Помоги проекту - поделись книгой:
– Он в соседнем зале.
Пришлось бросить ведовство и идти к курьеру.
Ни хрена себе курьер, целый полковник.
– Слушаю вас…
– Ваше превосходительство, граф Аракчеев просит вас сегодня вечером посетить его в его доме на Английской набережной.
– Во сколько?
Началось. Что-то ведь он про горные пушки вещал вчера. Ну, японские у него были в Спасске-Дальнем, но там унитарный заряд, оптика, механика немецкая. Как это сделать сейчас? Нужно первым делом товарища Клода Бертолле найти. Или не надо? Гремучую ртуть он сам сделает. Как и гремучее серебро. Вообще не проблема. Хотя бертолетова соль менее опасна. Динамит? Дадут химика, сделает. Принцип известен.
Только вот нужно ли это делать. Сто процентов, выпуск всего этого в Англии и Франции с их более развитой промышленностью раньше наладят. Нет. Нельзя прогрессорствовать. Вот суворовские училища – это совсем другое дело. Это ни англичане, ни французы воровать не будут. У них менталитет другой, даже замысла не поймут.
Приехал Петр Христианович к Аракчееву, когда солнце уже почти за горизонт спряталось. Поднялся наверх на третий этаж большого, украшенного всякой лепниной дома, где снимал несколько комнат будущий военный министр, а там опять пьянка. Вместе с Аракчеевым сидит за ломберным столиком пожилой мужчина, высокий и худой, весь седой. Сидят, попивают все то же шампанское и в шахматы играют.
– Петр Христианович, знакомьтесь, если не знаете – это Василий Яковлевич Чичагов, наш знаменитый флотоводец. Я ему тут про твои школы суворовские да чичаговские рассказал утром, вот Василий Яковлевич и заинтересовался. А сейчас и сынок его подойдет.
Витгенштейн со старым матерщинником знаком не был. А вот то, что сына прочат в морские министры, слышал. А сейчас он в свите у Александра. И что именно его реципиент вместе с Павлом Чичаговым из-за нерасторопности выпустят Наполеона через Березину.
Про младшего Чичагова можно целую книгу написать. Тот еще персонаж. Тоже хлебнул при Павле горя, даже чуть не умер в заточении, посаженный в равелин Петропавловской крепости Павлом по навету, что хочет сбежать, дескать, к англичанам адмирал. Переметнуться намерен.
– Рад знакомству, господин адмирал.
Глава 9
Событие двадцать третье
A great ship asks deep water!
(Большому кораблю – большое плавание!)
Это испытание Петр Христианович прошел вполне достойно. Адмиралы с Аракчеевым назюзюкались, а Брехт старался делать вид, что пьет, больше пригубил, чем выпил, и еще надкусил изрядное количество холодного, порезанного тонкими слоями мяса, что подавали в качестве закуски под коньяк. Адмиралы шампусиком не баловались. Аракчеев похвастал, что граф Витгенштейн им вчера тосты замечательные говорил, отец и сын адмиральскими суровыми взглядами потребовали морской тост. Один тост Брехт чисто случайно знал. Когда потопили половину гитлеровского флота в Средиземном море у острова Майорка, то отметили это дело, и капитан тогда тост сказал морской. Только вспомнить надо. Петр Христианович вытянул руки, взывая к тишине в адмиральских просоленных глотках, сел на стул и закрыл глаза. Нужно вспомнить. Тост был в стихах. Не длинный. Про семь футов. Семь футов под килем, какая рифма к слову под килем? Не убили… Все, вспомнил.
– Немедленно запишите, – закричал Чичагов-сын.
Засада. Брехт пытался в деревне научиться писать современными буквами, с фитами и ижицами, с твердыми знаками. Ижица, между прочим, это совсем не та самая «и» (i), над которой все точки нужно расставить. Это скорее буква «ѵ», только читается как «оу». В общем, полный мрак. А ведь еще десяток букв сейчас лишних, с точки зрения Брехта. И с ними все непросто. С фитой вообще полная засада. Фита – сестра-близнец более удачливого ферта, известного нам как буква «ф». Сейчас ферт и фита как бы взаимозаменяемы, и выбор буквы зависит от моды и личных предпочтений писаря. А юс большой и юс малый? С их чудесным написанием (Ѫ, Ѧ). На самом деле это те же «у» и «я», а когда какой вставлять, даже спросить некого. Тут профессор целый нужен.
Брехт скрючил палец и поник головой.
– Рад бы, господа адмиралы, да палец вывихнул, упражняясь на саблях. Я еще раз прочту, а вы уж сами запишите.
Про училище для юнг поговорили вскользь, типа, чего говорить, государь же вчера принял решение, что суворовским и чичаговским училищам быть, выйдет указ, вот тогда и думать будем, как лучше сей указ выполнить. Больше говорили про исследования Антарктиды, ну в смысле, южных морей. Брехт адмиралов на эту тему сам специально навел. Помнил, что как-то читал, что в наших школах детям говорят, что Антарктиду открыли Беллинсгаузен и Лазарев, а в Америке и Англии совсем другие фамилии называют. Вроде одновременно с нашими кораблями там еще несколько экспедиций было, и даже в гости друг к другу на корабли поднимались, ром пивали. Так те товарищи опубликовали свои открытия, а наши постеснялись и приоритет об открытии Антарктиды русскими моряками объявил только Сталин аж в 1948 году, когда американцы хотели нас отлучить от исследовательской деятельности на шестом континенте. А двадцать с лишним открытых островов вообще не присоединили к империи.
Вот Брехт и пытался будущему морскому министру мысль внушить, что прямо хочется адмиралу Чичагову свое имя в анналы истории внести, как организатору хорошо оснащенной и продуманной экспедиции к южному материку с привлечением немецких ученых, чтобы потом никто не смог оспорить этот факт.
Когда прощались уже и на посошок пили, Брехт вспомнил песню Макаревича. Ну, где: «Я пью до дна за тех, кто в море, за тех, кого любит волна», этот кусок и прочитал, всю-то песню не вспомнил. Опять побежали за ручками, а пока писали, Брехт и сам нескладушку сочинял для самого последнего тоста:
И опять обнимашки и промокашки. Великий пиит пропадает.
Пришел домой Брехт все же слегка пошатываясь. Коньяк, как ни странно, крепче шампанского. Но голова на следующий день не болела, и он собрал всех Ивашек и Сему в каретнике у Зубова, чтобы те новостями поделились. Пока он пьянствовал, дезертиры и младший Ивашка установили плотное наблюдение за домом, в котором проживал камер-юнкер Константин Чарторыйский. Новости были.
– Вчерась домой приехали на карете красивой. Все так же с ими два слуги с саблями, – доложил младший Ивашка.
– Ну, и замечательно, завтра пойдем на дело. Готовьтесь. Сегодня не пить. Спите. Чтобы вечером не зевать.
Брехт план не поменял. Выглядел он так. Как только карета с поляками заезжает в тоннель этот или подворотню, так они на своей карете перекрывают полякам путь к отступлению. Ваньша-мелкий остается на козлах, а они вчетвером окружают карету поляков и тесаками их дезертиры, привыкшие уже к этому оружию, а он кортиком адмиральским, отправляют Чарторыйских и их охранников в ад. Тесак – это почти меч. Общая длина семьсот миллиметров, длина клинка пятьсот. Сейчас в армии им вооружены нижние чины саперных войск. Так и называется эта штука – «Тесак саперный солдатского образца 1797 года». Тяжеленная двухкилограммовая штука. Ширина лезвия почти десять сантиметров. Даже если тупым по башке стукнуть, то каюк однозначный, а острый голову просто на две части располовинит. В Студенцах, выбирая оружие для дезертиров, именно на них Петр Христианович и остановился. Практиковались Ивашки и Сема – свиней забивая. С одного удара кабанчика отправляли этой штукой в их свинячий рай.
Для этого экса одежду опять взяли измайловскую. Толька Сема, у которого она вся в крови, пойдет в красном английском мундире, он и остановит карету в этом тоннеле. Сразу видно, что это иностранец, у нас в таких мундирах, на фрак похожих, нет никого.
Событие двадцать четвертое
Зачем каторжнику часы? Им и календаря хватит.
Никто два дня графа Витгенштейна не трогал, а он боялся из дома выйти, вдруг опять кому из сильных мира сего понадобится. Ситуация с английским послом была совсем непонятная. Тишина. За газетами Петр Христианович людей посылал, но цензура, видимо, работала, про все было, про виды на урожай, про смерть от «родовой горячки» сестры императора Александра в Вене, про премьеру в театре, про продажу домов и целых имений, а про убийство английского посла ни слова. Как и про польскую организацию «Великая Польша от моря до моря». Ну, те полторы тысячи наглов, что сейчас живут в столице, не могут не знать и шепчутся, скорее всего, но их шепот в газетах не печатают.
Совсем стемнело, когда Брехт вывел свою банду на операцию возмездия, которой по привычке дал название. Вспомнил фильм «Зеленая карета», по нему и назвал. Это где Мерзликин играет. Карета у князя Чарторыйского красная. Вроде дальтоники некоторые красный цвет с зеленым путают. Остановились возле следующего дома, Ваньку маленького посадили на козлы бдить, а сами за шторками сидели, поглядывали на улицу. Вчера карета князя от Зимнего дворца прибыла с братьями в десять вечера. Или около того, ручных часов нет ни у Брехта, ни тем более у Ивашки-младшего, что вел наблюдение за домом. Когда Чарторыйские скрылись в подъезде, Ванька прибежал и Петру Христиановичу доложил, тот и глянул на часы, что стояли в углу кабинета Валериана Зубова на комоде резном золоченом. Они показывали десять вечера, но сверять было не по чему, и потому могло быть и больше, и меньше.
Время тянулось медленно, потом стало еще медленней, рука сама собой пыталась вылезти к глазам, чтобы те посмотрели, сколько минут прошло. Нет часов. Наверное, уже где во Франции или Швейцарии начали брегеты небольшие делать, а не луковицы огромные. Пока без стекол, но делают. Изобрели же уже даже хронометры. Читал даже в газете Брехт, что в Москве, кажется, какая-то часовая фирма выпустила аж 70 часов в прошлом году. Нужно будет зайти в… ювелирный, должно быть, магазин, часы сейчас роскошь и их ювелиры делают. Туда давно нужно сходить и попытаться часть вещей, что досталась им после ограбления ювелира в Москве преступным семейством, реализовать. Брехт чуть побаивался это делать. Не так много в России иностранцев, владеющих ювелирными магазинами, могут узнать товар, а про то, что их товарища в Москве замочили, точно должны уже узнать. Потому сильно и не спешил. Кроме того, мысль одна пришла, как с помощью этой ювелирки улучшить позиции России на Кавказе и себе имя сделать. Но мысль пока была сырая – нужно все взвесить. Да и попасть еще на тот Кавказ надо, ни поездов, ни самолетов, за пару дней до Дербента не добраться. Вот скоро там война начнется, и его туда отправят. Тогда можно будет и попробовать план реализовать.
Бряк. По крыше кареты, в которой они сидели, Ивашка-младший черенком кнута стукнул. Это был сигнал, что появилась красная карета младшего Чарторыйского и, значит, начинается операция «Зеленая карета».
– Выходим, орлы. – Петр Христианович толкнул дверцу и первым выскочил на мостовую, холодный ветер сразу забрался под рубаху. Зябко. Весна не спешила в Северную Пальмиру, еще и дождик нудный покапывает. Нашел Петр место для столицы, если море нужно, то чего бы в Одессу не перенести стольный град.
Карета приближалась быстро, и Брехт поспешил юркнуть в подворотню, нельзя допустить, чтобы она въехала во внутренний двор, там из окон увидят слуги и обитатели других этажей. Тревогу могут поднять. На подельников граф не оглядывался. Главное – затормозить экипаж в этой мертвой для свидетелей зоне. Успел, не так просто на четверке развернуться на не сильно широкой улице и въехать в небольшой зев этого тоннеля. Он перегородил дорогу передней паре роскошных белых в яблоках лошадей. Себе бы забрать, но нет. Эта операция никакой экспроприации не предусматривала, просто нужно очистить мир от двух братиков. Зажились.
Лошади, напуганные его махами руками, присели на задние ноги, стараясь затормозить своих товарок во второй паре и карету за ними. И граф бросился к к
Все, счет пошел на секунды, граф спрыгнул с облучка и в два широких шага преодолел расстояние до дверцы кареты, с той стороны уже слышалась возня. Что-то у Семы не заладилось. Брехт дернул что есть силы дверцу кареты на себя. Неудачно, именно в это же мгновение дверь и с той стороны попытались распахнуть, и возможно даже ногой. В результате дверь утащила Петра Христиановича за собой, и он поскользнулся на дурацких деревянных каблуках, бамс и уже под каретой лежит. Да еще лошади дернулись, видимо, запах свежей крови до них добрался. Чуть не наехало колесо на Брехта, еле успел выкатиться из-под колеса. Ивашка, который Иннокентий, стоял в проеме дверном кареты и тыкал туда тесаком. Эх, не то оружие выбрали. Нужно было шпаги брать. Висели же у Валериана Зубова на стене в одном из залов. Они длиннее. Тесак, с его пятьюдесятьюсантиметровым лезвием, явно не доставал до обороняющихся внутри кареты. А у него кортик такой же длины.
В карете заорали, достал кого-то Ивашка, или это Сема с той стороны. Брехт поспешил к заднему окну, замахнулся и гардой выстеклил его. Бабах. В ответ из кареты грянул выстрел. Пистолет граф с собой на всякий случай взял. Наверное, его время настало. Петр Христианович оттолкнул Ивашку и выстрелил в ближайшую тень. Бабах, ну теперь все полицейские сюда бегут с центра города. Бросив пистоль в карету, Брехт ткнул кортиком в сидящего напротив убитого поляка. В орден, что ли, попал, в металл ударилось лезвие. Граф повторил, на этот раз клинок вошел хоть и в тугую, но податливую человеческую плоть. Петр Христианович выдернул кортик и ткнул в тело еще раз, метя чуть повыше. Опять удачно. На всякий пожарный пару раз ткнул кортиком и в того, что под выстрел подвернулся, товарищ был жив – хрипел.
– Сема, что там?! – выкрикнул Брехт, пытаясь разглядеть противоположную сторону кареты.
– Готово.
– Уходим.
Событие двадцать пятое
Я рекомендую вам заботиться о минутах: часы сами позаботятся о себе.
– Ванька, уезжай, покрутись по городу, – крикнул Брехт маленькому кучеру.
Поздно, не уехать. Минутки не хватило, даже десятка секунд, не упади он под карету, и все задуманное бы получилось. А так!.. Со всех сторон слышались свистки. Ну, прорабатывали и этот вариант. Ваньша-младший должен тогда быстрее сматываться с каретой. Даже если его и остановят, то внутри никого, довез господина графа до прошпекту и возвращается. Наше дело телячье, обделался и стой.
Только это на самый крайний случай, именно если они начнут стрелять или по ним. Тогда переполох в центре города знатный поднимется. Рядом ведь посла убили, и полиция приведена в состояние повышенной бдительности. Сами должны были уходить в разные стороны поодиночке, но с этим тоже опоздали, словно облаву полицейские устроили, с обеих сторон десятки свистков. Прямо оркестр целый.
– Назад! Все, назад! – рыкнул дезертирам заметавшимся Брехт. – В подворотню назад.
Пробежали мимо кареты с кучей мертвецов и оказались в небольшом закрытом колодце двора. С трех сторон стены домов, выхода на другую улицу нет. Эх, неудачно Чарторыйский-младший поселился. Нужно было что-то делать. Как в кино забраться по пожарной лестнице на крышу и перепрыгнуть на другой дом не получится, во-первых, не кино и десять метров не перелететь, а во-вторых, тупо пожарных лестниц нет. Слишком дорого железо, чтобы такую хрень к домам приделывать. И по водостоку не вскарабкаться, их тоже нет.
– Сема, в каком доме поляки живут и на каком этаже? – принял решение Петр Христианович под приближающуюся трель свистков.
– Здесь, на втором, – указал Тугоухий на ближайшую огромную дубовую резную дверь.
Из двери именно в это время выскочил слуга в таком же, как у Гюстава, шитом золотом одеянии председателя кабинета министров. А следом явно пан в уланском наряде, только сине-красных цветов, вроде нет таких полков в России.
– Туда, этих с собой. – Брехт подбежал к улану и всадил ему кортик в солнечное сплетение. Потом вынул и добил в горло.
Семен в это время подскочил к ливрейному и со всего замаху рубанул ему тесаком по лбу. Кость явно прорубил, кровь так и брызнула во все стороны. Петр Христианович распахнул дверь пошире, Ивашки занесли убитых, и Брехт закрыл дверь, одновременно оглядывая помещение. Большой холл, из которого на второй этаж вела зигзагами лестница с коваными перилами.
– Туда этих, под лестницу, – граф первым взбежал на один пролет. Пока никого. Он дождался, пока Ивашки затащат убиенных под лестницу, с глаз долой, и присоединятся к ним с Семой.
– И что теперь делать, где ховаться? – правильный вопрос задал Тугоухий.
– Должен же быть черный ход для прислуги. Нужно захватить «языка».
– Языка? – Ивашки хором.
– Человека, который расскажет, где здесь черный ход, – рыкнул Брехт. – Пошли дальше. На второй этаж.
Еще один выбежал улан в ненашей форме и саблей длиннющей в руке. И с рожей зверской. И с походкой пьяной. И с замахом на рубль. И с ударом…
Глава 10
Событие двадцать шестое
Чарторыйский, который Адам, сильно повлияет на политику России. Он входил в «негласный комитет» Александра, а позже занимал пост министра иностранных дел Российской империи. И добивался только одного, чтобы Россия практически воссоздала царство Польское и предоставила ему максимальную автономию, и почти ведь удалось товарищу – Александр плясал под его дудку, разрешил даже женой пользоваться. Малость помешала – поражение при Аустерлице. После этого любовь его к Александру охладеет, и он начнет заниматься восстановлением польской армии, которая почти вся, при появлении Наполеона, переметнется на его сторону. А в 1830 году Адам Чарторыйский практически возглавит очередное восстание. А в Крымскую войну опять будет вербовать и снабжать поляков, чтобы те участвовали в войне на стороне Турции против России. Плохо это или хорошо? Хорошо, наверное. Человек последовательно боролся за свободу и независимость своей страны. Свободы, ее никогда много не бывает. Да, Польша имела свою конституцию и своих правителей, свою валюту и свои университеты. И не надо содержать армию. Живи, развивайся, все налоги остаются внутри страны. Про религию и вообще говорить не стоит. Никто католиков не трогал. Но людям нужна была полная свобода. Только Николай после очередного восстания чуть гайки закрутит. А Адам? Адам умрет в возрасте девяносто одного года в своем имении под Парижем. Ничего не добившись. Вообще ничего, кроме причинения вреда России, поляки будут убивать русских. И сами тысячами гибнуть, но какое дело до этого Адаму. Это борьба за свободу и власть, королем независимой Польши от можа до можа хотел стать, а за свободу и власть нужно расплачиваться кровью. Всегда. И всегда чужой.
Теперь не получится у «сердечного друга» влиять на молодого восторженного императора, витающего пока в облаках. Завтра найдут вторую записку от организации «Великая Польша». Точнее, найдут сегодня, но среди ночи не будут же будить императора, утра дождутся сатрапы. Хотелось бы Брехту поглядеть на дело рук своих. Поглядеть на Александра, команды раздающего войскам. Для этого малость нужна – дожить до завтра и не попасться в лапы полиции. Синий кристалл в кармане не появился и в случае смерти очередной исторической эпохи не будет. Будет смерть. Не интересный вариант. Желательно умереть в глубокой старости, и чтоб молодые пейзанки красивые стакан воды подавали.
Они взбежали на площадку второго этажа, где польский сине-красный улан с ходу бросился на Витгенштейна в атаку. Противостоять с легким и коротким кортиком тяжелой уланской сабле тяжело. Заведомо проигрышная ситуация. Ну, это если вступить в сабельную рубку. От первого удара Брехт уклонился, клинок рассек воздух в сантиметрах от плеча. Удар был коварный. По диагонали. Графу пришлось при его росте почти лечь на пол. И тут он и воспользовался своим ростом. Петр Христианович перевернулся на спину и ногой сначала подсек ногу поляку, а потом, когда тот заплясал, пытаясь восстановить равновесие, зарядил деревянным каблуком по тому месту, откуда ноги не растут, нет, там чего-то растет, но ногой оно не называется. Попал. Улан хрюкнул и присел. Брехт не доставал до него. Не всегда кортик хорош. Зато достал Ивашка, который Кеша, он с размаху богатырского рубанул тесаком. В голову кудряво-завитую определенно метил, но поляк верткий – уклонился, хоть и покалеченный был уже в самое естество. Потому вертикальный рубящий удар двухкилограммового тесака пришелся по краю плеча. Хрясь, и рука с саблей лежит отдельно от поляка. Поляк прилег рядом. Н-да, не скрыть уже их пребывания в этом доме – лужа крови, увеличивающаяся с каждой секундой, все полицейским поведает. Брехт встал, и кортик в выпученный глаз улана вставил. Ничего личного, может, и не нравился ему серый глаз ляха, не из-за этого, просто мучиться не будет напрасно человек. Не изверги[9] же они.
Больше никто не нападал на «неуловимых мстителей». Брехт посмотрел на руку с саблей. Пригодиться может, вдруг с кем еще рубиться придется. Попытался эфес из руки вытащить. От ведь у ляхов руки загребущие, не хотела синяя рука отдавать саблю. Еле выцарапал, пальцы по одному разжимая. А пока разжимал, понял, что лох последний. Нужно двери было запереть, вон, и ключ торчит огромный из створки, и засов есть. Петр Христианович сбежал по лестнице вниз и запер дверь на замок, а потом и кованый железный засов выдвинул. Дверь толстая, дубовая, укреплена полосами металла, непросто будет сломать.
Все бы хорошо, только неизвестно, есть ли из этой квартиры другой выход и не стоят ли там уже полицейские. «Языка» нужно было брать срочно.
– Пан! – на лестницу из двери в какое-то помещение показалась красивая рожица с обвитыми вокруг головы косами, прямо как у Юлии Тимошенко, да и похожа немного, моложе только. Хотя Газовая принцесса тоже молодой когда-то была. – Где пан Адам? – на франко-польском спросила.
Блин. Тут и женщины еще. Не убивать же их.
– Убит. Где второй выход? – Брехт двинулся к двери.
Девушка не убежала, закрыла рот ладошкой на время и потом как-то несмело улыбнулась.
– Вы убили этого пса? – Ух, слезинки в глазах… Стоп. Пса? А чего, надо всегда правду говорить.
– Я. Так есть второй выход? – Брехт подошел к девушке вплотную, а та и не подумала убегать, да еще ведь Ивашки с Семой в масках чертей за спиной. Брехт свою потерял под каретой.
– Есть бог. Хвала Деве Марии. Пойдемте, покажу.
Событие двадцать седьмое
– Как звать тебя, цветок прерий? – широкими шагами направляясь за бегущей по… Как эту штуку назвать можно? Коридор? Нет. Комнат-то никаких нет. Площадке лестницы? В смысле лестничной площадке. Площадка эта неожиданно кончилась, был поворот, еще пару метров и дверь, а за дверью, которую открыла неизвестная с косой, спуск вниз. Гораздо менее помпезная лестница. Узкая, между двух стен, без всяких перил и кованых украшений завитушных. И еще запах сырости и следы черной плесени на освещенных свечой стенах.
– Стеша. Вон выход. Храни вас дева Мария. – Девушка с косой отошла, и Брехт, дождавшись чертей, чуть отставших, стал спускаться.
Не повезло. Опять минутки не хватило. Петр Христианович потянул дверь, которая вовнутрь открывалась, а навстречу товарищ в голубом полицейском мундире. Пришлось дать мусору по морде и закрыть дверь, за ним еще двое стояли и в свистки дудели. Громко и противно, чуть барабанные перепонки не полопались. Ультразвук какой-то. Собаки бешеные, запрещенное всеми конвенциями оружие используют.
Быстренько задвинув засов, граф отступил от двери. Еще шмальнут из пистоля. Сейчас почти двадцатимиллиметровая пуля дверь пробьет. Чего получается? Замуровали демоны. Нет выхода. Помирать с музыкой не хотелось.
– Стеша. Другого выхода нет? – зачем-то спросил. И так ясно, что нет.
– Нет. Я вас спрячу. Пойдемте за мной. – Решительная какая девушка. Чего бы не сходить, раз зовут, тем более у самого в голове плана спасения не было. Не паника, так – вакуум.
