Отчет Брэдбери

— Не могу ничего придумать, — признался я. — Новое сердце. У тебя достаточно еды?

— Достаточно. Как ты доберешься до дома? Я бы предложила забрать тебя, но это не самая лучшая идея.

— Я собирался вызвать такси.

— Значит, увидимся завтра, — сказала она. — Больше не звони.

Мне начала надоедать такая секретность. Я пережил инфаркт, оказался на пороге смерти, а эта чужая старуха (она была на год старше меня) поселилась в моем доме и настойчиво отказывалась давать объяснения. Мне уже казалось, что ей просто нравится быть таинственной, неприступной и держать все под контролем. Не будь я таким слабым, я бы рассердился. Но я был, наконец-то оправданно, поглощен собой и своим несчастьем. Я стал почти идеальным солипсистом, наблюдающим за каждой пульсацией на попискивающем мониторе возле кровати и самостоятельно контролирующим любой едва различимый, возможно, воображаемый приступ боли.

Перед самой выпиской я посетил кардиолога. Он пожелал знать, как я себя чувствую.

— Ужасно, — ответил я. — Словно гигантская отбивная.

— Так и должно быть. Не исключена и послеоперационная депрессия. Могу выписать вам рецепт, чтобы смягчить ее.

— Мне это не понадобится.

— Все равно выпишу, на всякий случай, — сказал он. — Примете, если понадобится.

— Спасибо.

— Я хочу поговорить с вами о том, что будет дальше. Вы готовы?

— Не уверен, что хочу знать.

Он расценил мои слова как шутку. Но я не шутил.

— Я хочу увидеть вас снова через семь недель. Одна из медсестер позвонит вам, чтобы назначить время. Разумеется, если за это время что-нибудь произойдет, возникнут какие-то трудности — они, несомненно, возникнут, — если вы почувствуете дискомфорт, боль, не стесняйтесь позвонить мне. Но, надеюсь, все будет в порядке. По крайней мере, сейчас.

— А потом?

— Ну, — произнес он, — посмотрим. Мы осмотрим ваше сердце, проведем тесты, оценим травмы и решим, в какую сторону свернуть.

— Какие есть возможности?

— Их три, — сказал он. — Если ваше сердце повреждено минимально или умеренно, то определенной диеты, спорта и, так сказать, изменения образа жизни вкупе с лечением вполне хватит, чтобы вы и ваше сердце выздоровели.

— Я не занимаюсь спортом, — ответил я. — И ем все подряд.

Он улыбнулся.

— Вы захотите это изменить. В любом случае.

— Звучит ужасно.

— Может быть, и так, — сказал он. — Если повреждения окажутся более существенными, можно рассмотреть возможность шунтирования. Это простая процедура. Эффективная. И выздоровление идет неплохо.

— Хотя это и нежелательно.

— Возможно, — согласился он, — но в качестве альтернативы это предпочтительно.

— Альтернативы смерти?

— О нет. Я имел в виду не это. У вас нет никаких причин умирать. Я говорю о трансплантации.

— Боже мой.

— Нет-нет. Послушайте. Мы делаем по четыре-пять операций в месяц, а наша больница не такая уж большая. Сам я не оперирую, но наблюдаю за послеоперационными больными. Риск, конечно, есть, но, если показания хорошие, все проходит без проблем. Выздоровление идет медленно, иногда бывают осложнения, но если вам это необходимо, не нужно слишком пугаться.

— Я уже чертовски напуган, — сказал я. — Смею вас уверить.

— Да. Конечно, напуганы. Но, если брать во внимание статистику, при благоприятных обстоятельствах у вас все пройдет прекрасно.

— Я в этом не уверен, — ответил я. — Не уверен, что соглашусь на такое. Что за благоприятные обстоятельства?

На мгновение он замолк.

— Учитывая ваш возраст, мне нужно задать вам вопрос.

Он снова замолчал.

— Буду с вами откровенен. Этот вопрос я нахожу отвратительным. Его выяснение — один из самых неприятных моментов в моей работе.

Он поднес руку к лицу, сдвинул очки к бровям, потер переносицу. Обычный жест, но досада была непритворной.

— Мои взгляды на это не имеют никакого значения. Не обращайте внимания. Вы меня понимаете?

