Отчет Брэдбери

— Это случилось давно. Тридцать пять лет назад.

— Что? Что случилось?

— Она умерла при родах.

— А ребенок?

— Он тоже умер.

— О, нет, — повторила она. — Сочувствую. Это ужасно.

— Спасибо. Это, и правда, было ужасно.

— Не знаю, что сказать. Я часто вспоминаю Сару.

— Я тоже, — ответил я. — Ты замужем?

— Была. Мой муж умер в прошлом году.

— Сожалею, — сказал я. — От этого не убежать.

— От чего?

— От печали. От боли. Она не делается меньше.

— Да, — сказала она. — Я горюю. Тоскую без него. Мне не хватает его каждую минуту. Но мы прожили хорошую долгую жизнь. Мы родили детей. Я благодарна за это. Очень. Я была счастлива.

Она замолчала. Потом произнесла:

— Я не подумала. Прости меня. Я не хочу быть жестокой. Тебе, должно быть, трудно это слышать.

— Вовсе нет, — ответил я.

По моей просьбе она коротко рассказала о муже, который был садовником и владельцем питомника, и о детях. Их было трое, два мальчика и девочка. Старший — профессор истории; средняя девочка — лаборантка и медсестра-акушерка; младший учится в магистратуре на философском факультете. Один из сыновей живет на Тихоокеанском Северо-Западе, другой — за границей. Дочь живет поблизости. Есть два внука — пока.

— Ты — молодец, — сказал я.

— Мне очень повезло. Правда, с недавних пор мне хочется, чтобы мальчики были поближе к дому.

— Они вернутся, — заверил я, сам не понимая, что имею в виду.

— О, да. Они хорошие мальчики.

— Ты до сих пор преподаешь?

— Я вышла на пенсию в прошлом году, — ответила она.

— А я только что, — сказал я. — Этой весной.

— Что будешь делать?

Этот вопрос оказался с подтекстом.

— Понятия не имею, — ответил я. — А ты что собираешься делаешь?

— У меня много дел.

Потом она произнесла мое имя. Не Рэй, конечно, а мое настоящее имя. Она произнесла его так — понимающе, нежно, умоляюще, как никто меня не называл с тех пор, как умерла Сара. Я остолбенел, вновь услышав это.

— Что? — спросил я.

— Мне надо с тобой кое о чем поговорить.

— О чем?

— Я хочу тебя навестить.

— А что случилось?

— Не буду говорить сейчас. Поговорим, когда приеду.

— Звучит серьезно, впечатляюще.

— Так и есть, — согласилась она. — Это очень важный разговор.

— Хорошо, — сказал я. — Когда ты собираешься приехать?

— Скоро. Если тебе удобно, в начале августа.

— Значит, на следующей неделе.

— Тебя это устроит?

— Приезжай в любое время. Я совершенно свободен.

— Если можно, я бы хотела остановиться у тебя.

— Да. Хорошо. У меня много места. Скажи, когда соберешься, я тебя встречу.

— Я приеду на машине, — сказала она.

— Из Айовы?

— Да. Послушай. Рэй. — В том, как она произносила мое имя, не было ничего необычного, но действовало это потрясающе. — Никому не говори о том, что я приеду.

— Мне некому говорить, — ответил я.

Глава вторая

Я понимаю, каким образом поддерживается напряжение в сюжете. Но я не романист. Меня не интересуют уловки подобного рода. Один из университетских преподавателей заметил, что моя проза похожа на убогий перевод с чешского. Не раз мне указывали на сходство между литературным слогом — при этом обычно имели в виду поэзию — и языком математики. Я — не математик, а лишь учитель математики в средней школе, но я считаю это неверной аналогией: желаемое выдают за действительное. Результаты — выразительность в одном случае, теоретические построения в другом — имеют радикальные различия, они несопоставимы. Сам я глух и слеп к нюансам. Не однажды об этом слышал. Эта неспособность сделала мою жизнь сносной.

Шесть дней между звонком Анны и ее прибытием в Нью-Гемпшир я чувствовал напряжение. Мне это не нравилось. Я находил это состояние неприятным, неудобным. Почему она мне позвонила именно сейчас, после стольких лет молчания? О чем она хотела поговорить со мной? Чего она хочет от меня? Что случится потом? Если бы у меня нашлось какое-то занятие после того, как я подготовил дом (у меня десятки лет не было гостей), я бы сумел отвлечься от дум о ее визите. Как бы то ни было, эти шесть дней я провел в размышлениях и раздумьях. Я отпускал мысли на свободу, не стесняя их логикой или правдоподобием. Может, Анна выждала время после смерти мужа, а потом позвонила, чтобы увидеть, можем ли мы в нашем возрасте попробовать начать сначала? Может быть, она до сих пор обижена, рана, нанесенная мной, причиняет ей страдания, и, поскольку ей больше нечего терять (выдвигая это смешное предположение, я не думал о ее детях и внуках, о ценности ее жизни вне брака), она решила отомстить? Или она хочет попросить денег? Получить компенсацию? А может быть, она умирает (эту мысль я принял с некоторым облегчением) и объезжает всех по очереди, чтобы лично попрощаться с теми, кто сыграл какую-то роль в ее жизни?

Я постелил новое белье на кровать в комнате для гостей. Освободил несколько ящиков в шифоньере и унес свои зимние пальто, шапки и шарфы из гардеробной для гостей, оставив Анне дюжину пустых вешалок. Не так ловко, без особого удовольствия — я вообще не испытывал удовольствия — я делал то же самое, что, как мне помнилось, делала Сара перед визитами ее семьи. (Отец Сары не простил ее за то, что она вышла за меня замуж, и никогда не приезжал к нам в гости. Это устраивало и меня, и Сару.) Я купил несколько срезанных цветков — лилии, ирисы, альстрамерии, неуклюже расположил их в керамической вазе и поставил на ночной столик рядом с новой коробкой косметических салфеток. Я прибрал в гостевой ванной, повесил туда свежевыстиранное банное полотенце, полотенце для рук и махровые салфетки, положил нераспечатанный кусок мыла и поставил новый флакон шампуня. Избавился от ненужных и несъедобных продуктов в холодильнике, вытер полки. Сходил в магазин и приобрел самое необходимое: апельсиновый сок, молоко, сыр, английские маффины, яйца, пиво, крекеры и хлеб. Кофе в доме было достаточно. Я купил две бутылки вина, красное и белое, а также штопор. Вымыл кухонный пол, добавив в воду душистое лимонное моющее средство, которое нашел под раковиной, и оттер столешницу специальным порошком. Обошел дом, убирая ненужные вещи, которых, впрочем, было совсем немного. Пропылесосить и протереть пыль я решил накануне ее приезда. Косить лужайку не требовалось. В то лето практически не было дождей, и нам строжайшим образом приходилось экономить воду. Я не был садовником. У меня не было цветов, нуждавшихся в уходе. Ничего не осталось от сложных клумб с многолетними растениями, которые Сара разбила и посадила, когда мы переехали сюда больше сорока лет назад. За эти годы несколько деревьев — две березы, каштан, красный клен и древний тенистый дуб в переднем дворе — погибли от погоды, насекомых и болезней. Выжил лишь один свидетель краткого пребывания Сары — декоративная магнолия с цветами, похожими на белые звезды. Сара посадила ее возле кухонного окна. Каждую весну, совершенно неожиданно — я никогда не замечал бутонов — на день или два, пока его не разорял дождь или жестокий ветер, это дерево (или кустарник; понятия не имею, чем оно является) распускалось и поражало великолепием, усеянное нежными белыми цветами.

Я находил все эти усилия досадной помехой. Не могу сказать, что я с нетерпением ждал визита Анны. Я был одинок, невыносимо одинок, так продолжалось все тридцать пять лет, но я не жаждал общества. Я никогда не искал его. Даже общества домашних животных. Анна ни словом не намекнула, надолго ли она останется. Я понятия не имел, о чем мы будем говорить, когда обсудим главный вопрос, каким бы он ни был. Перспектива жить в одном доме с другим человеком, даже короткое время, пугала меня. Как и мысль о предстоящих воспоминаниях, разговорах о прошлом — я верил, что моя память о Саре под любым давлением останется неоскверненной, — где я непременно буду выступать в роли злодея. Я был закрыт для всего, кроме чрезвычайно узкого диапазона чувств и опыта, и не имел ни малейшего желания открываться.

В полдень следующей субботы, почти ровно через неделю после ее первого звонка, Анна позвонила мне, остановившись передохнуть на нью-йоркской автостраде к западу от Сиракуз. Она ехала всю ночь. Она сказала, что подремлет часок в машине, а потом поедет дальше.

«Когда же она приедет?» — подумал я.

Я прикинул, что ей остается пять-шесть часов езды. Значит, мы встретимся около семи. Я сказал, что, во сколько бы она ни приехала, я буду рад ее видеть. В три часа — Анна в этот момент должна была находиться в Олбани или западнее Массачусетса — у меня случился первый сердечный приступ.

Я пылесосил кабинет. Мой великолепный «кабинет». Комната находится в задней части дома, из нее видна, помимо моего невзрачного двора, задняя часть шатающегося древнего соседского сарая. С соседом я никогда не разговаривал. В комнате почти нет мебели. Эту комнату мы с Сарой хотели обустроить, но так этого и не сделали. Я оставил ее такой, как она была, не в память о жене и не в качестве фетиша. Здесь есть небольшой столик, деревянный стул со спинкой из перекладин, настольная лампа, компьютер и книжный шкаф, где осталось еще свободное место для книг. (Когда Сара умерла, я избавился от всех своих книг и практически перестал читать.) На полу — овальный коврик, связанный крючком. Два окна с опущенными шторами. За исключением календаря, который я меняю каждый год, стены пусты. Здесь никогда никто не занимался, не работал. Когда я готовился к экзаменам, сложным зачетам или занятиям — со временем мне требовалось все меньше времени на подготовку, — я устраивался за кухонным столом. Я старался лишний раз не заходить сюда, разве что мне нужен был компьютер.

Я наклонился, чтобы вытащить из розетки вилку пылесоса, и у меня закружилась голова. Со мной это часто случалось, когда я наклонялся или вставал слишком быстро. На сей раз головокружение не проходило. Я сел на стул возле стола. Вытянул на столе левую руку. Я чувствовал напряжение в груди, словно кто-то ее сжимает. Я уперся локтями в колени и свесил голову. Несколько минут смотрел на пол. Боли не было. Головокружение не проходило, в груди ощущалась тяжесть. Тогда мне и в голову не пришло, что я могу быть серьезно болен. Меня затошнило. Потом онемели мизинец и указательный палец левой руки. Тяжесть в груди росла. Постепенно онемела вся ладонь, за ней — вся рука. Я начал задыхаться. Общеизвестные признаки, которых я не распознал. Я встал. Решил сходить на кухню за стаканом воды. Подумал, что мне станет лучше, если выпить немного воды. И осел на пол. Я не ощутил никакого страха. Словно о постороннем, я подумал о том, что могу умереть. Кажется, я не боялся умирать. Стоя на коленях, я дотянулся до компьютера и нажал клавишу вызова экстренных служб. Через пару секунд раздался голос диспетчера.

— Чем могу помочь? — спросил голос. — У вас проблемы?

Мне казалось, что голос доносится издалека, через время и расстояние, но все же это был человеческий голос, вежливый, беспристрастный, неопределенного пола.

— Да, — сказал я. — Похоже, так.

— Что за проблема?

— Не знаю, — ответил я. — По-моему, я умираю.

— У вас боли?

Этот вопрос не показался мне дурацким. Он показался мне интересным.

— Нет.

— Кровотечение?

— Нет.

Затем, ясно и коротко, что даже тогда показалось мне чрезвычайно странным, я перечислил симптомы:

— У меня головокружение. Тяжесть в груди. Тошнит. Я не чувствую руку. Проблемы с дыханием. Не могу встать.

— У вас инфаркт, — без колебаний заявил голос.

— У меня?

— Да. Где вы находитесь?

— В кабинете. На полу.

— Оставайтесь там, — велел голос. — Помощь уже близко.

Что за чудесные слова, подумал я. Что за прекрасная система. Если бы я умер, размышляя об этом, я бы умер счастливым.

Я лежу на полу. Я спокоен. Я чувствую себя так, словно я (именно я, а не комната вокруг и не весь мир) уменьшаюсь. Как будто я съеживаюсь, становлюсь компактнее. В этом не было элемента принужденности. Это было мирное, приятное убавление. Я даже почувствовал некоторое раздражение, когда прибыли работники «Скорой помощи» и занялись мной. Не могу сказать, как быстро они приехали. Может, в течение нескольких минут или часов. Я то выплывал из сознания, то снова вплывал в него. Ни боли. Ни страха, ни, что еще удивительнее, сожаления. Приятное, соблазнительное состояние. Подозреваю, что они прибыли довольно быстро. Они вошли без проблем — когда я дома, я не запираю входную дверь. То, что происходило дальше, я помню отрывками. Двое молодых людей в униформе. Квалифицированные, умелые, вежливые. От одного из них пахло свеклой. Я помню, что они прямо в кабинете присоединили меня к чему-то вроде диагностического аппарата. Раздался тихий механический шум. Я услышал, что один из мужчин сказал: «Этого парня надо забрать». Потом я оказался в санитарной машине, под капельницей. В какой-то момент я, должно быть, открыл глаза. «У вас инфаркт», — объяснил один из молодых людей. Меня вытащили из санитарной машины и повезли на каталке в больницу Дартмут-Хичкок, в Центр репродуцирования, где я довольно долго лежал на столе. (Я тщательно заменяю псевдонимами имена людей и названия мест, включая больницу, куда меня привезли, но не сомневаюсь, что при желании меня легко смогут разыскать. Предполагаю, что так и будет. Но я не подвергну опасности женщину, которую называю Анной.) Как я узнал впоследствии, врачи ожидали повторного инфаркта. Этого не случилось, и мне по старинке сделали ангиопластику. Я, разумеется, этого не помню. Оказалось, что две артерии опасно сужены, одна блокирована на сто процентов, другая на восемьдесят. Мне вставили два стента.[4] Врачи проделали все стандартные процедуры, потому что, как мне сказали, инфаркт был обширным, и я запросто мог умереть. Я пробыл в больнице три дня. Потом я уже смог ходить сам, и меня выписали. Пока было невозможно узнать, насколько серьезна болезнь моего сердца. Надо подождать шесть-семь недель, «чтобы все устаканилось», как выразился кардиолог, и тогда врачи смогут оценить мое состояние. То есть мои шансы возросли.

В больнице было не так уж плохо. Народу было мало, и мне предоставили отдельную палату без дополнительной оплаты. Я спал. Немного ел. Читал газеты. Телевизор, кажется, не выключался. На грани жизни и смерти я не испытал никаких откровений или пророческих видений, не пришел к эпохальному пересмотру своей жизни. Необычным было лишь то, что я оказался более слабым, более хрупким, более усталым. Мне казалось, что на мою грудь упало дерево. Я знал о жизни и смерти не больше, чем раньше, до приступа. Кроме докторов, медсестер и прочего персонала больницы, ко мне никто не приходил, никто не звонил. Как только мне стали вводить меньше успокоительных и болеутоляющих и я получил возможность ясно соображать, я вспомнил Анну.

Я позвонил ей на мобильный, хотя она строго-настрого велела мне этого не делать. Был ранний вечер понедельника.

Она оказалась у меня дома.

— Дверь была открыта настежь, — сказала она. — Я вошла и решила подождать тебя. Ты не пришел. Я осталась.

Я объяснил ей, что произошло.

— Господи боже. Как ты себя чувствуешь?

— Я устал. Слегка потрясен. Впрочем, сильно потрясен. Просто шок.

— Да уж, — согласилась она.

— Тебе там удобно?

— Да, — ответила она. — Очень. Спасибо. Я чувствую себя как дома. Ем твою еду. Я не знала, где ты собирался положить меня спать. Поэтому заняла комнату, похожую на комнату для гостей. Цветы чудесные.

— Хорошо, — ответил я.

— Конечно, с моей стороны это наглость, — сказала она, — незаконно вселиться в твой дом. Но я не могла поехать в мотель.

— И правильно. Я все для тебя приготовил. Я рад, что ты осталась.

— Дом очень милый. Везде такая чистота.

— Я старался, — сказал я. — Не успел закончить.

— Ты чуть не убил себя этим.

— Не думаю, что из-за этого.

— Никто не должен знать о моем приезде, — сказала она. — Мы не должны связываться.

— Не понимаю. Но тебе виднее.

— Когда тебя выпишут?

— Наверное, завтра, — ответил я. — Не знаю, во сколько. Ты оставайся там.

— Останусь. Я проделала длинный путь. Кстати, может, тебе что-нибудь нужно? Только скажи, где это взять.