Прошли как раз в ту самую дверь, из которой пейзанка Стеша и вынырнула. Свечка погасла, с которой Брехт бегал. Хорошо маленькая свечечка была у девчули с косой. Запалили. Это была комнаты прислуги, скорее всего, бедненько, даже убого, стены не парчой с бархатом задрапированы, а мелом побелены, и мебели почти нет. Большой стол и несколько лавок вдоль стен. Все это еще и не разглядеть толком. Окна выходили на темный двор и света не пропускали, по той причине, что света-то и не было с той стороны. Ночь пасмурная, сырая, дождливая, темная. Горело пару свечей на столе, и два подсвечника, с тремя свечами в каждом, стояли на… (Блин, опять, как это называется. Ну, каминная полка. Только камина нет, есть вделанная в стену печь, и вот она выступает из этой стены.) На выступе этом два подсвечника и стояли. Света было не много. Углы прятались в колеблющемся сумраке.
– Туда, – Стеша свечку, что держала в руке, поставила на стол и подошла, взяла один из подсвечников с печи. – Нам туда, – она подошла к почти невидимой из-за угла печи двери и толкнула ее.
Брехт последовал за девушкой. Позади начали ломать дверь. Примерялись. Ничего железного у полицейских не было, и пока толкали плечами да пинали ногами. Наивные албанские юноши, там чуть не десятисантиметровая дубовая дверь, усиленная железными полосами. До морковкина заговенья можно пинать. Но ребята не совсем же дурные. Должны понять, и пойдут топор искать. Потом тоже не быстро. Но поспешать стоит. А может, пальнуть в них через забранное решеткой окно? Прыти поубавить. Убивать не надо никого, но напугать стоит.
Граф остановил процессию, забрал у Семы пистоль, свой-то в карету разряженный запустил, и спустился вниз к двери, отошел на несколько метров от окна и проверил порох на полке, просыпался. Пришлось доставать патрон бумажный, скусывать его и добавлять порох на полку. Бабах. Стекло разлетелось, и пуля ушла на волю. Там на воле заорали, засвистели и затопали, убегая от двери.
– Ну, ребята, покедова. – Брехт вернулся к своим.
– Теперь веди нас, Ариадна. – Тоже подсвечник взял вместо своего огарка.
– Я – Стеша. – Девушка шагнула в темноту.
Плохо мы воспитываем нашу молодежь, греческих мифов не знают. Стеша привела в освещенный большой зал. Помпезный. С золотыми финтифлюшками на потолке, с коврами персидскими, с мебелями белыми в стиле барокко, тоже с золотыми завитушками. Цыганщина полнейшая. Но красиво. Вдоль стен стоят большие такие канделябры, в человеческий рост и в каждом десяток свечей. Не бедно люди живут, если учесть, что свечи из воска делают.
– Пойдемте за мной, – прервала созерцательное мероприятие Стеша, потянув остановившегося обозреть роскошь чужую Брехта. Даже у Зубова беднее интерьеры. Оборзели поляки. Нет им укорота. Некому по рукам дать загребущим. Разве вот Ивашка одну руку отрубил.
Девушка прошла насквозь парочку таких залов и, наконец, вошла в темную и небольшую, по сравнению с предыдущими, комнату. Она передала подсвечник графу и потащила его одной рукой за собой. В углу комнаты этой стоял буфет, в котором под стеклом поблескивала золотая посуда. Братина с каменьями и кубок. Древние такие вещи. Литье. Массивные штуки. Там золото килограммами считать надо. Стеша между тем потянула за угол этого буфета, и он стал отъезжать от стены. Как на колесиках. Легко. За буфет в прыгающем свете свечей показалась ниша небольшая, а в ней дверь зеленая, в цвет стены.
– Это тайник пса этого – Адама и брата его. Тоже пса. Нам туда. – И девушка потянула за дверь.
Петли заскрипели, и массивная деревянная дверь приоткрылась. За ней еще дверь, на этот раз не крашеная. А дальше мрак. Брехт заглянул, отодвинув девушку внутрь. Помещение примерно два метра на три. Сундуки, коробки, мешки.
Поделиться книгой: