похоже, опять крупные неприятности подкрались, незаметно так, мимоходом.Глава тринадцатая Мины над тундрой
Неприятности были, конечно, только не крупные, а так – среднего порядка.
По склону поднялись сугубо на карачках, обдирая ногти об острые камни.
К лагерю уже бегом припустили, сил не жалея, с пистолетами в руках.
Прибежали, а там картина маслом выставлена на всеобщее обозрение: художник Репин, «Доигрались белы лебеди!» называется.
Все солдаты и штатские перед остовом сгоревшей буровой были выстроены, перед ними винтовки беспорядочно валялись, гранаты. Чуть в стороне семь бойцов в защитной форме корчились на земле, стонали и всхлипывали.
Перед строем Сизый неторопливо прогуливался – в компании с трофейным винчестером, постреливая время от времени под ноги стоящим в строю.
– Танцевать, суки рваные! – орал Лёха после каждого выстрела. – Я вас научу дисциплине! Разбаловались? Разучились мозгами шевелить? Совсем уже фишку не рубите, лузеры долбанные? Равняйсь! Смирно! Танцевать, так вас и растак! – и новые выстрелы, только камушки мелкие во все стороны летели.
За Лёхой Айна невозмутимо шла, перезаряжая сменный винчестер. Когда у Сизого патроны в магазине заканчивались, он винтовку Айне передавал, заряженную забирал. И по новой всё продолжалось…
«Смотри-ка, – умилился про себя Ник. – Не забыл Лёха-то про «лузера»! Растёт человек, совершенствуется…»
В глубине души он и про себя знал, что «растёт». Ещё тогда, в певекской землянке, когда в зеркало посмотрел, что над бочкой умывальной висело, многое понял.
Строгое такое лицо увидел: в уголках губ морщинки жёсткие прорезались, глаза – колючие, холодные, со стальным отливом. Будь у него
«И ничего нет в том странного, – внутренний голос прошелестел. – Мы обстоятельства изменяем. Обстоятельства изменяют нас. Главное – не прогибаться перед ними, марку держать…»
Выяснилось, что во время обустройства лагеря один из солдатиков, истосковавшийся по женской ласке, непочтительно Айну за мягкое место ущипнул, охальник.
Айна – она девчонка простая, добрая и трепетная – в мирное время.
Но в таких вот случаях – решительная и очень даже предсказуемая.
Не раздумывая, полоснула незадачливому ухажёру охотничьим ножом по наглой физиономии.
Ну, так, по её понятиям, полагается поступать в этакой ситуации. Пусть ещё спасибо скажет, недоумок озабоченный, что не по горлу чиркнула. Будь у Айны настроение чуть похуже, запросто могла бы, со всем удовольствием…
Боец, естественно, завизжал на всю тундру: самки песцов в норах своих глубоких, тайных, окотились преждевременно.
Товарищи пострадавшего обиделись и решили наглую чукчанку поучить уму-разуму.
Тут и Лёха на шум неторопливо подошёл, класс рукопашного боя продемонстрировал. Кто-то из солдат за винтовку схватился, ну и понеслось…
Сизый – мужик серьёзный: двоим ухарям ляжки прострелил, остальных разоружил, по чавкам наглым надавал, построил – решил провести политинформацию.
С одной стороны, не по Уставу Лёха поступил, превысил разрешённую меру воздействия на подчинённых. С другой – проявленная жёсткость полностью соответствовала нынешней непростой ситуации.
Серьёзно всё складывалось, совсем даже непрозрачно, какие уж тут бирюльки?
Ник отодвинул Сизого в сторону, сам решил пообщаться с народом.
– Смотрю – вы так ничего и не поняли, – заявил недобрым голосом. – Видите этот знак? Все видят? Кто на нём изображён? Правильно – товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, наш Вождь и Отец. Так вот, я имею право расстрелять любого человека на вашей поганой Чукотке. Безо всякого суда и следствия. Любого, кто мне не понравится. Хоть генерала, хоть самого секретаря крайкома. Просекли? Если бунт поднимите, перестреляете нас, то как по рации с Магаданом собираетесь общаться? Если сеанс связи хоть один пропустить, то через сутки здесь полк парашютистов высадится. Кого живого найдут – в Москву отправят. Там товарищ Сталин лично с вас кожу сдерёт – узенькими лоскутьями. А товарищ Берия лично глазёнки ваши бесстыжие ножиком ржавым расковыряет…. Ясно вам, недоноски облезлые?
Ещё минут десять Ник ораторствовал, применяя цветистые выражения и образы.
Проняло всех, несколько служивых даже описались прямо в строю – от обещанных ужасов. Образцовый порядок был восстановлен. Раненых перевязали, оружие бойцам вернули, первых часовых на сторожевые посты отправили – по двое на каждый: один – командир поста, второй – его помощник. Всем командирам Ник по ракетнице выдал с набором цветных выстрелов. Систему оповещения через разноцветные ракеты он сам придумал, чем и гордился. Красная ракета обозначала: «Тревога, противник в прямой видимости, срочно требуется подмога». Зелёная: «Наблюдаю непонятные объекты, будьте настороже». И наконец, жёлтая: «Попал в беду, прошу о помощи, но – будьте бдительны».
Оглядел Ник лагерь – хорошо у Сизого получилось, с умом. Шесть армейских палаток в один ряд выстроились – с севера на юг. За самой южной палаткой склад под брезентовым тентом расположился – действенная защита от главенствующего здесь ветра, «южака».
С северной стороны походную армейскую кухню установили, из досок стол сколотили, пристроили рядом длинные скамейки. Рядом с кухней шест обнаружился, на нём стрелка-указатель, направленная на ближайшую сопку. На стрелке надпись: «Туалет – 500 метров». Как говорил один из незабвенных героев Сани Бушкова: «Это – нормально».
Эстонца Ник решил пока не арестовывать, только браунинг у него забрал и значок заветный, с профилем Вождя, да от рации отлучил.
– Вы, Маркус, ведите себя прилично, оно и обойдётся, – озвучил Ник своё решение. – Главное, к рации не подходите. Штатным радистом я сержанта Сизых назначаю, в качестве заслуженного повышения.
Лёха тут же захотел все точки над «и» расставить:
– Если он, морда чухонская, к рации ближе, чем на десять метров подойдёт, то я из него решето сделаю, продырявлю во всех местах интересных! Как тебе, командир, такой финал театральной постановки?
– Да фиолетово мне, – Ник отмахнулся.
– Что это – «фиолетово»? – Сизый не въехал.
– Ну, всё равно мне, понимаешь? Делай, как знаешь. Как нужным сочтёшь. Понял теперь?
– Теперь понял! – улыбнулся Лёха. – Всё равно непонятно, при чём здесь это – «фиолетово»…
Если по правде, Ник эстонца не арестовал вовсе не из-за гуманистического мировоззрения. Просто без Эйвэ было не обойтись: необходимо было плановые точки скважин, отмеченные на карте, перенести на реальную местность. Теодолит и нивелир в наличие имелись, да вот пользоваться ими Ник не умел. Потому и пришлось доброго мальчика из себя изображать, интеллигентного до мозга костей…
Целые сутки Эйвэ по нагорью со своими приборами скакал, высчитывал что-то на листе бумаги, перепроверял. Лёха с Ником таскали за ним рейки полосатые, безропотно с места на место переходили, статуи неподвижные изображали – с теми рейками в обнимку.
В конечном итоге, наметили места для шести скважин.
– Подсекаем жилу в самых перспективных местах, – азартно объяснял Эйвэ, водя карандашом по геологической карте, забыв о своём статусе подозреваемого номер один. – Под острым углом обязательно, тогда длина керна под метр двадцать получится, оптимальная – для полноценного анализа. И глубина скважин – нормальная совсем, в районе двадцати пяти – двадцати семи метров, не больше.
– А ежели там заместо золота один только хрен голимый обнаружится? – скорчил кислую гримасу недоверчивый Лёха. – Тогда что? К Певеку двигаемся, с головами поникшими, баночки с вазелином приоткрыв?
– Зачем к Певеку? – оптимистически улыбнулся в ответ Маркус. – Ещё две перспективные точки имеются. Чуть дальше по нагорью, в восточном направлении. Там тоже приличные самородки в горных породах находили раньше…
Магадан информацией не баловал. На вопросы об успехах второй группы на реке Белой отмалчивался, требовал значимых результатов. Петренко настаивал на усилении охранного режима, советовал дополнительный взвод солдат в Певеке затребовать. Курчавый и вовсе – в Анадырь переехал…
Пришло время переходить непосредственно к буровым работам.
Полноценный копёр над станком решили не сооружать – по причине тёплого летнего сезона. Ограничились только брезентовым навесом – на случай сильных дождей.
С караваном прибыли трое штатских, это Эйвэ с певекской зоны зэков, имеющих в прошлой жизни отношение к машинам и механизмам, реквизировал.
Зэки и зэки, что из того? Сбежать-то им отсюда некуда – одна тундра неприветливая кругом.
А если и сбегут, тоже ничего страшного. Всё равно помрут от голода – в самом обозримом будущем. Не все же голыми руками песцов могут ловить и пожирать их в сыром виде, без соли и специй…
Один из прибывших раньше трудился судовым механиком, другой преподавал теоретическую механику в Казани, третий оказался сверлильщиком с Путиловского завода.
Все по пятьдесят восьмой статье проходили, значит, люди правильные, мыслящие.
Совместными усилиями собрали буровой станок, шланги необходимые присоединили, в гидравлическую систему масло специальное залили, в баки двигателей – бензин.
– Что, можно уже начинать? – проявил нетерпеливость Лёха.
– Где-нибудь через сутки и начнём, – согласился Ник. – Осталось только установить ёмкость для промывки скважины, буровой раствор качественный приготовить да коронку алмазную навернуть на колонковую трубу.
Выяснилось, что Эйвэ вместо мыла привёз пять бочек ворвани – жира китового, неочищенного.
– Где же я вам в Певеке достану двести килограммов настоящего мыла? – оправдывался эстонец, уже привычно опасаясь услышать очередное обвинение в саботаже и вредительстве. – Нет, ну где? Чем ворвань плоха? Из неё же мыло и делают! Очищает, отмывает отлично, какие претензии ко мне? Зачем вообще эти каменюги мыть? Не понимаю…
Объяснил Ник, что в данном случае мыло вовсе не для чистоты необходимо, просто на забое скважины буровая коронка очень сильно нагревается, а мыльная пена является отличным охладителем, превосходя многократно воду по своей эффективности.
Пришлось природную смекалку применять. В ёмкость для бурового раствора вылили бочку ворвани, обложили ёмкость щепками и досками, бензином наружные стенки бака облили, подожгли. Через десять минут ворвань нагрелась, даже закипела местами. После этого три солдата стали воду от родника вёдрами носить и в бак выливать, трое других – лопатами орудовать неустанно, пытаясь взбить пену. Потом ещё раз огонь разожгли, подогрели раствор, ещё раз, в шесть лопат уже, масловзбивальную машину дружно поизображали.
Получилось – на метр пена поднялась над ёмкостью, то, что надо.
Прикрутил Ник коронку со вставленным внутрь кернорвательным кольцом к трубе и подал команду эпохальную:
– Заводи моторы, мать вашу! Поехали!
Двигатели взревели, разбивая тысячелетнюю тишину тундры на миллионы мелких осколков. Олени, пасущиеся в полукилометре от буровой, дружно шарахнулись и разбежались в разные стороны, только пыль столбом поднялась.
Ник выжал сцепление, направляющая труба завращалась – всё быстрее, быстрее, нажал нужную кнопку – заработала гидравлика, буровой снаряд двинулся вниз, коронка коснулась поверхности земли…
Пошёл процесс. Скважина углублялась со скоростью два сантиметра в минуту, мыльная пена выносила из скважины шлам разрушенных горных пород, Ник посматривал на показания приборов и испытывал нечто похожее на щенячий восторг.
Как же давно он не занимался любимым делом, как давно! Вот же, оно – настоящее: дикая тундра, безлюдье, бездонное синее небо, незаходящее солнце, одинокая буровая, забытая всеми богами на свете, алмазная коронка, уверенно погружающаяся под землю…
Свобода, одним словом!
Как же это он
Через полтора часа прошли первые два метра, колонковая труба была уже полна, пора поднимать снаряд на поверхность. Лебёдки эта английская конструкция не предусматривала, поэтому трубы сугубо через шпиндель станка извлекались. Гидравлика снаряд наверх протащила, два солдатика вскарабкались на станину, колонковую приняли, вынесли на «улицу», уложили на деревянный настил.
Ник с трудом отвинтил буровую коронку, объяснил Сизому:
– Видишь, как её, родимую, прижгло? Значит, буровой раствор не оптимальный, будем думать, как улучшать. Соображать – чего ещё в него можно добавить. Да, поизносилась коронка. Если так дальше пойдёт – через два-три подъёма придётся её на новую менять. Расточительно это, неправильно. Ладно, сейчас посмотрим на керн, помоем его, разложим. Поднимай свой конец трубы, только осторожно, не высоко.
Лёха слегка приподнял колонковую, Ник извлёк из трубы, друг за другом, длинные цилиндрики выбуренных горных пород, разложил их на помосте.
Эйвэ подошёл, склонился над керном.
– Вот видите, горная порода прорезана прожилками кварца? Когда двадцать метров пробурим, сплошная кварцевая жила начнётся. А в кварце, будем надеяться, и золотосеребряные прожилки встретим, чем толще, тем лучше.
– Что, точно-точно двадцать метров пробурить надо? – засомневался Сизый.
Эйвэ неопределённо пожал плечами:
– Тут горные породы перемяты очень сильно, жила изгибается. Поэтому можем и на семнадцати метрах её встретить, можем – и на двадцати восьми. Как повезёт.
Решили, что для первого раза хватит, надо дать отдохнуть бедным ушам от грохота, а то ещё барабанные перепонки лопнут с непривычки.
Возле кухни сидела угрюмая Айна.
– Почему не сказали, что гром такой будет? – спросила строго. – Надо было сказать. Я бы оленей привязала. А теперь – разбежались они по тундре. Ловить надо. Долго ловить. Пока я ловлю – вы не гремите. Поймаю – гремите дальше. Хорошо?
Не хотелось Нику устраивать перерыв в буровом процессе – скважину завалить может, придётся всё заново начинать. Но и олени нужны: консервов, муки и круп не так и много оставалось, дней на двадцать всего. А одного оленя – на три-четыре дня хватало.
Пришлось двое суток всем дружно по тундре бегать, с Айной во главе, олешек отлавливать. Из девятнадцати голов нашли и поймали только двенадцать. Ник решил, что и этого достаточно, скомандовал дальнейшие поиски прекратить.
Возобновили буровые работы. За две полноценные восьмичасовые смены дошли до жилы. Буровую коронку сменили на новую, свежий раствор приготовили – к ворвани добавили несколько пачек соды. Знатная пена получилась, густая, едкая.
Но чистый кварц – это вам не габбро-диабаз какой. Скорость бурения резко снизилась, за час проходили всего сантиметров двенадцать-пятнадцать. Через десять часов непрерывного бурения скорость опять резко возросла, следовательно, прошли жилу.
Извлекли буровой снаряд из скважины – через шпиндель станка, труба за трубой, колонковую на поверхность вынесли, коронку открутили, керн извлекли.
Ник даже волновался немного. А вдруг – золото?
Помыли тщательно керн, осмотрели. Белоснежный кварц, красивый.
– Вот это – серебряные жилки, – Эйвэ пальцем показал. – А вот эти две, чуть желтоватые, видите? Здесь уже и золото имеется.
Обрадовался Сизый.
– Значит, нашли? – спросил, радостно приплясывая.
– Не совсем, – грустно улыбнулся эстонец. – С тонны кварца здесь чуть больше двух грамм золота получится. Это неплохо совсем. Но для его добычи целый горно-обогатительный комбинат строить придётся. Хлопотное это дело, долгое. Когда-нибудь, через много лет, может, и построят. Дети наши или внуки…
Ник усмехнулся про себя, он-тоДни полетели чередой, один за другим. Перетащили буровую на десяток метров, ещё одну скважину пробурили. Тот же результат, практически, разве что золотых прожилков уже не два насчитали, а целых четыре. Прогресс, но слабенький такой, неутешительный.
Начали третью скважину бурить, до кварца дошли.
Тут Ник решил выходной объявить, вернее, банный день. Надо же гигиену личную соблюдать, иначе и завшиветь можно.
Разбились на три группы, по очереди к Палявааму сходили, поплескались немного в его холоднющей воде, спины друг другу тряпками потёрли. Мало толку, конечно, но лучше, чем ничего.
Попытались китовую ворвань применить – для усиления помывочного эффекта, но ничего не получилось.
Размазываешь эту ворвань по телу, потом водой смыть пытаешься или тряпкой стереть, а не тут-то было. Не желает эта субстанция смываться-стираться до конца. Так на теле жирные полосы и остаются, а долгожданного ощущения чистоты так и не испытываешь.
– Послушай, – Ник решил получить консультацию у Айны. – А вот вы, чукчи, как умываетесь?
– Водой – очень редко. Удачу можно смыть, – очень серьёзно сообщила Айна. – А если хочешь стать чистым, то это просто. Идёшь на высокую сопку, когда «южак» сильно дует. Очень сильно. Раздеваешься. Совсем, – уже привычно метнула в Лёху лукавый взгляд. – Чуть китовым салом натираешься. Совсем немного. И стоишь на ветру. Хорошо так! Ветер всю грязь с тебя очищает. Только поворачиваешься иногда. Грудью, спиной, боками. Очень хорошо получается. Чистым становишься. Потом – мокрым ягелем надо обтереться. Хорошо обтереться – до красноты. И всё. А водой умываться – нельзя. Удачу смоешь. Только места специальные можно, – добавила, улыбаясь.
– А сколько часов там, на сопке – в смысле, прыгать на ветру надо? – заинтересовался Сизый.
Задумалась Айна.
– Про часы не знаю. Просто туда сытым надо приходить. Очень сытым. А уходить – когда сильно проголодаешься. Когда живот от голода запищит…И чёрт их дёрнул Айну послушаться! Хотя, если бы не послушались, то оно и совсем плохо могло бы обернуться.
Дождались, когда «южак» задует по-настоящему, с подвываньями волчьими.
Наелись от пуза варёной оленины, винчестеры прихватили да и отправились на ближайшую сопку – очередной караул менять. Якобы начальство решило благородство проявить, дать простым солдатам отдохнуть по-человечески.
Принял Ник доклад у старшего по посту, ракетницу с цветными выстрелами в свой планшет спрятал, поблагодарил за хорошую службу.
Перекурили, подождали, пока сменённые бойцы спустятся с сопки, – чтобы циркового представления не устраивать, престиж командирский не ронять, – разделись догола и давай принимать воздушные очистительные процедуры.
И так под ветром поворачивались, и эдак. Причём решили обтираться мокрым ягелем не в самом конце, как Айна советовала, а регулярно, на протяжении всего мероприятия.
Надо признать, что определённый эффект свежести удалось всё же получить. С русской баней не сравнить, конечно, но тоже – неплохо совсем.
Молодцы чукчи, сообразительные ребята.
Через четыре часа у Сизого неожиданно аппетит проснулся, а у Ника из носа сопли потекли рекой, маленьким таким Паляваамом. Побочный эффект, надо думать…Оделись, перекусили, тут оно и началось.
– Вз-ззз! – с правой соседней сопки донеслось.
– Вз-ззз! – с левой соседней.
– Бух, бух, – это уже из лагеря. Один разрыв – в районе кухни, другой – рядом с буровой.
– Это же «пятнистые» из миномётов палят! – прозрел Сизый. – Но там же, на сопках, у нас посты выставлены. Они что же, перерезали там всех? Не было слышно выстрелов, и ракет сигнальных не было. Как же умудрились, мерзавцы, подкрасться незаметно? Оттуда же вся тундра просматривается, до последнего кустика…
А в лагере – новые разрывы: вот мина прямо посреди оленьего стада разорвалась, вот другая – буровой станок накрыла.
«Достали-таки! – пронеслось в голове у Ника. – Нет у нас больше бурового станка. Что делать теперь?»
– Сержант Сизый! – скомандовал. – Приказываю уничтожить противника, засевшего на левой сопке! Я на себя правую возьму. Приступить к выполнению задачи! Встречаемся в лагере…Глава четырнадцатая Медвежья охота
Внимательно глядя себе под ноги, Ник бежал по склону сопки.
По противоположному склону, невидимому со стороны лагеря. Взрывов больше не было слышно. Понятное дело, попали в буровой станок, дальше уже можно не продолжать. Как говорится: «Сделал главное дело – отходи смело…»
Вот именно что – отходи. Только и оставался призрачный шанс – перехватить гада пятнистого на отходе.
Присмотрелся Ник к соседней сопке: а что, пожалуй, есть шанс, и не призрачный совсем, полноценный. Это со стороны лагеря сопка идеальным конусом представлялась, а теперь стало ясно, что с другой-то стороны она вогнута, что та парабола высшего порядка. Поэтому и кратчайший путь отхода только один – по самому дну этой параболической фигуры.
Эх, успеть бы только путь ему перерезать!
Ник попытался ещё ускориться. Он бежал уже вдоль склона соседней, нужной ему сопки, к тому месту, где склон обрывался, встречаясь с параболическим сечением впадины.
Пот, такое впечатление, выходил уже изо всех пор, сердце прыгало в груди с устрашающей частотой взбесившегося маятника, ноги превратились в две чугунные стопудовые чушки.
Ещё и мысли тревожные непрерывной барабанной дробью в мозгу стучали: что там с Айной, со всеми остальными, есть ли убитые, раненые, подлежит ли станок восстановлению и ремонту, цела ли рация?
Хорошо ещё, что солнце пряталось за облаками, было не так жарко, иначе давно бы выдохся окончательно, скучал бы где-нибудь в тенёчке.
Вот и нужное место: склон резко обрывался, словно его многие миллионы лет назад обрезали тупым гигантским ножом. Или кривым космическим тесаком рассекли на две части: одну часть на прежнем месте оставили, а вторую – уволокли куда-то, по неизвестной космической надобности.
Ещё одна помощь со стороны природы обнаружилась: относительно высокие и густые кусты голубики выстроились ровный ряд, явившись своеобразным продолжением склона сопки, сошедшего на нет.
Очень эффективное естественное укрытие, почти идеальное, если, конечно, противник по нужную сторону от этого кустарника находится.
Ник сдёрнул с плеча винтовку, прополз метров сто вдоль зарослей голубики, выбрал ровную площадку, идеально подходящую для засады, попытался привести дыхание в норму – вдруг через пару минут уже и стрелять придётся, желательно без промаха.
Успел, опоздал? Поводил стволом винтовки туда-сюда, держа указательный палец на спусковом курке.
В параболической лощине всё было спокойно, никаких признаков движения. Кроме Ника, только тишина здесь присутствовала, вековая такая, звенящая тонко и противно.
До вершины сопки километра два было, может, немногим больше.
Высоко в небе, прямо над его головой, кружил, абсолютно не шевеля крыльями, полярный кречет. Километрах в трёх на ребре, образованном пересечением конуса и параболы, обнаружилось маленькое светло-коричневое пятнышко. Похоже, молодой медведь вышел на променад. Знакомый мишка – когда буровая не шумела-тарахтела, он постоянно около лагеря отирался. Айна к нему совсем близко подходила, разговаривала с ним, чуть ли не с руки оленьими кишками и прочими субпродуктами кормила. Обещала через две недели сделать совсем ручным.
Поделиться книгой: