Чукотский вестерн

Не удостоив Сизого даже взглядом, капитан продолжил:

– Более того, было установлено, что в Барселоне наша симпатичная американка занималась эвакуацией не только детишек в СССР, но и антиквариата разного – уже в Германию. Горько сознавать, что советские офицеры Токарев и Кузнецов, хорошо вам всем известные, оказывали ей в этом содействие. За незаконную оплату их услуг в иностранной валюте. В чём Токарев и сознался – после нашей с ним продолжительной беседы. Но, к сожалению, только в этом. Вернее, в остальном – не успел сознаться. Москва его к себе затребовала. Во время транспортировки в аэропорт задержанный Токарев был убит. Если быть совсем точным: застрелен неизвестным снайпером с расстояния порядка трёхсот метров. Снайпера задержать не удалось.

– Да это же точно она! Здесь она, Пётр Петрович, видели её здесь! – буквально-таки взвыл Ник.

– Вы имеете в виду мисс Мэри Хадсон? – спокойно уточнил капитан. – У неё что – крылья выросли? И кто же видел её? Кто – конкретно? Уверены, что это не ваши пьяные галлюцинации? – усмехнулся даже.

Рассказали ему, перебивая друг друга, о том походе в Нахаловку, о девице рыженькой, изысканно одетой, что Банкин в халупе заметил.

Перестал усмехаться Курчавый, тут же приказал майору Петренко готовить группу захвата.

Перед началом операции, надо майору должное отдать, подготовку развёрнутую провели, серьёзную. План наиподробнейший этой Нахаловки расстелили на столе, нашли нужный дом, отметили карандашом все пути возможного отхода – где необходимо расположить секретные посты. Всё просчитали: одна группа атакует напрямую, другая – с тыла, с небольшим отставанием, шесть постов, по два человека в каждом, дежурят на всех ближайших перекрёстках.

Нику и Ерофею Бочкину капитан даже разрешил непосредственное участие в операции принять.

Нику – потому как в лицо американку знал. Бочкину – потому как «застоялся без оперативной работы».

На задержание отправились пешком, чтобы шумом автомобильным не вспугнуть дорогую добычу. Да и недалеко совсем до Нахаловки было, километра полтора. Почему же не прогуляться лишний раз по свежему воздуху?

Разбились на группы, в порядке строгой очерёдности заняли исходные позиции.

Причём, как Ник про себя отметил, всё солидно так проходило, без суеты и спешки.

Но уверенности в успехе у него не было, больно уж привык к последним неудачам, чередой друг за дружкой следующим неустанно.

Нет, понятное дело, любая чёрная полоса всегда заканчивается, рано или поздно. Вот только эти полосы чёрные иногда широченными бывают – до неприличия, а белые, им на смену приходящие, узенькими – до слёз горьких…

По обеим сторонам от входа в нужный дом был высажен густой кустарник. По одну сторону от входа Ник с Петренко расположились, по другую – парочка неизвестных Нику лейтенантов.

Моросил противный мелкий дождик, ветерок холодный продувал существенно.

– А что это за растение такое странное? – спросил Ник, рукой на кусты указывая. – Очень уж на акацию похоже, но разве в здешнем климате акации не вымерзают?

– Точно, акация, – ответил майор. – Только не простая, а камчатская. Её здесь так и называют – «камчадалка». Вы, сержант, не мандражируйте понапрасну, не отвлекайтесь на глупые разговоры, всё отлично пройдёт, не впервой.

Но не уходили сомнения, кошки на сердце у Ника активно скребли: злобные такие, голодные, хищные…

В пятнадцать ноль-ноль, как и было договорено, Бочкин, наряженный под запойного бича, подошёл к двери, оббитой зелёной клеёнкой, постучался условным манером: тук – тук-тук-тук – тук.

Тишина за дверью. Ещё постучался Ерофей, раз, другой. Тишина.

– Эй, хозяева любезные! Откройте, пожалуйста, болящему! Выручайте: горят поршня нещадно, клапана без смазки стучат…. Откройте, милыя! А?

Тишина.

Пожал Бочкин плечами недоумённо, взялся за дверную ручку.

– Не открывай дверь! Не открывай! Отставить! – Ник закричал из-за кустов, уже зная, где-то на уровне подсознания, что опоздал.

Взрыв раздался – негромко совсем. Видимо, граната, к растяжке прикреплённая, не очень-то и мощной была. Зато закреплена была по всем правилам науки – полчерепа Бочкину тут же снесло.

Так и не успел молодчик НКВД возглавить, знать – не судьба…

Опять собрались во всё той же комнатёнке. Сидели и хмуро молчали.

Курчавый как-то резко постарел, сразу лет на десять. Раньше его усы просто седыми были, белоснежными, а теперь стали какими-то пепельными, цвета последнего снега по весне.

«Это уже шестой труп, который при мне образовался», – мысленно подсчитал Ник. – «А если с геологами погибшими посчитать, то и больше дюжины получается. Дорогую цену за это золото, ещё вовсе и не найденное, приходится платить…».

– Плохи наши дела, ребятки, – произнёс наконец капитан. – Не удалось противника запутать, хотя бы на время оторваться от него. Следовательно, времени на тщательные раздумья и скрупулёзные исследования у нас нет. Предлагаю незамедлительно решение принять – о выборе объекта. Оборудование туда прямо завтра начнём перебрасывать, людские ресурсы. Форсировать надо события, непосредственно к поисковым работам приступать, не дожидаясь, пока нас всех перестреляют по одному. Тем более что в тундре это осуществить нашим противникам будет гораздо сложнее. Прошу, высказывайте ваши мнения.

«Поспорил бы я с этим последним предположением, – засомневался Ник. – Как раз в условиях тамошней глухомани и тотального безлюдья – куда как просто всю группу уничтожить, одним нацеленным ударом».

Промолчал, конечно, опасаясь, что за труса обычного могут принять.

Первым Вырвиглаз слово взял:

– По нашему общему с товарищем Эйвэ мнению, наиболее перспективным, с точки зрения геологической науки, является участок в устье Паляваама. Именно туда буровой станок и необходимо перебросить. А на реке Белой, я предлагаю, пока ограничится проходкой разведывательных канав и шурфов. Между участками будем поддерживать регулярную связь на секретной волне. В случае необходимости, если на реке Белой будут достигнуты значимые успехи, станок можно будет оперативно туда перебросить. Расстояние, правда, между этими участками весьма приличное – порядка четырёхсот километров. Но, при наличии необходимого числа вьючных животных, этот маршрут дней за двадцать можно пройти. Северных оленей в районе Паляваама в достатке, в Певек, как я слышал, по весне завезли два десятка якутских лошадок. Так что, всё решаемо.

– А ваше мнение, товарищ Иванов? – поинтересовался капитан.

– У меня нет возражений, – коротко ответил Ник. – Судя по тому, что в бассейне Паляваама действует вооружённый отряд «пятнистых», наш противник этот район также считает наиболее перспективным.

– Вот и хорошо, что ваши мнения совпадают, – подытожил Курчавый. – Значится, принимаем окончательное решение. Буровое оборудование, через Певек, перебрасываем в район Паляваама. Это направление возглавляет сержант Иванов, к нему в подчинение придаются товарищи Эйвэ и Сизый. В район Белой направляется, через Анадырь, вторая группа. Начальник группы – товарищ Вырвиглаз, помощник – сержант Банкин. Руководителям групп к утру представить мне список необходимого оборудования, продовольствия, разных сопутствующих мелочей. К этому же времени майор Петренко разработает маршруты передвижения групп, определится с транспортными средствами, поставит в известность наших товарищей в Певеке и Анадыре. Я пока остаюсь здесь, в Магадане – для согласования действий групп и общего оперативного управления. Все свободны, товарищи! Приступайте к выполнению поставленных задач. Возникающие вопросы предлагаю отложить до утра.

Все встали со своих мест, сгрудились около дверей, вежливо пропуская друг друга.

– А вас, Никита Андреевич, я попрошу задержаться ненадолго, – голосом Мюллера из знаменитого в иные времена фильма негромко произнёс Курчавый…

– Закрой, Никита, двери поплотней, – попросил капитан, когда все остальные покинули помещение.

Сам, тем временем, извлёк из стоящего в углу одинокого сейфа початую бутылку коньяка, две рюмки, блюдце с конфетами и черносливом. Расставил всё это на столе в художественном беспорядке, в завершении вынул из кармана и бросил рядом с коньячной бутылкой пачку «Герцеговины Флор» и, закинув ногу на ногу, вольготно расположился на самом крепком из стульев – красного дерева, с высокой изогнутой спинкой.

– Присаживайся напротив меня, – предложил. – Наливай по рюмке. Разговор у нас с тобой долгим будет. Причём не просто разговор, а разговор, Москвой санкционированный.

Ник, слегка заинтригованный последней фразой, быстро разлил коньяк, уселся на первый подвернувшийся под руку табурет.

– Предлагаю выпить! – Курчавый высоко поднял вверх свою рюмку. – За понимание и доверие! За – правильное понимание, и полное – доверие…

Чокнулись, выпили.

«Отличный коньяк», – решил Ник. – «Знаменитый «Хенесси» отдыхает. А вот тост знакомый, слышанный уже где-то раньше . Что-то похожее генерал говорил в «Особенностях» – то ли рыбалки, то ли охоты…».

Не торопясь, закурили, помолчали.

Папиросы тоже оказались первоклассными: ароматные, душистые, не чета уже слегка надоевшему «Беломорканалу».

– Есть убеждение, – осторожно, вдумчиво подбирая слова, начал капитан, – что все эти вражеские происки только одну цель преследуют. А именно: максимально воспрепятствовать группе «Азимут» в поисках месторождения жильного золота, – и замолчал выжидательно.

– А что, могут и другие цели преследоваться? – подыграл Ник, словно бы помогая капитану сказать что-то важное, подтолкнуть его к этому.

– Может быть, имеются и другие, – сказал капитан и задумался. – А знаешь что, – предложил неожиданно. – Плесни-ка ещё коньячку! Может, тогда и разговор пойдёт веселее.

Ник второй раз наполнил рюмки.

Выпили, на этот раз не чокаясь.

– Видишь ли, друг мой, – тяжело вздохнул капитан. – Существует достаточно большая вероятность того, что эта охота ведётся не на «Азимут», а на тебя. Лично на тебя.

– На меня?

– На тебя, Николай Иванов, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения.

Прибалдел Ник знатно: «Вот оно как, оказывается! Наверняка, тогда в камере Бочкин и не спал вовсе, подслушал всё, что я Сизому и Вырвиглазу рассказал, да и доложил по инстанции. Поверили, выходит? Почему так легко поверили? Или заранее знали?»

Налил ещё коньячку, махнул рюмашку единым махом, краем глаза отметив, что капитан свою рюмку только пригубил.

– Да, – Курчавый утвердительно кивнул. – Знали мы о твоём появлении. Есть в Кремле человек один, знающий . Понимаешь, по-настоящему – знающий …. Кто, что? Не спрашивай, не отвечу. Я сошка мелкая в этом деле, что велят – то и делаю, что разрешают – то и говорю. Вот так. А тот человек, если с тобой познакомиться захочет, повстречаться, то непременно это сделает. Когда нужным сочтёт.

Закурил Ник очередную папироску и честно своим непониманием поделился:

– Если вы знаете – из какого времени я сюда прибыл, то почему так бездарно используете? В Магадан загнали зачем-то, сейчас на Чукотку сватаете. Золото? Да бросьте, настоящее золото – это информация. Вы и меня должны рассматривать – сугубо в качестве источника информации. Бесценного источника информации – обудущем ! Ну что, разве я не прав?

– Абсолютно не прав. – Капитан скорчил кислую физиономию. – Нулевой ты источник информации. Пшик один, а не источник. Забыл, что ли, что все твои песенки-анекдоты оттуда – здесь никто запомнить не может? А эти буровые коронки? Только ты их мог изготовить. А другие нет. Знаешь почему? Да, вот, эти чертежи твои: ты их видишь в нормальном виде, а для всех остальных – это просто значки непонятные, линии кривые, нарисованные беспорядочно. Я же с токарями заводскими разговаривал тогда. «Детские рисунки», – говорят. – «И цифры нет ни одной».

– Не может быть такого! – возмутился Ник. Что-что, а чертежи у него всегда на загляденье получались, по всем правилам оформленные.

– А ты вон там, на стеллаже, возьми лист бумаги и карандаш, – предложил Курчавый. – Да и напиши что-нибудь. Стихотворение, например. Ты же у нас – пиит знатный.

Ник так и сделал, взял бумагу, карандаш и написал:

Старый Сад – заброшенный, печальный,

Очень много лет тому назад.

О Любви грустит необычайно.

Старый Сад.

Встал капитан из-за стола, к Нику подошёл, на бумагу посмотрел.

– Быть того не может! – громко закричал. – Я же всё вижу, читаю спокойно! А ведь не должен…. Как такое может быть?

Разволновался так, что на лбу даже капельки пота выступили, но взял, всё же, себя в руки, уточнил:

– Это ведь твоё стихотворение, да? А когда ты его написал?

– Моё, – честно признался Ник. – А написал я его с месяц назад, когда мы ещё в том пансионе жили, под Ленинградом. Ко дню рождения Вырвиглаза Владимира Ильича, в качестве подарка.

– Фу-у, – облегчённо вздохнул Курчавый. – Напугал ты меня! Я уж подумал, что полученные инструкции не работают. Так и должно быть: то, что ты здесь придумал или совершил, оно уже навсегда, не отменить. А вот то, что ты оттуда с собой притащил – совсем другое дело. Ты давай, для чистоты эксперимента, такой стих напиши, который точно относится к тому времени.

Написал Ник на листке что-то из Николая Рубцова – так, несколько четверостиший из разных стихотворений.

– Ну, – спросил у капитана. – А это можете прочитать?

– Зачем это ты пихаешь мне в лицо чистый лист? Издеваешься? – обиделся Курчавый. – Лень рукой пошевелить, написать пару четверостиший?

Ещё поэкспериментировали: с отрывками из прозы шестидесятых-девяностых, с описанием исторических событий той, современной России. Ничего опять не получилось: то клинопись капитан на листе видел, то иероглифы китайские.

– Ладно, – не сдавался Ник. – С бумагами всё ясно. Попробуем разговорный жанр. Хотите знать точную дату начала будущей войны с Германией?

– Допустим, – согласился Курчавый.

– Так вот, война начнётся на рассвете буль-буль июня буль-буль буль-буль года. Что за фигня такая?

Минут пять ещё Ник булькал – на самые разные темы, самые разные факты из будущего описывая.

Устал, сдался, ещё коньячка дёрнул – с устатку.

А капитан сидит себе напротив, улыбается покровительственно.

Вот же гад, так и дал бы в морду!

– Хорошо, – признал своё поражение Ник. – Как источник информации – я дерьмо полное. Согласен. Но зачем же я тогда вам нужен? Да и этим другим – чем так интересен быть могу? Или опасен?

Ждал, похоже, Курчавый этот вопрос, сразу ответил, не раздумывая:

– Ты своими знаниями и навыками тамошними интересен. Потенциалом, так сказать. Передать другим те знания – не получится, научить других тем навыкам – и подавно. Но сам, лично , всё это использовать на общее благо, ты, безусловно, можешь. Покойному Бочкину засветил ногой по-хитрому? Засветил. Синяк остался самый настоящий, держался целую неделю. Коронки буровые алмазные, по технологиям явно нездешним , сделал? Сделал. Правда, сомневаюсь, что кто-нибудь кроме тебя, сможет работать с ними. Но у тебя лично – получится! Так что, золото к нам само идёт в руки…. Шучу, конечно.

– Не так всё просто, – возразил Ник. – Допустим, найдём мы золото. Но совсем не факт, что его сейчас использовать удастся. Не понимаете? Ну, нашли, добыли, вывезли на Большую Землю, переплавили в слитки, на пароход погрузили, чтобы за рубеж отправить – неважно для каких целей, а судно возьми и потони. Потому как нельзя на ход истории влиять…. А?

– Рассматриваются такие варианты, – согласился капитан. – А если на том корабле твоего золота только половина будет? А если – одна треть только? Просто – десятая часть? Тогда что? Молчишь? Вот то-то! Вариантов тут – не пересчитать. Например, можно это золото, в слитках уже, спрятать где-нибудь, в надёжном месте. Лет так на шестьдесят. Улавливаешь мысль? Кроме того, после завершения этой «золотой эпопеи» и другие поручения для тебя будут. Интересные, обещаю…

Тут Нику коньяк выпитый ударил в голову, решил он взбрыкнуть, характер свой, то бишь, продемонстрировать:

– А, вот, если я откажусь с вами сотрудничать? Типа – расстреливайте, мне по фиг, я и так непонятно кто: то ли зомби, то ли клон из будущего…. Тогда что?

– Во-первых, – капитан нахмурился, – кто такие эти «зомби» и этот «клон» – я не знаю, да и знать не хочу. Во-вторых, ты это словечко «типа» тоже постарайся не употреблять, очень режет слух. В-третьих, тот человек знающий сказал, что может тебе посодействовать с ещё одним временным Пробоем. Если заслужишь, понятное дело…. Что теперь скажешь?

Задумался Ник. С одной стороны обратно ему совсем не хотелось. Но если здесь поднабраться всякого и разного, новыми навыками обрасти, умениями, вообще превратиться в «настоящего мужика», крепкого и тёртого, то и обратно можно. Разобраться с Ахметом, прочими козлами, всем показать, где эти раки долбанные зимуют. Новую жизнь, так сказать, начать с чистого листа, опираясь на полученный здесь опыт. Дочка, опять же, заждалась.

– Ладно, – согласился Ник. – Поработаем, конечно. Тем более что это всё достаточно занятно. Могу идти, Пётр Петрович? Или ещё что-то ко мне имеется?

Улыбнулся капитан широко, что тот кот, литр сметаны умявший.

– Имеется, Николай. Или – Никита? Давай я тебя по-старому Никитой звать буду, чтобы не запутаться? Кстати, где сейчас настоящий Никита Иванов, я не знаю, его сразу в Москву тогда отправили, на следующий день после твоего появления. Так что, не спрашивай, всё равно не отвечу. Не знаю, честное слово…. Ладно, двигаемся дальше. План у меня есть. Понимаешь, если на тебя идёт охота, то что надо делать? Спрятать тебя надо, пусть и ненадолго…. Поэтому предлагаю следующее. Прибываете в Певек, начинаете караван собирать для переброски к Палявааму. На сборы неделя уйдёт, на сам переход – столько же, учитывая переправу. За это время много чего, неприятного в том числе, может случиться. Поэтому мы тебя от этих дел освобождаем и сразу в устье Паляваама перебрасываем, на мотоботе. Там у меня капитаном трудится свой человек, проверенный. Сизого с собой возьмёшь. Эйвэ с караваном и один справится, охрану ему надёжную дадим, два десятка стволов. А вы с Сизым тем временем вдоль реки к старому лагерю переберётесь, осмотритесь, обживётесь, дождётесь остальных. Как тебе план?

– Нормальный план, – пожал плечами Ник. – Только, вот, впечатление сложилось, что недоговариваете вы чего-то, товарищ капитан. Есть такое дело?

– Есть, – покладисто согласился Курчавый. – Вернее, есть вероятность того, что противник может напасть на караван. Или не может? В глаза мне смотри! Может, конечно же. Поэтому мне спокойней будет, если ты от каравана «отстанешь», в сторонку отойдёшь. – И уже строго, видя, что Ника посетили некие сомнения морального порядка: – Это приказ, сержант! Извольте не возражать!

Напоследок, уже просто так, зная, что основные вопросы решены, поделился ещё одним наблюдением:

– Знаешь, на кого ты, Никита Андреевич, похож? Как две капли воды? Видел я в запасниках Третьяковской галереи один портрет. Называется: «Светлейший князь Меншиков, Александр Данилович». Вот, там ты и изображён, постарше только лет на двенадцать и в шикарном парике. Как такое может быть? Не родственник ли ты Светлейшему князю? Интересно, а в Москве знают об этом странном сходстве? Надо будет полюбопытствовать на досуге…

Уже в полной темноте Ник выбрался от Курчавого, спустился по лестнице вниз, вышел на улицу. Ночевать сегодня предстояло прямо на базе, в одном из дальних бараков.

Закурил, хмуро побрёл вдоль забора. Настроение было муторное какое-то, серое.

Впереди, возле трансформаторной будки, мелькнула неясная светлая тень.

Ник насторожённо остановился.

– Это я, Никита, не бойся, – прошелестел тёплый голос. – Это я – Зина.

Ник подошёл ближе, заглянул за будку.

Девушка стояла, прислонившись спиной к деревянному столбу, на котором висели две тусклые лампочки. Стояла, опустив голову, и разглядывала свои сапоги яловой кожи, начищенные до зеркального блеска. Из-под пилотки выбивалась светлая прядь, трогательная и беззащитная.

– Ты не подумай чего плохого, я не какая-нибудь там, – прошептала Зина.

– Я и не думаю, – пробормотал Ник, не зная, что делать.

Девушка подняла голову и посмотрела на Ника.

Какие же у неё бездонные глаза! Синие и грустные. До чего же грустные, Господи, до чего же!

– Поцелуй меня, Никита. Просто так – поцелуй, – попросила Зина.

Целоваться она совсем не умела, её губы были плотно сжаты и тверды.

Но она искренне старалась.

Когда рука Ника медленно скользнула вниз, девушка задрожала всем телом и упёрлась ему в грудь ладонями.

«Ничего себе! – подумал Ник, ослабляя объятия. – От простого прикосновения так дрожит. А что же будет, если до настоящего дела дойдёт? Заинтриговала, чертовка…»

– Извини, пожалуйста, – смутилась Зина. – Просто не хочу, чтобы у нас с тобой так всё было, в спешке. Мы ведь ещё встретимся, правда? Потом и поговорим обо всём. Меня в Анадырь перебрасывают, я же радистка. Если захочешь, то найдёшь потом. А сейчас поцелуй меня ещё раз и иди…

Ник пошёл дальше. Настроение было – лучше не придумаешь, радостное и солнечное.

Хотелось петь и орать на весь белый свет – о том, что жизнь прекрасна и удивительна…

Глава девятая На краю Земли

АНТ-4 грузно, шатаясь из стороны в сторону, словно подвыпивший матёрый управдом, пробежал по каменистой площадке, гордо именовавшейся здесь, в Певеке, эпитетом «лётное поле».

Пробежал и остановился.

Ник с трудом распахнул тугую дверцу и обессиленно вывалился наружу.

Нога предательски соскочила с мокрой ступени хлипкой лесенки, и он неуклюже растянулся на земле.

Раздался громкий смех, напоминающий ржание взбесившегося конского табуна.

Это пилот самолёта веселился, достославный Маврикий Слепцов.

– Эк тебя уболтало, брат Никита, – отсмеявшись, посочувствовал Маврикий. – Эй, кончай на колесо блевать! Отойди в сторону, твою мать! Никакого почтения к лётной технике…

– Ты уж извини, Мавр, – прохрипел Ник, вытирая рот носовым платком. – Я же не нарочно. Просто сегодня не полёт был, а прыжки сплошные по ямам воздушным.

– Что да, то да, – покладисто согласился лётчик. – И погода гадкая – давление скачет, и самолёт перегружен железками вашими.

Приземлился второй АНТ-4, так же грузно и неуклюже. В один момент показалось даже, что ещё чуть-чуть, и он завалится набок. Но нет, всего секунд пять на одном колесе катил, потом выправился и бодро запрыгал дальше, по мелким булыжникам.

Маврикий облегчённо вздохнул, стащил с головы лётный шлемофон и небрежно поинтересовался:

– А ты, Никитон, ту рыженькую вспоминаешь? Американку? Соскучился, небось, кобелина настырная?

Хотел Ник послать его в грубой форме, далеко и надолго, да передумал в последний момент.

– Можешь её, если встретишь, себе забрать, – вежливо так ответил. – Мне она нынче не нужна, у меня теперь светленькая имеется.

– Это да, – зацокал языком Маврикий с видом знатока. – Эти светленькие – тихони тихонями с виду, а иногда такое в постели вытворяют, куда там рыжим и чернявым…

Ник вспомнил, как погладил Зинино бедро (чуть-чуть, притом через юбку плотную!), а у девчонки ноги задрожали – слышно было, как чашечки коленные друг о друга стукаются.

Красота, блеск полный!

«Неплохо бы ещё, – размечтался Ник, – чтобы то бедро девственным оказалось…»

– Никита, иди сюда! – позвали громко.

Обернулся: около второго самолёта Эйвэ, уже в военной форме и с опознавательным значком на груди, оживлённо болтал с каким-то моряком.

Забрав из салона самолёта свой вещмешок, Ник подошёл к разговаривающим.

– Это Никита Андреевич Иванов, командир нашей группы, – представил его Эйвэ. – А это – Андрей Шняга, начальник местного морского порта, да и аэродрома, пожалуй, тоже.

– Вдобавок ко всему – капитан славного мотобота «Проныра», – многозначительно добавил морячок, крепко пожимая Никите руку.

«Вот и человек Курчавого нарисовался», – понял Ник.

– Ну, вы до хаты ступайте, – посоветовал Шняга. – Разгрузку мы и сами произведём, людей у меня нынче навалом, – ткнул пальцем в сторону. Там, возле каких-то обгоревших развалин, лениво приплясывали на ветру худенькие солдатики. Человек сорок, не меньше. Синхронно приплясывали, практически, в унисон. Ансамбль песни и пляски Красной Армии такой.

– Я к тебе, Никита Андреевич, утречком раненько забегу, – на прощание прошептал Шняга, подмигивая Нику по очереди обеими глазами.

Рядом с одинокими воротами (одинокими – по причине полного отсутствия собственно забора) стояла потрёпанная ветрами скульптура – чукча в компании с северным оленем. У оленя в наличии был, почему-то, только один корявый рог.

Чуть в стороне от скульптуры обнаружился и настоящий чукча – тоже потрёпанный и непрезентабельный, без оленя, но с картонной коробкой. В коробке весело копошились лобастые щенки.

Увидев подходивших к нему людей, чукча заметно оживился.

– Здрасте, дядьки, чайку бы, а? Отработаю чем или на щенков поменяю: один щенок за одну пачку чая. Может, сговоримся, дядьки? А? Хорошие щенки, злые. Волками вырастут, зуб даю, – щёлкнул ногтем большого пальца по своему единственному чёрному зубу.

– Обойдёшься, гнида. – Эйвэ невежливо отодвинул просящего в сторону и пояснил: – Спиртного им совсем не продают – строго запрещено. Так они чифирить моду взяли. За пачку чая на всё готовы. Но лучше вовсе ничего им не давать. Логика у них железная: если кто один раз чего дал, значит, и второй раз дать может. Полгода потом будет следом за тобой ходить и канючить слёзно. А если за щенка пачку чая дашь – совсем замучит. Будет каждый день щенков приносить. Говоришь ему, не надо, мол, больше щенков. А он, морда тупая, думает, что этого конкретного не надо, – мозги у него так устроены. Назавтра другого обязательно притащит. Послезавтра – третьего. И так – до бесконечности. Так что, учти на будущее.

Певек этот даже посёлком нельзя было назвать. Так, второстепенный опорный пункт или стойбище неорганизованное, что вернее.

Три сборно-щитовых домика американских, с пяток халуп, сколоченных из фанерных ящиков, два десятка землянок, вырытых в склоне пологой сопки, да множество чукотских яранг, разбросанных в беспорядке по всей округе.

Одни яранги – большие, куполообразные, крытые старой парусиной; другие – маленькие, с крышей из моржовых шкур и кусков тюленьей кожи.

– Вот это – Чаунская бухта, или губа, тут уж как кому больше нравится, – с видом музейного гида вещал Эйвэ, размахивая руками. – Видишь, вон там тянется гряда сопок? Самая высокая из них называется Пээкиней. От этого названия и Певек получился, после трансформации уродливой. Легенда здесь ходит, что в очень давние времена на склонах этой сопки шла ожесточенная война чукчей с коряками, или юкагирами там, к примеру. Горы трупов образовались. А хоронить негде – вечная мерзлота кругом. Отсюда и название Пээкиней – «дурно пахнущая гора». К югу, за теми сопками, и зоны начинаются, штук пять, новые совсем. Что характерно, только два побега здесь случилось. Этот Сомов, с которым вы в Магадане беседовали, да неделю назад девчонка одна в бега подалась. Наверно, песцы уже и все косточки её обглодать успели…

Землянка обычной оказалась: вонючей, тесной, прокуренной до самого основания. Прибрались, примус раскочегарили, макарон наварили. Тут и Сизый пожаловал – прилетел на третьем самолёте, с часовым опозданием.

– Привет, бродяги! – заорал прямо с порога. – Ну и дыра, мать моржовую по-всякому! Много гиблых мест мне доводилось видеть, но эта – прямо конфетка из слоновьего дерьма, протухшего причём…

После ужина занялись сборами.

– Главное – ничего важного не забыть, – поучал Эйвэ, в заранее подготовленном списке галочки проставляя. – Недели две вам там одним жить, не меньше, поэтому и собираться надо тщательно. Вот, я вам ещё документы положу, в геологические планшеты. Это те, которые вы в Магадане не удосужились изучить. По причине пьянства бессовестного. Не все, конечно, только малую часть. Остальные потом с караваном привезу. Прочли, что не интересное – на растопку печки пустили. Понятно?

– А почему – «с караваном»? – спросил Ник. – Непривычное какое-то слово, южное. И капитан Курчавый в Магадане всё про «караван» твердил, теперь, вот, ты. Проще слова не подобрать? «Полевой отряд», например, чем плохо?

– Раньше товарищ Панфильев всеми делами в Певеке заправлял, – невозмутимо пояснил Эйвэ. – Он в двадцатые годы с басмачами на юге воевал, в пустынях. Оттуда и словечко это привёз. Как увидит двух оленей, идущих по тропе, так сразу – «караван». Привыкли все, прижилось понятие. Да, ещё: судно вплотную к берегу подойти не сможет, придётся с борта в воду прыгать. Поэтому пистолеты в брезент заверните, в несколько слоёв, и спрячьте в рюкзаки, чтобы точно не намочить.

Два тяжеленных рюкзака получилось, всякой всячиной набитых: жратва разная, спальники, кружки-ложки, фляги со спиртом, носки шерстяные. Плюс – эти планшеты с бумагами.

– Избушка стоит в паре километров от сгоревшей буровой, прямо на берегу Паляваама, – продолжил излагать информацию Эйвэ. – Крепкая ещё избушка, сделанная из морского плавняка. Его на побережье много бывает, течения морские приносят. По весне на Большой Земле лес подмывает на берегах больших рек. Деревья падают в воду. Этот лес реки выносят в океан, на волю морских течений. С Лены, с Колымы, с американских речек сюда брёвна приплывают. Печка в избе, правда, дымит сильно, с сухими дровами плохо. Ничего, перебедуете как-нибудь. А Паляваам река рыбная, хариус ловится, кета иногда попадается, голец. Снастями можно будет разжиться у отца Порфирия.

– У отца – это в смысле у попа? – уточнил грубый Лёха.

– Можно и так сказать, у попа. Недалеко от Чаунской бухты, на перевале, стоит старинная церковь. Много лет была заброшенной. Года три назад там появился молодой священник. Откуда взялся? Говорят, что ваш, ленинградский. Церковь – а может, скит, я в этом ничего не понимаю – подновил, землянку себе вырыл: пещера просто получилась, завёл парники. Молодой ещё совсем, а глаза грустные. Не иначе от любви несчастной в священники подался да и уехал на край света, несознательный элемент. По-хорошему, его давно уже надо было на зону отправить – порядка ради, да у Шняги всё руки не доходят. Скорее всего – отговорками занимается, покрывает этого служителя культа. Надо будет по инстанции доложить, пусть разберутся. И с попом, и со Шнягой…

По утру в дверь землянки тихонько поскреблись.

Ещё через минуту бодрый голос громко проорал:

– Эй, вставайте, сони! Отчаливать пора!

«Видимо, у Шняги очень своеобразное представление о конспирации», – решил Ник.

Встали потихоньку, умылись по очереди из ржавой бочки.

– Потеплей одевайтесь, – посоветовал начальник порта. – Похолодало нонче. К полудню и ветер образуется. Поторапливаться надо, а то прямо в штормягу угодим.

– А пожрать? – заупрямился Сизый. – В смысле – позавтракать, культурно выражаясь?

Но Шняга на пререкания и споры решил времени не тратить, подхватил один из рюкзаков да засеменил куда-то бодрой походкой.

Ник взвалил себе на плечи, с помощью Эйвэ, второй рюкзачище, припустил следом, пыхтя и матерясь сквозь зубы. Карабины возле землянки оставил, пусть Сизый тоже поработает, не барин.

– Товарищ Эйвэ, ты только ничего не забудь! Тщательно караван комплектуй! И вот ещё, напоследок: мыла килограмм сто раздобудь, а лучше – все двести! – обернувшись, отдал Ник последние указания.

Эстонец пилотку с головы снял, успокаивающе помахал ею в ответ.

Лёха догнал их только возле причала, гремя карабинами и вкусно хрустя чем-то на ходу. В чём в чём, а в умении пожрать – всегда и много – ему равных не было.

У причала качалось на мелких волнах очень странное судёнышко: длиной метров десять, шириной – не намного меньше. Была, правда, и палуба, и рулевая рубка, но ощущалось в облике судна нечто игрушечное. На зелёном борту «игрушки» кривыми белыми буквами было начертано: «Проныра», чуть ниже и помельче: «Флагман Чукотского Флота».

Очевидно, Шняга себя ещё мнил и местным королём юмора.

– Чего это оно у тебя такое, м-м, овальное? – поинтересовался Ник.

– Не «оно», а «он», мотобот значит, – беззлобно ответил капитан «Проныры». – А что такой широкий, так это конструкция такая специальная. Тут у нас ветер сильный часто дует, «южак» по-нашему. Волны поднимаются – страшенные, всё подряд переворачивают, кроме «Проныры». Он у меня устойчивый, отсюда и название такое. Сегодня, правда, – скорчил озабоченную гримасу, – без груза идём, вот, разве что ваши рюкзаки, поэтому и посадка высокая. Ежели всерьёз задует, тоже запросто перевернуться можем. Вот, я и говорю: торопиться надо…

Пожилой матрос в замасленной фуфайке перебросил с борта «Проныры» сходни, завозился, дёргая их туда-сюда, стараясь попасть направляющими брусьями в специальные пазы на причальном молу.

На востоке, цепляя линию горизонта, висело бледно-жёлтое солнце.

– Это оно заходит или восходит уже? – спросил Сизый.

– А вы, чудики береговые, присмотритесь повнимательнее, – посоветовал Шняга. – Весьма любопытное действо, доложу я вам.

Солнце двинулось вниз, осталась видна только крохотная долька, замерло и начало восходить.

– Вот, тебе восход и рассвет – в одном флаконе, – удивился Ник. – Такого в Питере, то есть в Ленинграде, – быстро поправился на всякий случай, – и не увидишь никогда…

«Проныра», бодро тарахтя мотором, неспешно двигался на юго-запад.

Шняга весело покручивал штурвал – туда-сюда, без остановки травил анекдоты, байки, разные местные притчи и легенды. Ник стоял с ним рядом, вглядываясь в сопки южного берега. Сизый спустился в трюм – дуться с пожилым матросом-мотористом в буру.

– Весёлый ты человек, капитан, – подытожил через полчаса Ник.

– Это точно, – согласился Шняга. – Моряки, они и вовсе никогда не грустят.

– Послушай, – Ник решил перевести разговор в деловое русло. – А вот этот священник Порфирий, он что за человек? Зачем нам с ним вообще общаться?

Шняга передёрнул плечами:

– Мимо его скита вам, всё равно, никак не пройти. Устье Паляваама – оно болотистое очень. Километрах в трёх западнее пристанем, дальше в сопки пойдёте, наверх – к перевалу. А на перевале как раз отец Порфирий и обитает, так что всё равно повстречаетесь. Что за человек? Да обычный человек. Печальный только очень. Видимо, битый жизнью многократно, всерьёз. А так ничего, работящий. На реке рыбку ловит, в тундре песца промышляет немного. У нас с ним коммерция небольшая образовалась, неофициальная, – покосился на Ника. – Ты хоть и из органов, но сразу видно, что с правильными понятиями в голове. Думаю, что не вломишь. Меняемся мы с отцом Порфирием ценностями материальными. Он мне – рыбу и песцовые шкурки, я ему консервы привожу, муку, мебелишку разную списанную, по осени стекла ещё завёз – так, бой сплошной, осколки. Так он нынче три теплицы выстроил, огурцы хочет выращивать, помидоры всякие. Работящий очень, я же говорю. А что до коммерции той, так в России все подворовывают понемногу, кто такую возможность имеет, понятное дело. С давних времён так повелось. Не нами придумано, не нам и отменять…

– У матросов – нет баблосов, – прокомментировал Ник.

Шняга шутки не оценил, посмотрел с подозрением и непониманием, явно ожидая подвоха.

– Не жадный этот Порфирий, снастями рыбацкими с нами поделится? – спросил Ник.

– Поделится. Он мужик мировой. Вот, тут я ему подарочек везу, – Шняга снял одну руку с рулевого колеса, из нагрудного кармана ловко достал небольшую жестяную коробочку, помахал ей перед носом Ника, спрятал обратно. – Что в ней? Извини, не могу сказать, там содержимое – не совсем поповское, грешное слегка. Зачем же мне батюшку позорить? Захочет, потом сам расскажет.

«Интересно, – подумал Ник. – Коробка-то маленькая совсем. Что в ней такого греховного можно спрятать? Разве что кокаин какой, что тоже мало вероятно. Откуда на краю земли кокаину взяться?»

Неожиданно справа по борту из воды показался белый бок какого-то крупного животного. Вот ещё кто-то большой и светлый перекатился в волнах прямо по курсу «Проныры».

– Это ерунда, – успокоил Шняга. – Просто белухи. Играют немного.

Они, может, и играли, но уж больно здоровы – в длину были с «Проныру», или что-то около того. Так доиграться можно и до чего нехорошего.

Чтобы как-то скрыть волнение, Ник поинтересовался, вяло так:

– Эти белухи, они из каких будут? Ну, киты там? Может – касатки?

– Откуда ж мне знать? – смутился Шняга. – Белухи и белухи. А что, тебе это очень важно?

Ещё часов пять шли навстречу волнам и ветру. Белухи всё это время плыли рядом, время от времени демонстрируя свои блестящие бока. Так вдвоём со Шнягой в рулевой будке и простояли, только один раз Сизый из трюма поднялся. Браво пописал в морскую воду с кормы, кулаком белухам погрозил и вернулся к своим карточным забавам.

Приблизился южный берег, вот он и рядом совсем, в полукилометре. На ближайших сопках уже отдельные крупные валуны можно разглядеть.

– Смотри туда, видишь? – Шняга показал рукой. – Это и есть ваш перевал. Вон и церквушка, а вот и солнышко от стёкол теплиц отражается.

Действительно, солнечные блики заскакали вокруг, Ник зажмурился даже, секунд десять промаргивался.

Посмотрел на лысые пологие сопки, что располагались левее перевала, а из-за них тучи знатные фронтом единым поднимаются: по краям сиреневые, потом фиолетовые уже, а в центре – чёрная тучка, небольшая, но такая плотная из себя, устрашающая.

– Сейчас настоящий спектакль начнётся, полный кошмар в смысле, – объяснил Шняга. – Это он и приближается, «южак». Минут через десять задует. А нам на него уже и наплевать, за это время мы ещё ближе к берегу подойдём, спрячемся за сопками. Так что, считай, повезло нам сегодня, успели…

Сглазил, пень ясный, как Сизый любил выражаться. Кто за язык тянул? Что за манера такая – вякать громко, по поводу и без?

Прямо перед носом «Проныры» высоко выпрыгнула очередная белуха, ушла под корму. Пара секунд, и мотобот вздрогнул от удара, корма даже на полметра подпрыгнула над волнами.

«Проныру» развернуло бортом к волне, двигатель надсадно взвыл, словно кабан-секач, получивший пулю в сердце, и замолк.

– Вот и всё, – на удивление спокойно объявил Шняга, крутя во все стороны бесполезный уже штурвал. – В гости к бедному котёнку пожаловал пушистый песец. Зови, Никита, картёжников из трюма, быстренько.

Звать никого не пришлось. Сизый и моторист уже вылезали из люка на палубу, да и как иначе: удар-то явно почувствовали, забеспокоились.

– Что-то случилось? – проявил любопытство Лёха.

Моторист, кажется, всё сразу понял, заматерился тоскливо, обреченно.

Шняга был краток и деловит:

– У нас руль с винтом сломаны, сейчас купаться будем. Все сняли ватники и сапоги! Быстро, быстро! Круги спасательные взяли, одели! – сорвал со стенки рубки один круг – бросил Нику, сорвал второй – передал Сизому. – Как только дам команду – прыгайте за борт и плывите к берегу что есть сил. Бог даст – спасётесь…

Через минуту ударил «южак». Сразу, без предупреждения. Только что слабый ветерок равномерно дул, а теперь – ураган натуральный пульсирует. Удар, удар, ещё один!

«Проныра» завалился на левый борт.

– Все за борт! Прыгайте! – истошно заорал Шняга.

Ник, преодолевая силу ветра, с трудом добрался до борта, перевесился, оттолкнулся от досок палубы.

Вода обожгла. Холодом обожгла, понятное дело. Вынырнул, волна ударила прямо в лицо. Нос забило под завязку, Ник закашлялся. Вот, уже и рот полон воды, нечем дышать. Совсем нечем…

Сильные удары по спине. Больно даже! Кто это там забавляется?

– Никита! Никита! Дыши, дыши давай, сучий потрох! – надрывался знакомый голос.

Ну, конечно же, Лёха Сизый, собственной персоной. И чего так по спине молотить, за что, собственно? А вот дышать надо, тут Лёха прав.

Ник почувствовал, как через весь его организм прошла судорога, за ней другая, третья. Изо рта полилась вода, много воды, литры, десятки литров…

Ник открыл глаза, увидел прямо перед собственным носом зелёную воду, белую пену, какие-то доски – борт лодки, похоже.

«Ага, – сообразил. – Это я поперёк лодочного борта лежу, а Лёха мне по спине колотит, чтобы вода из лёгких выливалась. Следовательно, я ещё жив…»

Рукой похлопал по борту, подавая Сизому весточку о своём счастливом оживлении.

Сильные руки перевернули Ника, под головой оказалось что-то мягкое, приятно пахнущее махоркой. Что это в бок так больно упирается? А, это же планшет с документами дурацкими. Ватник сбросил, а планшет обратно нацепил, прежде чем круг спасательный надеть. Зачем, вот, только? Видимо – в горячке, от волнения. А где значок опознавательный? Пошарил рукой по груди – всё в порядке, на месте.

– Смотри-ка, ожил! – удивился незнакомый бас. – Знать, судьба его такая…. Возблагодарим тя, Господи, за благие дела твои праведные!

Прямо перед Ником, усердно работая вёслами, сидел бородатый мужик, голый по пояс. На солидном брюхе подпрыгивал в такт вёсельным взмахам не менее солидный золотой крест.

– Я – отец Порфирий, – сообщил бородатый, легко перекрикивая вой ветра. – Решил встретить вас. Смотрю, «Проныра»-то перевернулся. Думаю, спасать людей надо, с Божьей помощью. Вот, вас двоих и вытащил. Сейчас до берега уже догребём, метров двадцать всего и осталось.

– А остальные? – с надеждой спросил Ник, чувствуя, как его колотит от холода.

– Тут такое дело… – откуда-то сбоку ответил Лёха. – На том мотоботе кругов спасательных всего два и было. Так что, сам понимаешь…

Причалили. Отец Порфирий Ника на руках из лодки вынес, закутав в бушлат, что у Ника под головой лежал. Сизый сам на берег выбрался, но шатало его из стороны в сторону – будьте нате.

Первым делом костёр жаркий развели из плавняка, собранного вдоль берега.

Часа три отогревались, сушились, спиртом растирались, рачительным священником с собой прихваченным. Ну, и внутрь, конечно, приняли по чуть-чуть, за упокой душ утонувших. Отец Порфирий тоже не преминул, глотнул пару раз из фляги.

Плохи дела, без одежды остались, без припасов. Карабины успешно потонули, пистолеты. А всё Эйвэ со своей эстонской предусмотрительностью: «Да, ещё: судно вплотную к берегу подойти не сможет, придётся с борта в воду прыгать. Поэтому пистолеты в брезент заверните, в несколько слоёв, и спрячьте в рюкзаки, чтобы точно не намочить». Советчик хренов! Из-за него вовсе остались без оружия: и без сухого, и без намокшего…

Пообедали, чем Бог послал, да и двинули на перевал. Ник слаб ещё был, поэтому шёл, опираясь на плечи товарищей. Ветер неожиданно стих, припекало солнце. Тропа шла всё вверх, вверх. Босые ноги до крови стёрлись о каменное крошево. Было нестерпимо жарко, вокруг жужжали сотни слепней, время от времени жаля во все открытые места.

Перед глазами у Ника плавали цветные круги, в горле першило.

– Ничего, – время от времени подбадривал Порфирий. – До перевала уже метров сто осталось. Ништяк!

Он выдавал эту фразу через каждые десять минут, не меняя цифры «сто».

Забрались-таки на перевал – поздним вечером уже, хотя солнце ещё высоко висело над горизонтом. Отдышался Ник, огляделся вокруг. Красиво, ничего не скажешь. Внизу, как на ладони – широкая долина Паляваама. Река текла десятками отдельных потоков. Потоки эти причудливо пересекались, то сливаясь в несколько широких, то опять разделяясь на десятки узких. Были видны многочисленные острова, старицы, пороги, водопады.

Посмотрев в другую сторону, Ник обнаружил метрах в двадцати от себя массивную деревянную дверь – прямо в склоне ближайшей сопки. Из-за сопки торчал чёрный деревянный крест церкви. Около входа в землянку обнаружились и три большие теплицы.

Дальше осматриваться сил не было.

Следом за священником Ник вошёл в землянку, на ощупь нашёл некое подобие нар, улёгся на них, не раздеваясь, и через секунду провалился в блаженное забытьё сна…

Проснулся он от холода. Дверь была широко распахнута, снаружи в землянку проникал скупой свет, что давало возможность слегка оглядеться.

Просторное помещение площадью метров сто квадратных, потолки высокие, в два человеческих роста. Да, отец Порфирий трудяга знатный. Это же надо – так развернуться!

Выяснилось, что Ник вчера прямо на обеденном столе завалился спать, подложив алюминиевую миску под голову. Неудобно, конечно, да уж очень устал вчера – до полной потери сил, опять же – темно было.

Вон и нары просторные с подушками настоящими, одеялами верблюжьими.

По стенкам расположились стеллажи с мешками и ящиками – припасы, значит, многочисленные книжные полки, плотненько так забитые.

Ощущался лёгкий сквознячок, видимо, и вентиляционный ход на поверхность имелся в наличии.

Солидно тут отец Порфирий обстраивался, на века.

В правой руке Ник обнаружил сложенный вчетверо лист бумаги, развернул, прочёл.

Ага, наставления от батюшки.

«Отрок! За ближним парником стоит бочка с тёплой водой. Хорошая вода, смело умывайся. У входа на табурете полотенце найдёшь, носки чистые, штопаные правда, портянки. Там же – йод, зелёнка, марля, бинт. Как ноги помоешь – обработай тщательно, чтобы ссадины не загноились. Под табуретом – сапоги кирзовые. Старенькие, протекают немного. Но нет других, ты уж извини. Нас с Божьим человеком Алексеем найдёшь за скитом, по южной стороне. Отец Порфирий».

Батюшка-то – педант. Трудолюбивый педант такой.

После вчерашних приключений ломило нещадно во всех местах, похрустывало в суставах, ныли ссадины на ногах. Ник опустил ноги на каменный пол землянки. Израненные ступни ощутили приятное тепло.

«Да у него и полы с подогревом! – удивился Ник. – Ну, батя, куркуль натуральный…»

Прошёл к выходу, осторожно влез в сапоги, оказавшиеся ему велики – размеров на пять, подхватил на руки табурет со всем тем, что на нём размещалось, и побрёл к парнику.

Бочку нашёл, табурет рядом с ней поставил, потрогал – тёплая. Камень пощупал, на котором стояла бочка, – тоже тёплый, почти горячий. Вот оно как, тепло прямо из земли прёт! Хорошо это, с одной стороны. А с другой – вдруг как вулкан какой рванёт наружу?

Расположился со всеми удобствами, искупался, ноги обработал, перевязал, где надо.

А что, полегчало, бодрость в организм вернулась.

Отца Порфирия обнаружил на солнечной полянке, прямо за церквушкой.

На поляне стоял хлипкий столик, скамья, на скамье сидел батюшка, опять же голый по пояс, босой, в одних холщовых портах.

Столик был завален разнообразным инструментом: пила, рубанок, напильники, гвозди. Отдельно, на краю стола, размещались рыбацкие снасти: бобины со шнурами, грузила, крючки, мушки.

– Здравствуйте, отец Порфирий! – поздоровался Ник. – Спасибо вам за всё. Извините, вчера не успел поблагодарить, очень уж устал. Ещё вот – прямо у вас на столе уснул, простите покорно…

– Пустое, – отмахнулся батюшка. – И говори со мной нормальным языком, как с обычным человеком. Лады? Ну, тогда давай поздороваемся, как у русских людей принято.

Встал, протянул толстенную ручищу. Рукопожатие у батюшки крепким оказалось, у Ника даже ладонь свело.

На кисти священника было вытатуировано: «Олежка», а ещё чуть повыше: «Балтийский Флот» и якорёк синий, крошечный.

«Теперь понятно, почему Шняга с тобой дружил, – смекнул Ник. – Моряк моряку – друг, товарищ и брат на все времена…»

Батюшка опустился обратно на скамью и принялся усердно обрабатывать наждачной бумагой деревянный катамаран: полметра в длину, сантиметров тридцать в ширину, с двумя поперечными планками.

– Знаешь, что это? – спросил небрежно.

– А то, – так же небрежно ответил Ник. – Обычный «кораблик», снасть для ловли рыбы. К этой скобке шнур толстый привязывается, метров семьдесят, к шнуру в трёх метрах от «кораблика» поводков штук шесть-семь, в полутора метрах друг от друга. Правильно?

– Верно, – кивнул головой отец Порфирий. – Вот, тебе «кораблик». Держи. Для вас и делал. Шнуры разные забирай, тут вам хватит. Только мушек у меня мало совсем, пять штук всего осталось. Так что, ещё с десяток наделай на всякий случай, вот – коробочка с крючками.

Ник взял со стола одну из мушек, спросил, разглядывая на свет:

– Из чего вы их таких, батюшка, делаете? Что это – красной ниткой перетянуто?

– Основное – это оленья шерсть. А вот это человеческий волос, лучше всего интимный женский, понимаешь, о чём это я? – весело подмигнул отец Порфирий.

– Интимный женский? – искренне удивился Ник. – Здесь и его достать можно?

– Здесь нет, – сразу погрустнел батюшка. – Мне его Шняга доставлял, он мастаком по этой части был. И вчера должен был подвезти. Я уже для него и шкурок песцовых приготовил с десяток, три чернобурки. Да, вот, оно как получилось…

Помолчали скорбно с минуту.

Чтобы как-то сгладить неловкость момента, Ник поинтересовался:

– А Лёха у нас где?

– Лёха? – переспросил Порфирий. – Ты это про Алексея? Вон в той стороне – видишь дымок? Это он оленину коптит. У меня полтуши было в заначке, на леднике. Под вашей избушкой тоже ледник имеется, только маленький очень, с десяток хариусов всего и влезет. Потому и коптит. Ничего, управится до вечера.

Посидели ещё на солнышке с часик, болтая о том, о сём.

Рассказал батюшка Нику о тепле, идущем из земли, о том, чем теплица от парника отличается.

– Теплица, отрок, она только от солнца греется, а у меня под каждым парником по полтонны оленячьего навоза зарыто. Преет тот навоз, «парит», дополнительное тепло получается. Понимаешь? Я так думаю, что у меня здесь не то что помидоры, дыни самаркандские вызревать будут.

Спросил Ник священника и о причинах, по которым тот здесь поселился в полном одиночестве.

– Гордыня всему виной, – коротко ответил отец Порфирий. – Гордыня и ревность глупая, беспричинная. Но это я только недавно понял, поздно уже переигрывать что-либо…

Прощались на следующее утро. – Вот, всё, что могу, отроки, не обессудьте, – сказал на прощанье батюшка. – Оленина, полпудика муки, соль, картошки пару килограмм, крупа пшеничная. Из одежды – сапоги, два бушлата старых. Ещё спичек два коробка, махры кисет. Из оружия только две гранаты предложить могу, отобрал как-то у чукотского шалопая местного, вернее – шалопайки. Ещё микстуры в горошках возьмите, от температуры. Просроченная она, правда, уже лет десять как, да ничего – работает ещё. Ну, и в завершение – фляжка спирта, как и полагается. На этом – амба…. Ступайте себе с Богом! Да, сторожитесь постоянно: с месяц назад со стороны той избушки выстрелы были слышны. Целое утро стреляли безостановочно. Выстрелов двести насчитал, почитай…

– Странно это, – поделился Ник своими сомнениями с Сизым, когда отошли от священника метров на тридцать. – Считалось, что для нас здесь – самое безопасное место. Сожгли «пятнистые» осенью буровую да и ушли. Нынче им тут делать совершенно нечего. Но тогда кто месяц назад на реке устраивал стрельбы? Ничего не понимаю! – Да, запросто может случиться, что прямо к чёрту в зубы прёмся, – согласился Лёха. – На тризну беспощадную, кровавую…

Глава десятая Река Паляваам

Вышли очень рано, по холодку, помня о вчерашней жаре и злобных слепнях. Ник часто оборачивался и махал отцу Порфирию рукой. Действительно, мировой мужик. Прав был безвременно утонувший Шняга.

Бодро шагалось. Саднили, правда, вчерашние потёртости и порезы на ногах, кашель простудный время от времени пробивал. Но, в целом, эти мелочи не печалили вовсе. Потому как вниз спускаться – это вам не вверх карабкаться. Огромная разница мироощущения – с колокольни философской рассуждать если.

«Это я Банкина наслушался, философа доморощенного», – решил про себя Ник. – «Вот и лезет в голову чушь всякая. Где-то сейчас Гешка, Вырвиглаз? Добрались уже до своей речки Белой или до сих пор в Анадыре штаны успешно просиживают?»

Неожиданно начался мелкий противный дождик. Над долиной Паляваама ещё светило солнце, а со стороны перевала дружно наползали скучные серые тучи.

Пришлось ускориться. Сперва просто быстрей шли, потом уже побежали, опять на шаг перешли, снова побежали…

– Наддай! – командовал Лёха, хотя и считался подчинённым по штатному расписанию. – Шевели помидорами, подельник! Промокнем ведь на хрен!

Ник и шевелил, по мере сил.

Когда силы закончились – устроили привал, отдышались.

Нашлась минутка и пейзажем чукотским полюбоваться. Нежно-зелёная тундра, серебряные полосы Паляваама, за ними – овальное озеро сиреневого цвета, ещё дальше – покатые сопки: под солнечными лучами, пробивающимися сквозь тучи, лазоревые, с фиолетовой паволокой…

А это что такое? Вдоль берега реки, на пределе видимости, неторопливо передвигались два крошечных всадника.

Сизый долго всматривался вдаль, заслоняясь ладонью от солнца.

– Да это просто чукчи, – успокоил. – Чешут куда-то, по своим делам чукчанским. Как говорится: «Мне нужна сегодня передышка. Надоело – пьяною быть в хлам. И брела куда-то вдаль мартышка. По своим, мартышечьим делам…». Их тут много. Даже поговорка такая есть: «На сто вёрст – ни души, чукчей не считая». Странно только, что эти верхом на оленях едут. Обычно они и зимой и летом на упряжках передвигаются, на нартах в смысле. Снега летом нет? Ну и что? У чукчей специальные летние нарты имеются, лёгкие – одной рукой поднять можно. Запросто по летней тундре бегут, по травянистой только, пень ясный, не по каменистым нагорьям. И оленей в них впрягают, и собак используют. Вообще-то я к ним, к чукчам то есть, нормально отношусь, без отвращения. Иногда и нормальные среди них попадаются, с правильными понятиями. Вот только бабы у них страшные…

Дальше уже пошли без привалов. Часов через шесть вышли к неказистому строению на берегу Паляваама, ветерок принёс неприятный запах.

Чем ближе к избушке, тем сильней становилась вонь, гнилью настоящей ударило в носы, заставило отворачиваться и безостановочно чихать.

Подошли вплотную. Вокруг избушки, в радиусе пятидесяти метров, земля была покрыта останками битой птицы – уток, гусей, лебедей.

Видимо, по весне, во время прилёта в эти края птичьих стай, какие-то ухари веселились тут от души. Столько птицы набили, что даже зверьё местное, вечно голодное, всё съесть не смогло. Но растащили медведи, песцы и лемминги птичьи части по округе знатно – кругом валялись крылья, головы, лапы.

– Что же за уроды тут колобродили? – пряча нос в рукав бушлата, пробубнил Сизый. – Так только большущие начальники гадить могут. Откуда им, начальникам этим, в такой глухомани сказочной взяться? Неоткуда. Тогда – кто?

Хороший вопрос. И Ник, и Сизый знали на него ответ, но озвучивать эти знания ужасно не хотелось. Да и толку в том было мало. И так всё ясно: где-то рядом «пятнистые» шляются, вооружённые до зубов, а у них на двоих – две гранаты всего да нож старенький.

Гранаты, кстати, сразу поделили, что и нетрудно было совсем.

Ник свою гранату разместил в правый брючный карман, а запал от неё – в левый, соответственно.

Дождик продолжал размеренно моросить. Пришлось про эмоции забыть и делом заняться. Часа четыре потратили на приведение территории в относительный порядок, благо в сенях избы лопата нашлась. Выкопали в отдалении несколько ям неглубоких, захоронили в них останки бедных птичек, ямы камнями тщательно забросали.

Потом, уже ближе к вечеру, прибрались в избушке, даже пол подмели – самодельным веником из веток карликовой берёзы. Найденную в избе посуду продраили с речным песочком.

Хорошо ещё, что невеликий запас дров в избушке имелся, раскочегарили крохотную печурку, сложенную из дикого камня.

Первые два часа печка нещадно дымила, пришлось дверь держать открытой, потом камни нагрелись, дым пошёл в правильном направлении – по дымоходу. Внутри избушки стало тепло и где-то даже уютно. Разделись, развесили на верёвках мокрую одежду на просушку, рядом с камнями печки пристроили сапоги. На сапоги – носки и портянки. Тот ещё аромат получился, незабываемый.

На аппетит это, впрочем, никак не повлияло.

Ник на старенькой сковороде напёк целую гору серых блинов – мука ржаной оказалась. Но вкусные получились блины, а цветом и пренебречь можно, не баре.

Сизый же, в честь прибытия на место, приготовил в помятом ведре королевскую трапезу – кулёш рыбацкий, долгоиграющий.

– Кулёш рыбацкий, он следующим образом готовится, – соловьём заливался Лёха, активно помешивая варево деревянной ложкой со сломанным черенком. – Берётся ведро или казан большой – чем больше, тем лучше. В этой посудине варится каша-размазня, жидкая очень. Ну, как сопли во время карцерной простуды. Каши много быть должно, чтобы суток на пять хватило. Жалко на рыбалке время тратить на всякую ерунду. Вместе с крупой в ведро бросаются куски жирнющей свинины. Свинины у нас нет, даже постной. Ерунда, перебедуем! Копчёной оленины нашинкуем, по самое не балуйся. Ещё полагается за пять минут до готовности колбасы разной накрошить. Но чего нет – того нет. Пренебрежём, не впервой! В раскладе козырном – классная вещь должна получиться, вкусная и удобная. Удобная – в смысле на всю рыбалку хватает. Завтра разогреем, дадим прокипеть, ещё оленины настругаем, если хариуса наловим, то и его родимого – туда. Наваристо будет, вкусно. После жидкой тюремной баланды такой кулёш – самый цимус и есть. Марципан прямо! Послезавтра то же самое: добавляем в ведро чего Бог послал или чего слямзить удалось, не важно совсем. Остатки, дней через пять, самые вкусные получатся…

Засомневался Ник в правильности этого кулинарного подхода, но промолчал.

В конце концов, кулёш этот всегда можно отписать в пользу Сизого, он только обрадуется. А себе и ушицы можно сварить, оленина с блинами – тоже неплохо.

Сходил к ближайшей сопке, нарвал листьев брусники, морошки. Жестяную банку из-под консервов нашёл, литра на два. Похоже, импортная посудина – из-под абрикосового компота, что совсем и не странно. Помыл банку тщательно, воды в ней вскипятил, собранные листья в кипяток бросил, вот и чай таёжный, вернее тундровый, получился. На десерт, так сказать.

После плотного ужина подбросили дровишек в печку, спать завалились.

Хорошо спалось, никто не мешал. Поздно проснулись, солнце уже высоко стояло в голубом безоблачном небе, ушли куда-то вчерашние неприветливые тучи.

Позавтракали холодным кулёшом, чай вчерашний тоже разогревать не стали – нужно было дрова экономить.

Потом и на рыбалку собрались, настроили «кораблик» совместными усилиями.

– Надо бы ещё мушек наделать, запасных, на всякий случай, – предложил Сизый. – Вдруг тутошние хариусы – звери страшные, с кабана размером?

Ник достал из своего вещмешка коробочку с крючками, моток красных ниток, кусок оленьей шкуры. Ножом нарезал оленьих ворсинок, аккуратно сложил кучкой на фанерной дощечке, обернулся к Сизому:

– Давай, Лёха, интимных волосиков своих добавь немного. Да не жадничай ты, для пользы дела надо, – и передал тому нож.

Сизый остроту ножа на ногте большого пальца попробовал, ремень армейский на своих штанах расстегнул нерешительно, посмотрел на Ника с явной паникой во взгляде:

– Командир, а как чихну в момент неподходящий? Дрогнет ещё рука, чего полезного отрежу? А? Давай я лучше – с груди, а? И ты своих добавишь, для полноты картины?

На том и порешили. Лёха к оленьим волоскам своих седых добавил, Ник – своих, рыжеватых.

Славные мушки получились, пёстрые, симпатичные.

– Сам бы таких ел, – заявил Сизый радостно, облегчённо вздыхая. – Если бы рыбой был. Красавицы, в натуре…

Надели сапоги, бушлаты на плечи набросили, спустились к реке.

Над Паляваамом клубился цветной туман. Местами розовый, местами лимонный.

Отойдя по берегу метров сто от избушки, Ник запустил «кораблик» в свободное от тумана окошко. Катамаран элегантно зарылся в волны, через минуту устойчиво встал на струе, упруго натянулся шнур, мушки весело заскакали по воде.

– Теперь ждать надо, – вздохнул Лёха. – Может, закурим?

Ник расстегнул свой планшет, достал кисет с махоркой, из общей массы ещё не совсем просохших бумаг отделил верхний лист – для козьих ножек, приготовился порвать его на две половинки.

– Подожди-ка, не суетись, – вмешался Сизый. – Нам что Эйвэ говорил? Сперва прочесть, а уж потом – по надобности использовать. Так что читай. Успеем ещё накуриться этим самосадом батюшкиным. Не табак, а прямо горлодёр какой-то беспощадный. А спешка, она хороша, только когда с зоны сдёргиваешь. Или с не целованной барышней когда, зная, что «чёрный воронок» уже под окнами дожидается…

Разгладил Ник тщательно бумажный лист на колене, осмотрел с двух сторон.

Текст чернилами был написан, смыло практически всё, только на одной стороне «шапка» сверху осталась, да на другой, прямо посередине, несколько фраз читались.

– Итак, вниманию любопытствующих: «Протокол допроса Никандрова С. С., з/к 8412, лагерь Сусуман 2/1, бежавшего 12.07.37. Задержан на побережье залива Шелихова, возле деревни Пеньё, 26.10.37». Здесь всё. – Ник перевернул лист. – Да и здесь – кот наплакал. Вот, слушай: «В начале сентября, точнее не помню, вышли к мысу Наварин. Еда закончилась. Решили Фёдора Кравченко убить, на провиант. Убили, освежевали. Трое суток на мысе провели. Отдыхали. Отъедались. Вопрос следователя: Не встречали в том месте незнакомых людей? Может, что-либо странное наблюдали? Ответ: Людей не встречали. Ничего странного не видели. Но слышали. Каждую ночь, как стемнеет, в небе стрекотало. Словно моторная лодка на реке. Будто лодка по небу с Берингова моря приходит, прямо в сопки. Медленно так. Потом обратно. И так много раз…» Вот и всё. Дальше не разобрать. Что скажешь на это? – спросил Ник.

Почесал Сизый в репе, крепко так почесал, с усердием.

– Что тут скажешь? Всем известно, что здесь при побеге некоторые извращенцы специального «терпилу» с собой берут. Даже откармливают загодя, на зоне ещё, у самых слабых пайки отбирая. Мне, слава Богу, этим заниматься не доводилось. Я под Сусуманом в зоне 2/2 чалился, там настоящих авторитетов собирали: «смотрящих» – я сам из них, медвежатников, карманников, ну и этих, по пятьдесят восьмой статье которые. А 2/1 – там одни отморозки и беспредельщики парились, гопстопщики и налётчики, от них всего ожидать можно. Потому как – гниды безбашенные. А вот, чтобы лодки моторные по небу плавали, не слыхал никогда. Врёт всё этот Никандров С. С., как сивый мерин врёт. Расстреливать таких надо, сразу и навсегда. Давай лучше подымим…

Только успели покурить – удар хвостом по воде, это крупный хариус прыгнул за мушкой.

Шнур натянулся, Ник осторожно вытащил добычу на берег, ловко снял с крючка и оглушил о ближайший валун.

– Козырный расклад! – радовался Лёха. – Килограмма на полтора этот шустрила потянет. На нашу с тобой, Ник, мушку клюнул. Так-то вот! Бог авторитету – он в помощь всегда.

К вечеру шесть хариусов поймали. Все как на подбор – от килограмма до двух.

Почистил Ник рыбин, из двух хариусов уху сварил, одного Сизому отдал – для добавления в кулёш, трёх положил на ледник – под избой был в землю вкопан металлический ящик, полный голубого льда.

Поужинали каждый своим. Ник ушицы лениво похлебал. Сизый от души кулеша мясорыбного навернул: если бы не пробрала сильная икота, то и не остановился бы никогда, такое сложилось впечатление. Чайком тундровым запили это дело, разбавив его на этот раз спиртом батюшки Порфирия. Разобрало с устатку, синхронно завалились на боковую. Здоровый сон после сытного ужина – дело святое.

Посреди ночи – белой полярной ночи – Ник проснулся. Кричал кто-то? Показалось?

Прислушался – точно, голос тоненький просит, жалостливо так:

– Помогите, помогите, Бога ради!

Что это – галлюцинация спиртовая? Да нет, вроде протрезвел уже.

Растолкал Сизого, вместе вышли из избушки, на всякий случай запалы вставили в гранаты, синхронно опять же.

На востоке медленно поднимался солнечный диск, над головой огромной стаей висели звёзды. Непривычным совсем было такое соседство, но впечатляло: посмотришь – и сразу тянет сочинять стихи возвышенные, трактаты философские.

Опять от реки донеслось:

– Помогите кто-нибудь! Помогите!

– Да что же это такое? – возмутился шёпотом Сизый. – Не сердце Чукотки безлюдной, а какой-то двор проходной, оленю в печень…

Осторожно двинулись на голос, держа наготове гранаты.

Через пять минут Ник увидел уже совсем нереальную картинку: на берегу Паляваама, под громадным валуном, лежала, сжавшись в комочек, симпатичная блондинка средних лет, худая, измождённая, одетая в серую зэковскую робу, на ногах – стоптанные солдатские ботинки. Барышня негромко стонала, закрыв глаза, рядом с ней лежала наполовину освежеванная тушка песца. На красном мясе были отчётливо видны следы человеческих зубов.

– Это, наверное, та, что неделю назад сбежала из лагеря. Про неё Эйвэ рассказывал в Певеке, – предположил Ник.

Сизый только головою уважительно покачал:

– Ну, сильна, бикса белобрысая. Песца где-то надыбала, искусала всего, ну – сильна…. А ещё говорят, что бабы, мол, слабый пол. Такой попадись только, ноги унести не успеешь, кикоз в жилу…

За руки, за ноги – оттащил девицу в избушку, уложили на койку. Лёха ей в рот спирта разбавленного плеснул.

Закашлялась, расплевалась во все стороны, но пришла в себя.

– Где это я? А впрочем, неважно. Мне Олега надо обязательно найти. Он рядом где-то, на перевале, люди мне говорили… – Достала из-под своей робы мятую тетрадку, протянула Сизому. – Здесь рассказ одного испанца переписан. Правда там всё, в этом рассказе. Ребята, если Олежку найдёте, покажите ему эту тетрадь. И у нас с ним так должно всё закончиться, ведь начиналось-то всё, как и там – одинаково. Найдите его, умоляю! Я специально в певекскую зону попала, чтобы его найти. Потом к нему сбежала. Вот, совсем чуть-чуть не дошла…

Опять сознание потеряла: голова из стороны в сторону замоталась, глаза закатились, пот выступил на лбу. Ник положил ладонь на её лоб: жар нешуточный – градусов так тридцать девять – сорок.

Лёха достал из вещмешка просроченную микстуру от высокой температуры, растолок в ложке три горошины, капнул спирта, разведённого кипятком.

– Давай-ка, Ник, возьми другую ложку, зубы ей разожми. Правую руку её прижми коленом, да и левую крепче держи, расплескает ведь всё, шалава беспутная.

Лекарство больной скормили успешно, промучившись всего-то минут пять-шесть.

Блондиночка на удивление быстро успокоилась, перестала головой мотать, даже начала улыбаться во сне, гримасы строить умилительные.

Полистал Сизый тетрадь. И так повертел, и эдак, признался смущённо:

– Ты не думай, командир, что я читать не умею. Ещё как умею! Медленно только очень. А тут ещё и почерк говенный, ничего не могу разобрать. Ты уж, это – прочитай вслух, глядишь, и прояснится чего.

Забрал у него Ник тетрадку: врёт всё Сизый, идеальный у девицы почерк, каллиграфический прямо.

– Итак, начнём, – прокашлялся. – Рассказ называется «Лузеру – саечка». Автор – Андрес Буэнвентура. Незнакомый какой-то автор. Слушай, – начал читать громко, с выражением:

Джон стоял на краю гигантской скалы, гордо нависающей над каньоном Большого Колорадо, красивейшей горной страны Северной Америки.

Таинственные голубые дали, бездонное синее небо над головой, пугающий чёрный Провал под ногами, белый-белый искрящийся снег вокруг.

Всё это завораживало до безумия.

Глаза юноши наполнились слезами, красиво очерченный рот приоткрылся…

– Лузеру – саечка! – раздался звонкий голос.

Горячие девичьи пальчики резко, но одновременно нежно, коснулись нижней челюсти Джона. В ту же секунду крепкие белые зубы молодого человека громко цокнули – верхние о нижние.

Через секунду-другую раздался громкий смех.

Горное эхо нежно разделило этот смех на части, многократно умножило, превращая его в многооктавное пение неведомых могучих колоколов, сопровождаемое неистовой подпевкой миллионов серебряных крошечных колокольчиков.

Джон вовсе и не обиделся: это всего лишь Бекки – веселится, как и всегда.

Как можно обижаться на такую девушку? Озорные голубые глаза, длинные, блестящие на солнце каштановые волосы, ну, и всё остальное – вы понимаете, надеюсь?

Тем более что неделю назад Джон Тревол сделал Бекки Смит вполне недвусмысленное предложение – в присутствии уважаемых свидетелей, – на которое вышеозначенная Бекки дала самый недвусмысленный положительный ответ, подкреплённый самым недвусмысленным, жарким поцелуем. Что же вам ещё, непонятливые наши?

На следующее утро Джон бодро шагал в сторону железнодорожной станции. Необходимо было встретить с Еженедельного Трансконтинентального груз хитрого французского медного припоя. Разве я вам до сих пор не сказал, что Джон Тревол работал помощником кузнеца, а сама кузница квартировала в славном городишке Вест-Хем?

Утро выдалось славное, солнечное. В кроне деревьев цокали белки, в кустах орешника звонко чирикали какие-то мелкие пичуги. Дорогу к станции пересекал бодрый ручей, в котором так же бодро плескалась крупная форель.

Джон не смог удержаться, срезал охотничьим ножом гибкий ореховый прут, достал из внутреннего кармана пиджака дощечку с намотанной на неё готовой снастью, – через час пяток крупных форелей уже висели на кукане, опущенном в тот же ручей.

– На обратном пути заберу, чтоб свежими были, – решил наш герой.

А к приходу поезда Джон опоздал. Взобрался на Привокзальный холм – а вот он, поезд, отходит уже.

С холма – вся станция как на ладони. Вон Хромой Хэнк тащит клетку с гусями, вон миссис Нэддинг племяшку, с поезда встреченную, ведёт за руку.

А это кто?

Господи Всемогущий, да это же Бекки: идёт себе рядом с каким-то квадратным щёголем в чёрном цилиндре, за руку его держит, взволнованно щебечет о чём-то.

Святые Угодники, да она же его в щёку целует!

Здесь вот шторка у Джона и упала.

Поскрипел он зубами на Холме немного – часик-другой.

Потом на станцию отправился. Нарезался там отважно кукурузным контрабандным виски, до визга поросячьего, да и сел в первый проходящий поезд.

Поезду то что, постоял на станции минут двадцать, попыхтел недовольно и умчал нового пассажира куда-то в безумную даль.

Прошло без малого три года. На берегу океана стоял молодой католический священник – отец Джон – и думал о всяких разных разностях.

Обычно, если вы находитесь на берегу моря – например, на пляже славного городка Ниццы или, допустим, какой-нибудь там Канберры, – стоите и глядите себе под ноги, а потом медленно поднимаете голову, то вашему взгляду последовательно открывается череда изысканных картинок: песок, песок, море, море, линия горизонта, небо, небо, небо…

Но так бывает далеко не везде и не всегда.

Например, на набережной Карибского городка Сан-Анхелино, поздней весной или в начале лета, при полном безветрии, на рассвете – между шестью и семью утренними часами, череда картинок будет иной: песок, песок, море, море, море, море (а может, уже небо?), точно небо (а может, еще море?), море…

И никаких фокусов: просто море и небо – совершенно одинакового, ярко-бирюзового цвета, линия горизонта отсутствует, небо и море сливаются в нечто единое, неразделимое и неразгаданное….

Ничего прекрасней нет на белом свете.

Если вы еще не наблюдали этого чуда, то вы – счастливчик, у вас впереди первое, ни с чем не сравнимое свидание с ним.

Ну, а тот, кто уже стал свидетелем сего непознанного, покидает этот блаженный берег только по крайней необходимости или по зову сил Высших…

Сан-Анхелино наконец проснулся.

Многочисленные женщины и мужчины заторопились куда-то по узким, мощеным диким необработанным камнем, улицам: кто-то по делам, но большинство – просто так, ради променада, пока не наступил полуденный зной, а следовательно, и сиеста – четырех, а то и пятичасовой послеобеденный сон где-нибудь в прохладной тени.

В бухту, надсадно подавая хриплые гудки, ввалился грузный лесовоз «Кьянти», оставляя за собой мазутные пятна и устойчивый запах керосина.

Оранжевое, все еще утреннее и поэтому не особенно злобное солнышко выглянуло из-за ближайшей банановой рощи.

Оптический обман тут же приказал долго жить, меняя цвета и перспективы.

И вот уже нежно-зеленое море было безжалостно разлучено с голубовато-лазурным небом – будто кто-то торопливо провел по прекрасному полотну тупым ножом, оставляя где-то вдали грубый шрам – линию горизонта.

Нежное прохладное утро тихо и незаметно скончалось, родился безжалостный в своей грядущей жаре новый тропический день.

Отец Джон очнулся от своих дум философских. Пора и о бытие насущном подумать. Сегодня, где-то через час, предстояло совершить обряд венчания. Ещё вчера вечером мулатка-посыльная предупреждала, что часам к десяти утра пара брачующихся пожалует, американцы – по её словам.

Старенькая церковь, прохладный зал, забитый скамьями, грубо сколоченными из пальмовой древесины, перед священником – странная пара, хотя в этих краях всё немного странное.

Жених – шкаф квадратный, в классической американской тройке, с чёрным цилиндром на голове.

Невеста – невысокая стройная фигурка в чём-то невесомом, лицо скрыто тёмной вуалью.

Привычно, не запнувшись ни разу, отец Джон довёл обряд до установленного свыше финала:

– Если кто-либо из здесь присутствующих знает причину, по которой этот брак не может быть заключён, – пусть встанет и сообщит нам об этой причине.

В храме повисла тишина, через минуту разрезанная на части звонким девичьим голосом:

– Я знаю непреодолимую причину, не позволяющую этому браку быть заключенным в соответствии со всеми канонами, установленными нашим Создателем!

К своему громадному удивлению, и отец Джон, и немногочисленные свидетели этой церемонии вдруг поняли, что это сказала сама невеста.

А девушка тем временем продолжила:

– Этот человек – мой двоюродный брат. И поэтому я отменяю эту свадьбу!

Вуаль отлетела в сторону: озорные голубые глаза, длинные, блестящие даже в полумраке церковного зала каштановые волосы…

Глаза священника округлились в нешуточном изумлении, красиво очерченный рот широко приоткрылся.

Горячие девичьи пальчики резко, но одновременно нежно коснулись нижней челюсти отца Джона. В ту же секунду крепкие белые зубы ревнивца громко цокнули – верхние о нижние.

Через секунду-другую раздался негромкий смех:

– Лузеру – саечка!

Занавес, господа мои, занавес…

– Хрень какая-то, – заявил Лёха. – Америка, понимаешь. При чём здесь какой-то Олежка? А «лузер», это ещё что за птица? Да, свалилась нам на голову эта деваха. Что с ней теперь делать, ума не приложу. Сдать вертухаям, то есть – нашим с тобой товарищам, по-новому? Впадлу это. С собой оставить, вылечить, откормить, да и использовать по прямому назначению? Тоже нехорошо как-то, да и искусать такая запросто может. А если так: вылечить, откормить и отпустить на все четыре стороны? Так у нас и у самих припасов мало, нечем делиться. Ты, командир, что думаешь?

– «Лузер», в переводе с английского, означает «глупыш», – усмехнулся Ник. – И очень похоже, что этот эпитет можно, мой друг, и к твоей скромной персоне отнести.

– Чего обзываешься-то? – набычился Лёха. – Эпитет какой-то, персона. Глупым обозвал ни за что ни про что! Ты поаккуратней, начальничек, поаккуратней. У меня душа нежная, обидчивая. Могу и в табло засветить…

– А, вот, сам посуди, – объяснил Ник. – У отца Порфирия что на руке вытатуировано? Правильно, «Олежка». Там, в рассказе – священник, у нас – батюшка…. Ну, соображай!

Через пару минут дошло до Сизого:

– Ты хочешь сказать, что эта бикса белобрысая, в компании с песцом недоеденным, к отцу Порфирию шла? Как бы – невеста? Это он её когда-то, в Ленинграде ещё, будучи мореманом, приревновал и из-за этого в попы подался? Так?

Ник согласно покивал головой.

– Во, дела! – Лёха восхищённо поскрёб щеку, поросшую седой щетиной. – Про такое же книжки писать надо. Вот оно как бывает…

– Да написано уже, – Ник мятой тетрадкой потряс. – Не в этом дело. Ты давай собирайся, бери эту барышню на руки и неси к батюшке нашему, пока у неё температура опять не подскочила. Вот, он с ней пусть и разбирается, раз она его невеста…

Ник бушлат снял, блондинке на плечи накинул, пуговицы все застегнул.

Лёха в карман штанов здоровый кусок оленины запихал, девицу через плечо перекинул, Нику подмигнул:

– Ты тут не скучай без меня, веди себя тихо, рыбку лови. Через сутки вернусь. Ну, покеда, командир!

Проводил Ник Сизого с ценной поклажей на плече, что называется – «до околицы», в избушку вернулся, кружку чая выпил, уснул.

Проснулся резко, словно толкнул его кто-то. Открыл глаза: в крохотное окошко солнце светит ярко, а на душе неспокойно так, муторно.

Вышел из избы, огляделся по сторонам.

Точно, влип! Вон они, красавцы в пятнистом камуфляже, на том берегу Паляваама.

Двое прямо напротив избушки стоят, метров четыреста всего до них.

– Эй, дрюг! – с того берега донеслось. – Ми свой! Не бояться! Ми – друзья!

Видали мы таких друзей – в гробу сосновом, с белыми тапками на синюшных ногах…

Вон ещё трое, в километре вверх по течению, бредут через реку: сперва по колено в воде, потом по пояс, по грудь.

А вот и другая троица, но уже ниже по течению, через Паляваам переправляется.

Понятное дело, в клещи берут, умники, не иначе – живым взять хотят. Ур-роды!

«Как там Шняга говорил о бедном котёнке, к которому в гости пришёл пушистый песец? – усмехнулся про себя Ник. – Похоже, эта знаковая ситуация и наступила. И я – в роли того бедного котёнка…»

Долго раздумывать не стал, рванул по направлению к ближайшим сопкам, забирая вверх по течению реки, стремясь успеть выскочить из капкана. Вниз по реке нельзя было двигаться – помнил, что устье Паляваама сильно заболочено.

Быстро бежал, что было сил. Минут через десять пот начал застилать глаза, сзади уже азартные крики были слышны, но не стреляли, видимо, хотели всё по-тихому сделать.

Добежал Ник до двух ближайших сопок, припустил по распадку, что проходил между ними. На повороте поднялся по каменистой россыпи наверх, на скалу, метров сто по гребню вдоль распадка прошёл, место подходящее выбрал, залёг, запал в гранату вставил.

Отдышаться толком не успел – оглоеды показались. Три штуки – как и ожидалось, вооружены до зубов – бегут по лощине друг за другом, отрывисто переговариваясь, причём по-английски, что странно. Ведь всё говорило о «немецком следе»!

Неосторожно это они – так кучно бежали, совсем даже напрасно.

Всё же Ника на той базе, что располагалась на мысе Морье, успели научить некоторым полезным вещам, могли бы эти «пятнистые» и поосторожней себя вести, проявляя уважение к противнику.

А так – сами виноваты.

Нику до них метров тридцать было, не больше, сверху все видны как на ладони.

Дождался нужного момента, метнул гранату. Качественно рвануло, жаль, что громко. Рассеялась пыль, тихо внизу, ни звука, ни стона. Неужели всех убрал, одним ударом?

Решил вниз спуститься. Опасно, конечно, но надо, как в таких делах без оружия? Необходимо трофейным разжиться, раз своего нет.

Тихонечко спускался, от камушка к камушку перекатываясь, нож держа наготове.

Вот, уже метров семь осталось до неподвижных тел. Ещё чуть-чуть…

Неожиданно один из лежавших резко приподнял голову, вскинул винтовку.

Прогремел выстрел, Ник метнул нож…

Глава одиннадцатая Миттельшпиль – середина игры

Промазал «пятнистый», ушла пуля в белый свет – как в копеечку, сантиметрах в трёх от головы Ника. Зато его нож точно в цель попал: прямо в горло противника, перерубив сонную артерию. Молодец, Епифанцев, хорошо учил!

Кровь тоненькими струйками брызнула во все стороны, захрипел «пятнистый», набок завалился.

«Надо будет, когда в Ленинград вернусь», – пронеслось где-то на уровне подсознания, – «ещё с Епифанцевым позаниматься. Пусть научит с пращой работать, из лука стрелять, звёздочки метать японские…»

Со стороны входа в распадок раздались выстрелы – ага, значит, и вторая группа подошла. Не могут, бедняги, понять, что за взрыв такой был, вот и нервничают, выстрелами условные сигналы своим подают. Только, извините, некому им ответить. Все, как говорится, на фронт ушли…

Ник подобрал винтовку, что валялась около ближайшего тела, оглядел внимательно.

Хорошая машинка, похоже – винчестер, но переделанный под многозарядную винтовку. Ага, вот сюда магазин на пять патронов вставляется. Пошарил по карманам трупа, в нагрудном ещё пять магазинов нашёл. Пятью пять – двадцать пять! Совсем неплохо, ещё повоюем, граждане дорогие…

Ник заглянул покойнику в лицо, ещё одна загадка образовалась: у усопшего в роду явно негры были – кожа цвета крем-брюле, нос характерный. Да, ещё один факт, ставящий «немецкую» версию под сомнение.

Подмывало опять засаду устроить, да нельзя. «В одну реку дважды не войти, снаряд в ту же воронку дважды не падает» – мымра очкастая на базе учила, психологиня хренова. Правильно всё, вторая группа в распадок теперь осторожно будет входить, обходя по сопкам с двух сторон. Если бой принимать, то слабые шансы совсем рисуются, нулевые.

Одно остаётся – прятаться тщательно и отходить скрытно.

Легко сказать – прятаться. Где, собственно? Тундра для этого дела – не самое лучшее место на планете, всё пространство просматривается на многие километры. Труба – дело. Пишите письма мелким почерком, непосредственно – на небеса…

Ник полз куруманником. Хотя этот термин вряд ли приемлем для описания природных ландшафтов Чукотки. Куруманник, как услужливо подсказывала память, это где-то там, в Сибири: ракита, ива, вереск, багульник, прочие симпатичные растения.

Славный такой кустарник, главное, что высокий, до полутора метров бывает, прятаться в таком – одно удовольствие.

А здесь? Карликовые берёзки, такие же осинки, хилые ёлочки. Причём высотой всё это – сантиметров тридцать-сорок, не больше. Поэтому ползти приходилось не то что по-пластунски – по-змеиному, ужом натуральным вертеться.

Поднимешь голову или какую-нибудь другую полезную часть тела – вмиг засекут.

Хорошо ещё если просто «засекут», так ведь, сгоряча, и отстрелить чего нужное могут.

Он полз уже часов пятнадцать: вниз по склону сопки, слизывая время от времени капельки воды с листьев и цветков морошки. Вода была сладковатой, с лёгким привкусом мёда.

Рядом, в широкой ложбине, начиналось обширное болото, покрытое относительно высоким сосняком, там спрятаться можно было уже по-настоящему. Спрятаться, отсидеться, поразмыслить над случившимся.

Вот и край куруманника, до спасительного леска оставалось всего метров двести – двести пятьдесят.

Ник осторожно приподнял голову над кустами.

Визуально всё было спокойно, солнышко скупо освещало каменистое плато, вокруг – ни души. Вот только те большие, густо поросшие рыжим мхом валуны, беспорядочно разбросанные в отдалении, внушали некоторое опасение. С одной стороны, далековато до них, метров четыреста будет, а с другой, именно там снайпера опытного, с нарезным карабином, он сам и расположил бы.

Полежал Ник в берёзках-осинках ещё минут десять, да и припустил по нагорью короткими зигзагами – где наша не пропадала?

Метров двадцать и пробежал всего – выстрел щёлкнул сухо и как-то очень уж печально.

Правое плечо тут же занемело.

Больно-то как! А главное, обидно – так лохануться: всё вдаль смотрел, камушки всякие, мхом поросшие, осматривая тщательно, а дозорный, видимо, в куруманнике и засел, совсем где-то рядом. Ник упал на левый бок, пытаясь сорвать винчестер с раненого плеча, – не получилось. В сторону перекатился, нож выхватил из ножен: поздно, припечатало по затылку чем-то тяжёлым, дальше – темнота, круги фиолетовые заплясали неистово…

Сознание вернулось как-то сразу – внезапно и прочно.

Но Ник не спешил сразу открывать глаза, решил для начала прислушаться к ощущениям организма. Правая сторона тела не ощущалась совсем, будто и не было её никогда, шевелились пальцы левой руки – уже хорошо.

Пахло тундровым разнотравьем, родниковой водой и, как это ни странно, аптекой. То ли йодом, то ли мазью Вишневского, сразу не разобрать.

– Спокойно лежи, друг, – протяжно произнёс кто-то, пока невидимый. Голос, похоже, принадлежал подростку. – Всё хорошо. Живым будешь. Рана простая у тебя. После порошка голубой травы быстро заживёт. За три дня. Не сомневайся.

Ладно, поверим. Ник открыл глаза. Оказалось, что он голый по пояс, правое плечо туго перевязано плотной белой тканью, ноги у щиколоток крепко перехвачены тонким кожаным ремешком.

Ну, и кто же здесь такой хваткий?

Господи, Отец мой небесный, стыдно-то как!

Напротив него, метрах в пяти, сидела на корточках чукчанка, зажав между худенькими коленями какое-то древнее ружьишко.

Молоденькая совсем, лет двадцать, хотя у чукчей этот возраст считается уже весьма почётным – как у русских сороковник.

Симпатичная даже: пикантный разрез глаз, чувственные губы, фигурка гибкая, точёная. Во всем облике сила звериная ощущается, грация дикая.

Про такую Саня Бушков обязательно бы что-нибудь эдакое выдал: «Прекрасная охотница, восхитительная в своей первобытной дикости, чувственная и опасная…»

Ладно, Санёк далековато нынче, не докричишься, не дозовешься. Если правильно формулировать и в корень вещей зрить, то он и не родился ещё вовсе…

Девчонка невозмутимо смотрела на Ника своими чёрными глазами и молчала.

«Да без вопросов, мы ребята тоже неразговорчивые, в молчанку играть не впервой», – подумал Ник, стараясь сохранять на лице маску невозмутимости и полного покоя.

После нескольких минут тишины девушка всё же спросила, указав на Ника тоненьким указательным пальчиком:

– Как зовут того, кто живёт на твоём плече?

Хороший вопрос. Ник сразу понял, что это она про татуировку спрашивает.

Только вот какое плечо имелось в виду?

На левом у него Че Гевара изображён: славный такой, светло-зелёненький, в лихо заломленном берете, с «калашом» в руках. Лет двенадцать уже той татуировке.

А на правом плече – свежая совсем, нанесённая в канун Нового Года.

Нового – тысяча девятьсот тридцать восьмого , в соответствии с модой нынешней .

Это Сизый посоветовал, мол, не стоит выделяться из общей массы, ближе к народным чаяниям надо быть. Сам и наколол, ясен пень…

Чукчанка оказалась сообразительной, сразу просекла те его сомнения и любезно уточнила:

– Того, который на забинтованном живёт.

– Его зовут, – ответил Ник, стараясь говорить неторопливо и внятно, – Иосиф Виссарионович Сталин.

– Правильно, – неожиданная собеседница кивнула головой. Мимолётно улыбнулась даже.

Ещё помолчали.

– А на другом?

– Того что на другом – Эрнесто Че Гевара.

– Симпатичный какой, – заявила девица, пристально глядя в глаза Нику. – Только мне это всё равно – как их зовут. Те, в пятнистой одежде. Они по-русски плохо говорят. Хуже чукчей. Они обещали за тебя – чай, табак, спирт. Но ты мне нравишься. Покрасивше этого зелёного будешь. Понимаешь? – улыбнулась лукаво и медленно, с намёком, провела ладошкой по своей коленке.

Чего ж тут непонятного? Ник всегда знал, что нравится девушкам. Много всяких у него было, даже американка одна…

Всё бы ничего, да рана давала о себе знать: цветные круги перед глазами, тошнота, предательская слабость.

Новую знакомую Ника звали Айной. Развязала она ему ноги, водой напоила из кожаной фляги. Поболтали с ней немного, типа – посовещались.

Выяснилось, что в двадцати километрах от этого места располагалось маленькое чукотское стойбище.

– Тебе нужна свежая оленья кровь, печень парная, – втолковывала Айна. – Сил наберёшься. Рана заживёт быстро. Там отец Айны живёт. Он шаман сильный. Очень сильный. Поможет тебе, поговорит. Может, Путь укажет.

Да, про «Путь укажет» – оно совсем и не плохо бы, давно пора, устал уже шариться наугад в потёмках.

Но и другой вариант Ник рассматривал – к отцу Порфирию двинуться, Лёху отыскать. Да очень уж опасно: всего одна тропа вела к перевалу, засаду там поставить – самое милое дело. Нет, не стоит рисковать.

Поковыляли по тундре, время от времени сверяя правильность направления по солнцу. Ник еле-еле брёл, прихрамывая, на плечо чукчанки постоянно опирался.

Вот ведь странность: правое плечо ранено, а левая нога – здоровая на все сто процентов – идти отказывалась.

Через два часа расположились на привал. Упал Ник на ягель – мох тундровый, – полежал и понял, что на ноги встать уже не сможет. Тут ещё то ли миражи начались, то ли – бред горячечный: в небе, слева, над бурой скалой, судно океанское двигалось – большое, только фиолетовое, сиреневые блики от иллюминаторов веером рассыпались во все стороны. Красиво – до жути. А в небе, прямо над его головой, медленно и совершенно бесшумно пролетел сиреневый самолёт – гигантский кукурузник. За штурвалом сидел сиреневый же лётчик, улыбнулся ехидно, рукой издевательски помахал, сволочь.

Главное, знакомое Нику океанское судно, уже виденное где-то. Да и кукурузник со сволочью-летчиком – знакомы, определённо.

Загадал, если вспомнит, где всё это уже видел, значит дойдёт.

Долго вспоминал. Вспомнил.

Ранняя весна, Ладога, Ротмистр Кусков, сиреневые миражи. Совсем недавно всё было, жаль, что Ротмистр погиб тогда, жаль…

Как бы то ни было, но вернулись силы, пусть и чуть-чуть только.

На рассвете – а может, и на закате, кто его разберет – добрели до стойбища.

Долго шли сквозь оленье стадо, расчищая себе дорогу берёзовыми прутиками. Потом дымком запахло, лениво забрехали собаки, чумазые чукотские детишки навстречу из яранг выбежали.

Дальше – провал чёрный…

Что-то щёлкнуло в мозгу: обоняние вернулось – затхлость сплошная, пахло каким-то старым тряпьём, сырой землёй, чем-то жареным – непривычно. Вот, и слух восстановился, кто-то забормотал монотонно. Всё отчётливее и отчётливее, вначале только отдельные слова были понятны, а вот уже и всё полностью.

– Голуба моя, – прямо-таки с бушковскими интонациями заявил незнакомый низкий голос. – Открывай глазоньки смелей. Ресницы-то – дрожат…

Открыл Ник глаза: полумрак, свеча горит самопальная, судя по запаху, напротив – морщинистая пожилая морда. Чукчянская, бесспорно.

– Слава Небесной Тени! – обрадовалась морда. – Я уж думал, что ты, паренёк, сдох совсем. Хотел могилу идти копать.

– Где это я? – спросил Ник.

– Ты в моей яранге, – ответил чукча, раскуривая изогнутую чёрную трубку. – Меня Афоней кличут. Я шаман. А ты, стало быть, тот, который троих «пятнистых» в Долину Теней отправил?

Ник согласно кивнул головой.

– Жёлтое железо, стало быть, ищешь? – продолжал любопытствовать чукча.

В этот раз Ник только плечами передёрнул неопределённо.

– Понятно, – почему-то развеселился Афоня. – Пока ещё не ищешь, но скоро начнёшь искать. Это сразу видно, по глазам.

Шаман был одет в истертую оленью кухлянку, подпоясанную тюленьим ремешком, густо расшитым бисером. К ремешку были прикреплены разные амулеты: цветные кусочки кожи, зелёные нефритовые чётки, фигурка моржа, вырезанная из кости, две серебряные медали – явно, царских ещё времён.

Скуластое, изрезанное глубокими морщинами лицо Афони было тёмно-коричневого цвета, узкие глаза мерцали загадочно тлеющими угольками.

– А где Сизый, где Айна? – хмуро спросил Ник. Не понравилась ему проницательность шамана, совсем не понравилась.

– Кто такой Сизый – не знаю. А Айна здесь. Вон, возле очага сидит, – старик небрежно махнул рукой.

Обернулся Ник, точно – Айна, хотя сразу и не узнать её. Разодета, что та принцесса: малиновый балахон широченный, весь бисером расшитый, на голове шапочка элегантная из меха песца – с пыжиковым хвостом, с шапочки множество монет и кусочков фольги на цветных ниточках свисает, на ногах – камусовые торбаза с голенищами, вышитыми разноцветными оленьими ворсинками.

«Плохо дело, – подумал Ник. – Не иначе, это местный наряд невесты. Сейчас меня женить будут…».

Похоже, угадал. Айна что-то залопотала по-чукотски, нетерпеливо так, сердито, настойчиво.

– Ай, эти девчонки, – заулыбался старый Афоня. – Всё им подавай. Много и сразу. Ладно, человек проходящий, посмотри мне в глаза.

Глаза у шамана странные были: то стариковские – голубые, в красных прожилках, то молодые и задорные – зелёные и блестящие, а ещё через минуту чёрными стали, пустыми и страшными. У Ника даже голова закружилась от той черноты…

– Ладно, – Афоня отвёл глаза. – Теперь ладони свои давай, может, в них Путь твой увижу.

Долго изучал ладони Ника, по очереди их внимательно осматривал, остро заточенной палочкой рисовал замысловатые узоры, невидимые простому глазу. В конце концов, отбросил палочку в сторону и, не мигая, уставился куда-то вверх, где конус яранги был усечён и через образовавшееся отверстие были видны спешившие куда-то белые облака.

Минут десять тишина тоненько попискивала, не веря в своё долголетие.

Наконец, шаман опустил голову, прикрыл глаза и сказал-пропел несколько тягучих фраз на своём языке.

Айна неожиданно вскочила на ноги, закрыла лицо ладонями, вскрикнула протяжно, с отчаяньем, и выбежала из яранги, отодвинув плечом оленью шкуру, заменяющую дверь.

– Что-то случилось? Что-то не так? – забеспокоился Ник.

– Конечно, не так, – подтвердил Афоня. – Айна – моя дочка. Ей давно уже рожать пора. Мне внук нужен. А чтобы внук хорошим получился, у него отец хороший должен быть. Настоящий мужик. Где в тундре настоящего взять? Все спирт пьют, чифирят. Таких моей Айне даром не надо. Вот, думали, ты поможешь. Не получится ничего, однако. – И потерянно замолчал.

– Почему – не получится? – через минуту спросил Ник, немного даже уязвлённый своим отчислением из славного отряда племенных производителей.

Посмотрел шаман ему в глаза и объяснил, словно ушат холодной воды на голову вылил:

– Ты – Странник . Не из этих дней. Издалека. Там у тебя уже есть ребёнок. Дочка. Семь Больших Солнц ей. Добрая, ласковая, кудряшки светлые. Других детей у тебя больше не будет. Никогда. Ты – Странник . Пришёл к нам из неоткуда . Скоро дальше уйдёшь, по своему Пути…. Да, надо было Айне тебя «пятнистым» отдать. В стойбище тогда много добра прибавилось бы: чай, табак, спирт.

– Я могу и уйти, – обиделся Ник.

– Испугал, – усмехнулся Афоня. – Это я шучу так. Лежи спокойно. Знающий никогда не выгонит Странника . Сил ты потерял много, а лекарств ваших у меня нет. Буду тебя жареной собачатиной кормить, лечить то есть. Она, собачатина, хорошо силы восстанавливает. Очень хорошо. При всех болезнях помогает…, – откинул входную шкуру, отрывисто прокричал несколько коротких команд.

Вскоре Айна пришла. Уже в обычной одежде, в одной руке – большая сковорода с шипящей собачатиной, в другой – металлическая кружка с оленьей, ещё дымящейся кровью.

На Ника девушка старалась не смотреть, в сторону отворачивалась.

Сковородку прямо перед ним поставила, на деревянный ящик из-под водки, кружку передала своему отцу. Развернулась и ушла, спотыкаясь, словно загребая ногами невидимый снег, – тихая и печальная.

Шаман насыпал в кружку немного пепла из своей трубки, размешал грязным пальцем. Поставил кружку рядом со сковородкой, ржавым ножом мясо на мелкие кусочки порезал, из-за голенища кирзового сапога достал вилку деревянную двузубую, вложил её Нику в левую руку.

Пожевал Ник того мяса сколько смог – действительно взбодрило, даже правую половину тела стал чувствовать, в левой ноге иголки закололи невыносимо.

– В ноге колет? – обрадовался Афоня. – Очень хорошо! Теперь кровь оленью пей. Всю кружку, до дна.

Выпил в три приёма, даже не стошнило.

Голова опять закружилась, в ноге уже противно жужжала пила, плечо было холоднее льда, даже щека занемела от того холода, а лоб в поту – жарко…