Помоги проекту - поделись книгой:
Аракчеев ушел, и Петр Христианович сел, наконец, в кресло и вытянул ноги. Гудели. Ночь бессонная, утро суматошное и тут уже во дворце больше часа стоймя стоит. Только веки смежил, как снова каблуки зацокали и на сцену вышли новые действующие лица, хотя и старых хватало. Новым был вообще интересный персонаж. Это был месье Фредерик Сезар Лагарп, учитель и воспитатель Александра и Константина, которого Павел выгнал из России за вольнодумство и подстрекания к бунту. Вернулся, выходит, дошла весть до Франции, что тут все поменялось. Опять за свободы приехал монарха уговаривать. Это не иначе как гос-пожа История его сюда направила на смену Адаму Чарторыйскому. Свято место пусто не бывает. Хорошо или плохо будет, если Александр крестьян освободит? Если так, как это сделал Александр Второй, да еще на полвека раньше, то плохо, наверное, вообще не подымется промышленность к Крымской войне. Некому будет поднимать, большинство помещиков разорится. А крестьяне полвека будут умирать с голоду, выплачивая огромные выкупные платежи, продавая перекупщикам зерно за копейки, чтобы всякие подати заплатить. И помещики будут продавать за копейки, лишь бы тоже налоги заплатить, да и против рынка не попрешь, раз цену перекупщики установили – пуд шестнадцать копеек, то пойди, попробуй, продай дороже. А перекупщики будут богатеть, но не будут строить заводы мукомольные, проще зерном торговать, мука продукт проблемный. Гигроскопичный. Опять же договориться всем надо, чтобы зерно за границу не отправлять, только муку. Тут нужен твердый государственный институт, а еще лучше, вообще, государственная монополия на торговлю с заграницей. Так и там будут воровать. Специально сбивая цену, чтобы взятку от английского купца получить. Нужно вводить вновь в стране смертную казнь и взяточников камнями забивать на Марсовом поле.
Вторым новым лицом был Разумовский Андрей Кириллович, сын того самого Разумовского, вроде как тоже Павлом в деревню к батюшке законопаченный. Про него Брехт помнил, что именно этот деятель будет одним из организаторов Венского конгресса после победы над Наполеоном. В результате Россия останется без контрибуций и даже выплатит все долги развлекающихся в Париже офицеров, в том числе и карточные. Они нам Москву сожгли, да даже если и сами поджигали, что они в ней делали, а мы им выплачиваем карточные долги офицеров. Ну, справедливо. Рыцари же все в России и император главный. Весь в белом.
Он и сейчас был в белом мундире.
Кроме этой троицы из-за плеча высокого Александра виднелась физиономия вернувшегося Аракчеева и последней в комнату зашла Мария Федоровна с одной-единственной статс-дамой, той самой баронессой Дарьей Бенкендорф – любительницей вальсов и интриг великосветских.
– Ваше императорское величество, – попробовал подскочить с кресла Петр Христианович. Кресло глубокое и низкое, в результате инерция вынесла его на Дарьюшку Бенкендорф и чуть не снесла бедняжку со сцены. Еле подхватить успел. Но центр масс все же сместился, и получилась в результате конструкция, как при окончании танца – баронесса прилегла на его руку, а он над ней склонился. Осталось только чмокнуть. В уста сахарные, в носик, чуть островатый, в лобик морщинками не тронутый, в ушко, мгновенно покрасневшее. Тьфу. Нет, в смысле, не на девушку тьфу, вполне себе девушка, в другом бы месте… на мысли неуместные тьфу. Брехт выпрямился, дернув на себя баронессу при этом, но прижимать к груди не стал, поднял на вытянутых руках, перенес на свободное место и поставил.
– Вы прямо медведь гималайский, граф, – хохотнул император, за этими экзерсисами умильно наблюдающий. Даже про готовящееся на него покушение забыл и про неприятности с английским послом и своим сердечным другом.
– Клоун скорее. Извините, ваше величество. Кресло низкое, не под нас с вами мелкие итальяшки ваяли.
– И то верно, сам вечно встаю с трудом. Граф, – сразу посерьезнел Александр, – мне маман рассказала о вашем очередном прожекте. Про абреков. Вы и вправду думаете, что это более надежная защита, чем гвардия? – и сам поморщился, видимо, вспомнил, пока говорил, чьими усилиями он сейчас на трон взгромоздился.
– Да, государь, могу привести тысячу «за», но лучше всего попробовать, слова – это только слова.