— Не уверен, — ответил я. — Какой же вопрос?

— Вопрос такой: у вас есть копия? С вас делали копию?

— Делали, — ответил я. — Наверное, да. Я точно не знаю. Честно говоря, понятия не имею.

— Это выход для вас. Вы помните, что вы участвовали в программе?

— Да.

— Вам шестьдесят шесть.

— Да.

— Если копия существует, а судя по вашим словам, так оно и есть, ей должно быть, предположительно, двадцать один год.

— Думаю, вы правы.

— Ну вот, — сказал он. — Это и есть благоприятные обстоятельства. Они, мистер Брэдбери, не могут быть более благоприятными.

Когда я вернулся домой, Софи и Мэри в своем дворе играли с маленьким мальчиком их возраста, которого я раньше не видел. Был полдень, солнце палило. Девочки были одеты одинаково, как и всякий раз, когда я их видел. Сегодня они надели желтые шорты и белые футболки, что делало их похожими — я радовался возвращению домой, радовался тому, что видел их, — на маргаритки. Они были хорошенькими девочками. Я не мог их различить и не пытался этого сделать. За семь или восемь лет, что они жили здесь, я только здоровался с ними, и они тоже ни разу не заговорили со мной. С моей точки зрения, они были опрятными, тихими, хорошими детьми. Я любил сидеть в своем доме у окна и смотреть, как они играют. (Мне кажется любопытным то, что их родители выбрали близнецов. Впрочем, я читал, что люди все чаще так поступают, хотя правительство их отговаривает. Сообщалось даже о тройнях. Интересно, если рождаются близнецы, копию делают для каждого или обходятся одной?) Я с грустью думал о том, что они меня боятся, что для них я — пугало, живущее по соседству. Или — об этом я думал с меньшей грустью — родители запрещают девочкам говорить со мной и заставляют меня избегать. Не знаю, чем они занимались до того, как я вышел из такси, одна из близняшек держала большую звезду из серебряной фольги — но все втроем остановились и замерли, тихие и насторожившиеся, пока я шел к двери.

Я выглядел ужасно, я знал это. Похожий на привидение, на людоеда, я возбуждал в них страх. Мне было неловко за это и перед детьми, и — заранее — перед Анной. На мне была та же одежда, в которой меня забрали в больницу, больничные шлепанцы, на руке браслет, удостоверяющий личность, в руке — пластиковый пакет с пожитками после пребывания в госпитале: зубная щетка, зубная паста, шампунь, информация для пациентов, рецепты, больничные счета и журналы (я подумал, что Анне захочется их почитать.) От меня пахло антибактериальным очистителем. Я четыре дня не мыл голову, но утром вспомнил, что надо причесаться, чтобы не выглядеть слишком безобразно перед новой встречей с Анной. Из вежливости, не из-за тщеславия. Я больше не был тщеславен.

Грузовичка Анны на подъездной дорожке я не увидел — моя собственная машина, которой я пользовался довольно редко, стояла в гараже, — как не увидел ни грузовиков, ни других незнакомых машин на улице возле дома. Дом был тихим, будто нежилым. Окна, выходящие на улицу, закрыты, шторы опущены. Входная дверь заперта. У меня не было ключа. В гараже лежал тщательно спрятанный запасной ключ, но я очень устал и запыхался, пройдя совсем немного, и не в силах был идти туда. Вместо звонка имелся лишь медный дверной молоточек в форме лейки, купленный Сарой. Я поднял его и ударил несколько раз. За моим затруднительным положением с интересом и, как я разрешил себе думать, с инстинктивным сочувствием наблюдали Софи и Мэри.

Из дома не донеслось ни звука. Не шевельнулось ни одно живое существо. (В последнее время, когда смерть близка, а дом далек, я склонен к приступам ностальгии.) Я сел на первую ступеньку. Улыбнулся детям в соседнем дворе, чтобы показать, что я вовсе не страшный, хоть и похож на труп. Возможно, я надеялся, что они подойдут и поболтают со мной. Они отвернулись. Близняшка, которая держала звезду, бросила ее на лужайку, словно подала сигнал к бегству. Все трое мгновенно умчались за дом.

Через несколько секунд после того, как они скрылись, штора на одном из окон чуть приподнялась, затем опустилась. Мне не терпелось войти внутрь, чтобы скрыться от изнуряющей жары, чтобы вернуть себе дом. Шпингалет сдвинулся в сторону, и дверь открылась.

Я медленно поднялся на ноги.

— Рэй. — За дверью стояла Анна. — Входи. Входи.

— Спасибо, — ответил я.

Она приоткрыла дверь, чтобы я смог войти, и сразу же закрыла. Мы стояли в крошечной прихожей, слишком близко, чтобы рассмотреть друг друга.

— Привет, Рэй, — сказала она.

— Привет, Анна. Рад тебя видеть.

— И я, — сказала она. — Давай это сюда.

Я протянул ей пластиковый пакет. Она посторонилась:

— Проходи.

— Хорошо, — сказал я.

Я последовал за ней в гостиную, где было жарко, темно и душно. Окна были закрыты, и она не включила кондиционер, непонятно почему.

— Давай откроем окна, — попросил я. — Здесь душно, тебе не кажется?

— Да, — сказала она. — Очень. Садись.

Она указала на обитое материей кресло с высокой спинкой, где я обычно сидел.

— К тебе кто-нибудь заходит?

Я сел в кресло.

— Редко, — ответил я.

— Женщины?

— Никогда. Зачем?

— Я ни в коем случае не хочу привлечь к себе внимание, — ответила она.

— Даже не могу себе представить, кто это может обратить на мой дом внимание. О ком ты говоришь?

— О твоих соседях. Или о детях во дворе. Они могли видеть машину «Скорой помощи». Могли видеть, как тебя увезли, и понять, что в доме никого нет.

— Не знаю. Думаешь, они видели?

— Хорошо, — сказала она. — Кто я такая?

— Какое им дело? Это мой дом. Я здесь живу. Кому какое дело?

— Я хочу, чтобы меня никто не заметил, — сказала она. — Что ты скажешь, если кто-нибудь тебя спросит?

— О чем спросит, Анна? Это абсурд.

— Послушай, Рэй, — сказала она. — Я не умею этого делать. Понимаешь? Я никогда раньше этого не делала. Я не очень хорошо соображаю, что я делаю. Но я чувствую, что мне необходимо принять меры предосторожности. Знаю, что это необходимо.

— О чем ты говоришь?

— Если после моего отъезда тебя спросят, кто я такая, говори, что я сиделка. Меня прислали из больницы, чтобы ухаживать за тобой в первые дни выздоровления.

— Никто не спросит. Я ни с кем не разговариваю. Никто не разговаривает со мной.

— Это плохо, — сказала она.

— Я так не думаю.

— А я думаю, — сказала она. — Тебе придется найти какой-то способ сказать им это. Открыть окна?

Я смотрел на нее, пока она поднимала шторы и открывала окна. Она постарела, что не должно было удивлять меня, но, по сравнению со мной, она старела мягко, обаятельно. Она оказалась выше ростом, чем я помнил, и худее, ее лицо было более длинное, более угловатое, с более острыми чертами. Ее волосы, как и сорок пять лет назад, были темными, но теперь по цвету походили на пушечную бронзу, были разделены пробором и завивались внутрь чуть ниже ушей. Глаза блестели. Она не носила очков. На ней были синие джинсы, белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая на шее, и кроссовки. Ее руки и ладони выглядели сильными, словно ей приходилось выполнять тяжелую работу. Она не была хорошенькой или особо женственной — как и в двадцать два, — но была более чем привлекательна, не утратив своей энергии.

— Вот так, — сказала она.

Комнату освещало знойное солнце раннего вечера середины лета. Воздух был тяжелый. Ни ветерка. Я вспотел. Анна села напротив меня на диван. Она сидела прямо, плотно прижав ступни к полу, и рассматривала меня.

— Так как дела? Ты выглядишь так, словно побывал в аду.

— Думаю, так и есть. Я прошел через него.

— Знаю. Ты в порядке? Я должна была сразу спросить об этом.

— Думаю, да. Ты хорошо выглядишь, Анна.

Я чувствовал себя обиженным, но мне не хотелось ей этого показывать.

— Ты удивлен, — проговорила она.

— Нет. Ты хорошо выглядишь.

— Для моего возраста, имеешь в виду?