– А если они сами нападут, там же войны сплошные на Кавказе, убьем мы кого из их родичей, а там же кровная месть процветает. Дикари, – заговорил граф Андрей Кириллович Разумовский. На русском с огромным акцентом прононсным. Не родной язык для графа. И ведь у четверти дворянства сейчас та же беда. Как они с крестьянами общаются? Ах да, через управляющих немцев.
– У мусульман очень строгое понятие о чести, особенно у малых племен Кавказа. Они данную присягу не нарушат, в отличие от европейцев. Ну, и потом зачем нам нападать на чеченцев, если они добровольно встанут на нашу сторону.
– А зачем им это? – подал голос и Аракчеев.
– Они, там, на Кавказе достаточно бедно живут. Здесь… Ну, скажем, пять десятков из их знати прослужит год или два, заработает денег, им можно и побольше платить, ордена, и вернется домой, там они сразу станут богатыми и уважаемыми людьми и каждому чеченцу захочется повторить их путь. А еще привезут с собой наши обычаи, которым знать захочет подражать. Ну, и почему бы им не дать возможность в конце службы повоевать на территории Польши, допустим, пограбить предателей поляков, увезти с собой женщин и рабов. Да у вас, ваше императорское величество, отбою не будет от мотивированных и очень преданных только вам очень умелых воинов, которые будут защищать вас и свое благополучие.
– Да вы Цицерон, граф. Умеете свою мысль в правильные слова облечь. Прямо готовый дипломат, – похлопал пухлыми ладошками Разумовский.
Александр обернулся к Лагарпу.
– А вы что скажете, месье Фредерик?
– Очень умно, ваше величество. Я бы вам такого не предложил. Вразрез идет с моими взглядами на жизнь. Как истовый последователь Руссо, я против рабства. Но если речь идет о безопасности вашего величества, то я бы поддержал этого молодого человека. Только если можно без рабов, нельзя ли обойтись деньгами и орденами? – Ну да, тот еще большевик, даже фамилию себе поменял. Был de La Harpe. Убрал дворянскую частицу «де», стал просто Лагарпом. Даже имение продал под Женевой, чтобы не угнетать крестьян.
– Чего делить шкуру неубитого медведя. Этот полуэскадрон горцев сюда еще залучить надо, – хмыкнул Аракчеев.
– Саша, я не в восторге от своей идеи, но мне кажется, что за абреками нужно послать именно Петра… Христиановича. – Бамс. Брехт чуть в осадок не выпал. Твою налево. Инициатива имеет инициатора. Это же полгода жизни! Туда ехать через Москву, Воронеж, Ростов. Это черт-те где. Тысячи три километров. И назад столько же. Все планы к чертям.
– Граф, мы сообщим вам о своем решении завтра. Поговорим о… Посмотрим, что скажет Государственный Совет. Мне ваше предложение понравилось. – Александр развернулся и вышел, все последовали за ним, и только Дарьюшка Бенкендорф осталась, эдак наклонив головку, рассматривая Петра.
– Мадемуазель, приношу вам свои извинения. Медведь и есть, нет мне прощения. Разве только на папеньку и Бога сослаться, даже и в мыслях не было такой орясиной вырастать, – поклонился Брехт этой будущей главной шпионке России.
– А можете повторить, граф? – улыбнулась эдак призывно баронесса.
– Что именно, баронесса, уронить вас? – поддержал игру Петр Христианович.
– Последний ваш порыв. Поднимите меня и покружите по залу.
Ну, точно – фанатка вальса.
– Как прикажете. – Брехт подошел к девушке, положил ей ладони на талию и приподнял легко, чего там, вместе с жемчугами и бриллиантами и пятидесяти кило нет. Прошелся в круге вальса и поставил драгоценную ношу на пол.
– Замечательно. Вечно бы была в ваших руках. Но дела. Пойдемте, мой генерал, мне Мария Федоровна велела проводить вас в малую столовую, там уже дожидается вас вдова генерала Де Рибаса. Обговорите ваше переселение. Она уже дала согласие Марии Федоровне.
Оперативно все делается, а говорят, век неспешный.
– Ведите меня, прекрасная фея.
– Граф, а можно еще раз. Ну, пожалуйста…
Событие тридцать четвертое
Хочу быть кошкой! Толстеешь – все радуются, жрешь – все радуются, спишь – все радуются.
Пропал кот. Без левой задней лапы, одного уха и половины хвоста. Кастрированный. Кличка Счастливчик.
Анастасия Ивановна сидела с бокалом шампусика в кресле и гладила здоровущего кота, почти черного, только с белой манишкой и кончиками лап. Мыши досаждали обитателям Зимнего, и в нем завели целую стаю кошек, которые больше собачились друг с другом, чем на мышей охотились. Вообще, история с котами началась интересно. В XVIII веке в Зимнем дворце в огромных количествах расплодились мыши и крысы, которые портили здание, прогрызая дырки в стенах. Это был еще предыдущий дворец – деревянный. Как-то в очередной раз, проснувшись от мышиной возни в углу своей спальни, Елизавета Петровна на мышек обиделась. Вопросила подданных, чего делать, и ей поведали о казанских котах, благодаря которым в городе нет грызунов. В 1745 году она издала «Указ о высылке ко двору котов», который гласил:
…
Этот кот, что сидел возле вдовы на кресле, явно был потомком, вон сколько гордости во взгляде. Хозяин во дворце.
Вдове, как сообщила по дороге баронесса, скоро будет шестьдесят лет, еще Дарьюшка поделилась сплетней, что вдова обратилась к императору с просьбой о денежном пособии, сообщая, что находится в столь затруднительном материальном положении, что не в состоянии даже поставить памятник на могиле Бецкого, своего отца. А еще просит покрыть ее долг в размере тридцати тысяч рублей.
Н-да, явно не по средствам старушка живет, два больших дома в самом-самом центре Петербурга, которые она почти полностью сдает, должны приличные деньги приносить. Куда бабульке столько можно потратить?
Зашел Брехт в эту малую столовую, размером с баскетбольную площадку, и был удивлен, скажем так. Женщина выглядела на сорок, ни седых волос, ни морщин, разве чуть видны вокруг рта мимические, хохотушка. Анастасия Дерибас встала при виде входивших и поспешила навстречу, сделав книксен перед Витгенштейном.
– Ваше высокопревосходительство, – склонился в поклоне Брехт. Его умиляло теперешнее обращение к женам или вдовам по титулу мужей. Де Рибас был полным адмиралом, то есть высокопревосходительством. Ну, он ладно – заслуженный человек, а вот эта женщина и высокопревосходительство…
– Вы, граф, хотите поселиться в той самой квартире. Там же слуги кровь не могут отмыть и…
– Отмоют. Мне нужно переехать сегодня же. Денежные вопросы с вами императрица обговорила? Я могу заезжать? – Брехту тетечка после того, что Дарьюшка про нее наговорила, не нравилась. В карты, наверное, проигрывает состояние двух значимых для России людей.
– Да, конечно, граф, только мебель…
– Тс… – Брехт обернулся к стоящей за ней баронессе. Та чуть наклонила голову. – Сколько я вам должен?
– Три тысячи и…
– Приезжайте через час в дом Валериана Зубова, я дам вам пять тысяч рублей, и вы никому об этом не рассказываете. Договорились, Анастасия Ивановна?
– Конечно, ваше сиятельство, ровно через час буду у вас.
– Чудненько. До свидания.
– И вы, Дарьюшка, тоже не говорите. Хорошо?
– О тайны, я люблю тайны, не поведаете, конечно. А можно я загляну к вам через два часа, ваше сиятельство? – Эх, сейчас не принято, наверное, подмигивать, а то баронесса бы точно подмигнула.
– А…
– Это останется нашей тайной, Петр Христианович. Вы же тоже любите тайны.
Глава 13
Событие тридцать пятое
Кто хочет делать – ищет способ, кто не хочет – ищет причину.
Одно дело – император мысль высказал, и совсем другое – зримое воплощение этих мыслей. Апрель подходил к концу, а все пока ограничивалось разговорами. Сегодня Государственный Совет заседает, завтра Аракчеев с Ливеном – мужем Дарьюшки, обсуждают, кого послать с генералом Витгенштейном на Кавказ. Потом вмешалось дипломатическое сообщество. Когда наконец и это препятствие рухнуло, причем только после солидного пинка от Марии Федоровны, то дело встало из-за суммы денег, что граф должен взять с собой. Спор возник между десятью и пятнадцатью тысячами, и это в то время, когда, как Дарьюшка Христофоровна и поведала, вдове адмирала Дерибаса тридцать тысяч на покрытие ее долгов император выделил, да еще и пенсию в полторы тысячи назначил. Что за страна? Нет, плюсы-то есть, например, Дарья Бенкендорф-Ливен. Прямо такой весомый плюс, хоть и тоща немного. Энергии много тратит.
Петр Христианович не сидел сложа руки. Писал прожекты. Разработал правила проведения лотереи для финансирования суворовских и чичаговских (Или чичагинских?) училищ, нашел проект Павла Зубова о создании военных училищ в губернских городах, и чуть подправил его под реалии, из прожектов в проект превратив, отдал на ознакомление Аракчееву и Ливену и каждый день по три раза у них интересовался, какие вопросы у их высокопревосходительств возникли. Ливен Христофор Андреевич ознакомился первым, и теперь они вдвоем докучали Аракчееву. Наконец он тоже сдался и договорился с императором, что их его величество примет, и они о прожекте поговорят.
И опять в конце разговора все уперлось в деньги. А еще Александр стал вдруг, как маленький мальчик, на жизнь жаловаться, типа прожектов кучу несут, и как узнать, на что давать деньги, а на что не давать.
– Вот некий Крузенштерн проект…
Брехт выпал на мгновение из реальности, вспоминая, что же он помнит о кругосветном путешествии. Почти ничего, кроме реплики почталь-она Печкина. С такими людьми рядом живет. И ничего о них не знает.
– А я бы поддержал капитана Крузенштерна, – услышал он свой голос, – и даже снарядил солидную экспедицию, были бы деньги. Русско-Американская кампания и вообще торговля на Востоке может принести России гораздо больше денег, чем будет потрачено на эту экспедицию, – неожиданно для себя ляпнул Брехт.
– Давайте пока о вашей экспедиции поговорим, граф, – Александр вздохнул, выудил из стопки лист бумаги, прочел и подмахнул. – До Москвы добираетесь самостоятельно, там берете полуэскадрон Мариупольского полка, и дальше своим ходом до Воронежа, оттуда до Ростова и дальше уже Владикавказ. Получите у господина Аракчеева на экспедицию тридцать тысяч рублей. Если получится, а я в вас не сомневаюсь, граф, то назад приезжаете с полуэскадроном горцев. Да, я говорил с митрополитом Новгородским, Санкт-Петербургским, Эстляндским и Выборгским Амвросием. Можете, если потребуется, взять с собой назад одного их священно-служителя, сначала хотели из Казани пригласить, но его высокопреосвященство отсоветовал. Могут быть разночтения, чуждые языки, незнание арабского горцами. Берите местного муллу или уж кого найдете. Не силен в их иерархии. – Император протянул указ Аракчееву. – Подготовьте к военным губернаторам Воронежа и Ростова письма о содействии генералу Витгенштейну Петру Христиановичу в его предприятии, Алексей Аркадьевич.
– Там нет иерархии, ваше величество. У мусульман должности. Нам нужен имам-хатыб – «настоятель» мечети, – решился поправить Александра Брехт. Вот, оказывается, в советское время правильные курсы для командиров проводили. Слушал Брехт лекцию в Хабаровске про мусульманство. Эта должность запомнилась. На старика Хоттабыча слово похоже.
– Широки же ваши познания, генерал. Все, закончили, сегодня еще польский вопрос обсуждать. Удачи вам, Петр Христианович. Жду с нетерпением вашего возвращения.
– Александр Павлович, ваше императорское величество, а военные училища в губернских городах? – не понял Брехт. Превосходительства его щипать начали.
– Ах, училища, да, училища. – Александр уже начал вставать. – Может, не сразу во всех губерниях? Это же такие неподъемные траты. Давайте так. Христофор Андреевич, выберите пять городов. К осени следующего года… Всё, господа. Дела… – Кивнул им Александр и вышел.
Брехт домой пешком пошел. Вот, разберись, с одной стороны, пять военных училищ и тридцать суворовских училищ и пять чичаговских училищ – это лучше, чем ничего. И денег дали на поездку – командировочные, так сказать. А с другой стороны? Опять половинчатые решения. Ладно. Теперь уже ничего не изменишь. Нужно привезти в Санкт-Петербург чеченцев. И заодно наведаться в Дербент. Там же не сильно далеко. Была у Петра Христиановича одна задумка по увеличению благосостояния своего и более мирному присоединению Кавказа к Российской империи в целом. Совместный труд для моей пользы, как сказал кот Матроскин, объединяет.
Шел и непроизвольно на левую руку глянул, время определить. Блин блинский, сто раз ведь хотел зайти в ювелирный магазин, часы себе купить. Чего откладывать. Нужно прямо сейчас и зайти. Брехт огляделся, он находился на Нижнем Лебяжьем мосту через Лебяжью канавку. В десяти минутах, а то и меньше, ходьбы неспешной до Галерной улицы, где он видел вывеску ювелирного магазина братьев Барбе. Значит, нам туда дорога.
А еще вчера себе наметил рядом один магазинчик посетить. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» объявление прочитал, что «Гой и Беллинс – содержатели Английского магазейна, который ныне из дома графини Матюшкиной переведен против Музыкального клоба в дом, что стоит угол Невской и Луговой Миллионной улицы и в которой вход с Миллионной» обещают и впредь доставлять почтеннейшей публике «самые лучшие и модные товары за сходную цену».
Дарьюшка Христофоровна ему вчера, одеваясь, неприглядную правду поведала, что любой предмет удобства, комфорта или роскоши должен быть привезен из Англии, иначе он не имеет в глазах знати российской никакой ценности. И рассказала, как над этим преклонением перед иноземными изделиями издевался садовник-шотландец ее мужа, ему было смешно видеть, как петербуржцы «так неумеренно восторгаются всем английским, что мошенники-торговцы на рынке готовы поклясться относительно многих произведенных в России вещей, что они английские, с единственной целью вздуть цену».
И ведь через двести лет ничего не изменится. И самое печальное, что и через триста, наверное.
Событие тридцать шестое
Стремись не к тому, чтобы добиться успеха, а к тому, чтобы твоя жизнь имела смысл.
Магазин был больше в разы, чем те два ювелирных магазина, что Брехту удалось посетить в Москве, почти весь первый этаж большого трех-этажного дома занимал. И это даже ювелирным магазином назвать нельзя, скорее – тысячи мелочей. Кроме сережек, браслетов, колец, были и иголки, и бисер, и хрустальные бокалы, и всевозможные поделки из малахита, отдельно на прилавке лежали какие-то медицинские инструменты, все страшные и массивные. В противоположном углу были развешаны кружева: и простые, и с украшениями из жемчужин, и даже с драгоценными камнями. Был стол с выложенными на нем перчатками: и дамскими, разукрашенными вышивкой и тоже с камнями, и жемчужинами, так и с мужскими перчатками, явно не для бедных людей, из тончайшей кожи. Что-нибудь типа кожи нерожденных ягнят или новорожденных. Ну, а чего, каракуль же носили все. А это как раз и есть шкура новорожденных ягнят, убитых в течение первых трех дней после рождения. Брехт наблюдал эту процедуру в Спасске-Дальнем. Там несколько ферм производили именно каракуль. Стоит очень больших денег эта маленькая шкурка. На экспорт шли в основном. Ужасное зрелище. Второй раз посмотреть на это у Брехта желания не возникало. Ягненку перерезают горло, после чего на его голове делается надрез, и маленькое тельце просто вытряхивают из шкурки. Причина, по которой ягнят убивают сразу после их рождения, заключается в том, что тугие маленькие завитки их шерсти начинают разматываться уже через три дня после рождения.
Часы в магазине братьев Барбе тоже были. Разные. Даже огромные напольные. Несколько настенных висело, по огромности мало чем напольным уступающие. С кукушкой, правда, не было. Были каминные часы, а вот и те, что граф искал. Карманные часы занимали целый прилавок небольшой. Штук двадцать разного вида и ценности-драгоценности. От довольно простых серебряных до разукрашенных каменьями золотых. На золотые Брехт даже смотреть не стал, мягкий металл. Ненадежная и недолговечная вещь. Понты сплошные. Разве на бал какой у императора пару раз в году взять пофорсить.
Серебряные тоже разные присутствовали на прилавке. Были большие, были маленькие, простенькие, и тоже жемчугами и каменьями разукрашенные. Стекла еще не придумали. Стрелки можно было потрогать руками, открыв крышку. И глядя на эти часы, Брехт решил, что вот именно в этом может попрогрессорствовать. Чего уж такого сложного – придумать пресс для штамповки стекол для часов.
За его передвижением по магазину наблюдал поклонившийся и вымученно улыбнувшийся швейцарский гном. Мужичок был метра полтора ростом, или около того, и широк в плечах. Копна волос была рыжей, не хватало лишь бороды, в кольца завитой, для полного сходства. Вместо нее были прикольные закрученные вверх усики, тоже рыжие, почти красные. Так себе видок, как корове бронежилет усы подходили к копне на голове. На носу присутствовал монокль. Продвинутый гном. Очки в этом времени Брехту почти не встречались. Он сразу и про императрицу вспомнил с ее вечным прищуриванием из-за близорукости. Очки для дальнозорких не редкость, а вот с обратными линзами делать, конечно, уже догадались, но распространения в России еще они не получили. Кроме того, точного понятия «диоптрия» еще не разработано. И это преподаватель физики Брехт знал точно. Через семьдесят лет только додумаются. Одна диоптрия равна оптической силе линзы или сферического зеркала с фокусным расстоянием, равным одному метру. Еще нет метра даже. Вот вернется он с Кавказа и нужно подать в Российскую Академию наук патент на изобретение диоптрий.
– Вы что-то хотели, ваше высокопревосходительство, – вывел его гном из состояния созерцания бриллиантового дыма. Понятно, на французском языке вывел.
– Я просто превосходительство, зачем повышать мне звание, это только государь император может сделать, – зло рыкнул на одного из братьев, наверное, Брехт. А чего, если человека напугать, то он сговорчивее ведь станет. Торговаться легче будет. – Или вы мните себя равным нашему государю, сударь?! – И глазами посверкать.
Немая сцена. К нам едет ревизор.
– Простите ради бога, ваше превосходительство, товарищ генерал… – начал блеять гном, ну, про товарища послышалось, месьем обозвал.
– А то смотри, у меня не забалуешь. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина.
– Простите, ваше превосходительство, что вы изволите? – вконец стушевался гном.
– Как звать тебя, болезный? – брови скукожить, как Киса Воробьянинов.
– Йона Барбе, ваше высо… ваше превосходительство. – В пол поклонился швейцарский гном.
– Будешь Иваном. А скажи мне, Ваня, есть у тебя карманные часы, изготовленные в России? – Брехт ткнул перстом в лежащие отдельно от золотых серебряные часы.
– Есть, ваше превосходительство. Вот, эти произведены в Российской империи на Купавинской фабрике в Москве. – Пальчиком несмело ткнул «Ваня» в средней паршивости часы, довольно большие.
Точно, Брехт вспомнил, что читал в газете про приключения шведа Питера Нордштейна, который при содействии Григория Потемкина открыл первую в России мануфактуру по производству часов. Целая детективная история.
Мастер попался не скаредный и охотно передавал секреты своего ремесла ученикам, преподавая в Академии художеств. Ему удалось подготовить около трех десятков помощников. Мануфактура собирала десять карманных часов в месяц. После смерти Потемкина производство было выкуплено государством и перенесено из белорусской Дубровины в подмосковную Купавну. Ну, а дальше как всегда. Приехали, а там вместо светлых корпусов с центральным отоплением… Голое поле и две землянки. И только начали строить что-то типа конюшни с тонкими дощатыми стенами. И это только начало бед. Именно в это время в Польше вспыхнуло очередное восстание. Часть работников присоединилась к борцам за свободу, поднявшим бунт. Там их и порубали гусары. Нордштейн был вынужден воздвигать производственные помещения силами своих часовых рабочих, нанимая в это время для них дом в Москве. Несколько лучших мастеров умерли во время эпидемии. Несмотря на трудности, Купавинская часовая фабрика в 1796 году работала уже на полную мощность, и продолжала наращивать темпы производства. В 1800 году было изготовлено семьдесят три штуки карманных часов и четверо настенных.
– Сколько стоят? И смотри мне, правильную цену называй!
– Тридцать пять рублей, – выдавил Йона.
– А чуждые сколько стоят, вот эти, например? – Брехт показал на часики чуть поменьше и поизящней. Видно, что корпус делал настоящий ювелир.
– Это работа знаменитого швейцарского ювелира Moзeра. Они стоят сто десять рублей.
– Вот за эту фитюльку ты, Ванька, хочешь с меня сто десять рублей стрясти. Да по тебе Сибирь плачет.
– Восемьдесят. Это будет даже в убыток.
– Оба два давай.
– Что изволит ваше…
– Я говорю, что и те часы – наши русские и эти поганые заграничные возьму за сто рублей.
– Помилуйте, ваше…
– Судья помилует. Или нет. Ладно, Ванюша, с этим делом разобрались, вот тебе ассигнация сторублевая, а теперь скажи мне, как на духу. А ты сам не хочешь построить мануфактуру по производству часов в Санкт-Петербурге?
– Ваше превосходительство – это на серебро сто…
Поделиться книгой: