Помоги проекту - поделись книгой:
— Так я полагаю, что уже настало это время, — ответил Фишл торжественно. Эля сделал большие глаза.
— То есть как это? Мессианское время?
— Ну да: мессианское, — заключил Фишл, и в глазах его запылал огонь, какой Эля заметил в них тогда, когда Фишл победил знаменитого маггида.
Эля удивился несказанно; он долго не мог говорить; наконец решился спросить:
— Разве счет кончился?..
— Кончился, — тихо ответил Фишл и вздохнул свободней, передав товарищу все, что носил в душе несколько дней сряду.
— Ты высчитал? — спросил Эля взволнованно.
— Нечего считать, — ответил ему Фишл. — Что раз высчитано Богом, того человек не сочтет. Он не считает. Для него не существует ни математических вычислений, ни времени. Он вне времени и пространства. Я тебе, кажется, не раз говорил и в книгах показывал тебе. Талмуд, рассуждая о пришествии мессии, тоже нигде не определяет ни места, ни времени. Тогда придет мессия, говорится в Талмуде, когда человеческий род в известную эпоху будет состоять или из одних праведников, или же из одних только грешников. Сомневаешься ли ты, Эля, что теперь гораздо больше бесчестных, чем честных людей?
— Ну, положим…
— Положим? Еще в другом месте сказано, что возрастание дерзости есть признак приближения мессианского времени…
— Так, так, понимаю! — воскликнул Эля, прояснившись. — Уж как дерзко и нахально нынче с нашим братом евреем обходятся, что и говорить.
— Да мало ли еще какие я имею доводы, — продолжал рассуждать Фишл, — всех не сочтешь, да и нечего считать‑то: я в этом так же убежден, как и в том, что вот это земля, а вот это небо. — Он указал глазами на землю и на небо, опять открыл книгу и повторил стих: — «И вырастет ветка из ствола Ишай», то есть дома Давидова. Вникни, Эля, в смысл этих слов.
Эля задумался, потом спросил:
— Что же, однако, из этого видно?
— А то, — молвил Фишл торжественно, — что тот человек (из ствола Ишай) стоит теперь пред твоими глазами…
Остолбенел Эля и потерялся окончательно. Одну минуту в его голове пронеслась мысль: «Не рехнулся ли Фишл?» Но он слишком благоговел пред своим ученым товарищем, которому, по мнению Эли, не было равного в целом мире и в котором он давно подозревал нечто гигантское, неземное, пророческое…
— Что ты смотришь на меня такими глазами? — сказал Фишл и приблизился к отступившему на два шага Эле. — Ты удивляешься?..
— Ты… мессия?! — мог только произнести Эля и задрожал всем телом.
— Да, — сказал Фишл гордо. — Я мессия… Я призван для того, чтобы снять с моего народа тяжелые оковы, которые наложили на него злые люди…
— Но ведь мессия должен быть из царственного дома Давида, — осмелился прервать его Эля.
— Как же ты можешь знать, что я не из этой династии? — сказал Фишл обиженно. — Метрику, ревизскую сказку, что ли, тебе представить?
— Я против этого не спорю, — поспешил Эля оправдаться. — Только мессия все‑таки…
— Что мессия? Что все‑таки? — огрызнулся Фишл. — Тебе чудеса нужны? Не тысячу ли раз я доказывал тебе, из книг тебе подтверждал, что мессия должен быть обыкновенным человеком, а вовсе не ангелом без плоти и крови! Только дух, действительно дух должен быть у него возвышенный, необыкновенный, который обнаружится в нем тогда, когда осенит его дух Господний, как вещал о том боговдохновенный Исайя. Ну, понимаешь ли ты теперь? Эх, простота, простота. Тебе чудеса, сверхъестественность нужны. Забыл ты разве, что говорит об этом Маймонид? Он положительно отрицает то мнение, которого придерживается невежественное большинство наших евреев, будто пришествие мессии должно сопровождаться какими‑то чудесами и сверхъестественными явлениями, что приехать он должен на белом осле, что земля палестинская будет производить готовые платья из шелка, и прочее и прочее. О амгарацем, невежды, ханжи, фарисеи и прочий эреврав. Вы задерживаете, вы продолжаете голес, вы…
Фишл все более и более воспламенялся и приходил в экстаз. Эля не на шутку перепугался.
— Извини меня, пожалуйста, — взмолился Эля, — я, право, не из тех; я хоть и не бог весть какой ученый, но я верю, всему верю… Я даже рад, что так случилось, что настал конец, право, рад. Только меня это смущает, что… ведь я, если сказать правду, не больше, как бал — мелохе — ремесленник, простой, то есть сапожник, а ты… ты сам мессия!..
— В том‑то и дело, что ты, по скромности своей, считаешь себя ничтожеством, между тем как по — настоящему тебе следовало бы гордиться твоим завидным положением.
Эля смотрел на него во все глаза. Фишл опять раскрыл Ветхий Завет, отыскал третью главу пророка Малахии и велел ему прочитать и перевести на жаргон двадцать третий стих. Эля громко читал: «Се я посылаю вам Илью — пророка пред наступлением дня Божия великого и грозного».
Фишл спрятал томик Священного Писания в карман, устремил на Элю испытующий взор и промолвил:
— Ну, что ты теперь скажешь, милый друг?
Мозги Эли сильно работали над этим вопросом. Его нервы и без того были ужасно напряжены. Что ему было сказать? Чудеса, да и только! Сказано — мессианское время. А впрочем. Нет…
— Что так долго думаешь? — накинулся на него нетерпеливый Фишл. — Не прикажешь ли разжевывать тебе каждое слово и в рот тебе класть? Как тебя зовут?
— Меня?.. Эля.
— Нет! По — древнееврейски?
— По — древнееврейски? Илья…
— Ну, теперь понял?
Друзья бросились друг другу в объятия. Между ними тогда только завязалась горячая беседа.
О чем говорили они?
Спросите небо, землю, лес и птиц.
Когда они выходили из лесу, то солнца уже не было, и чудная ночь, сгущаясь, стала надвигаться, как туча окутывая землю своею мглой и высыпая на небе одну за другою свои брильянтовые звезды.
В застывшем воздухе сильно пахнуло сыростью, пронизавшей наших юных мечтателей, которые возвратились домой уже поздно вечером, один — мессией, а другой — Ильей — пророком…
Глава четвертая,
из которой читатель узнает начало и конец рассказа
Тяжелое время — время бедствий и испытаний настало для наших героев- самозванцев.
Фишла, как и следовало ожидать, приняли за сумасшедшего, и даже не особенно удивлялись этому, так как и раньше некоторые близкие ему люди считали его маньяком, судя по его рассеянности и странностям. Но прежде говаривали, что у него «открытые мозги». Теперь же не подлежало сомнению, что несчастный Фишл свихнулся, так как с пришествием настоящего мессии воздух должен наполниться трубными звуками — «бекойл — шойфор», кости покойников должны совершить подземное путешествие в Святую землю («гилгул ацомойс»), мертвые должны воскреснуть («тхияс — гамей — сим») и еще многое другое. А тут какой‑то ха — риф всенародно объявляет себя мессией, богомазаным спасителем евреев. Так‑то мы тебе, братец, на слово и поверим? Как же — с! Держи карман…
Напрасно сражался с ними Фишл, ораторствуя, показывая им массу изречений Священного Писания и Талмуда, в исступлении цитируя им вещих пророков, называя своих протестантов и фарисеями, и амгарацами, и невеждами, и бог весть чем. Собравшаяся толпа евреев только головами покачивала, соболезнуя рыдавшей от горя Эстерке, а еврейки помогали ей плакать навзрыд.
«Несчастная Эстерка, — говорили они, захлебываясь слезами, — бедная Эстерка. Ее муж, ее хариф, золотая голова, ученый Фишл — тронулся…»
Через несколько часов Фишла, несмотря на все его протесты, насильно снарядили в путь — дорогу. На двор подкатила светло — серая буда реб Лейзера, прочная и просторная, с перетянутыми грубым холстом обручами, со множеством бубенчиков и других металлических побрякушек, производивших оглушительный шум во время прыганья буды по ухабистой мостовой, и, наконец, с тремя тощими, мохнатыми клячами, с величайшим нетерпением дожидавшимися, пока их выпрягут и подсыплют им малую толику душистого овса. Уже реб Лейзер вскарабкался на высочайшие козлы, нахлобучил на голову, несмотря на летнюю пору, баранью шапку и принялся выжидать своих «паршейндлах», то есть пассажиров, высчитывая по пальцам, сколько пойдет на сено, сколько на овес, сколько на собственный корм и сколько останется ему чистого капитала от этого рейса. Он, по — видимому, остался недоволен балансом, потому что угрюмо повернул своими свиными глазами, сплюнул в сторону и стегнул совершенно неповинную пристяжную, которая только что собиралась вздремнуть маленько.
Наконец вынесли на руках бившегося и метавшегося Фишла, положили его со связанными назад руками в буде на подушки. За ним полез туда же здоровенный парень, в качестве усмирителя умалишенного, и плотно уселся у Фишла на ногах. За ним села рыдавшая Эстерка, закутанная множеством зимних и летних платков, предварительно расцеловавшись со всеми сердобольными бабами, из которых одна так впилась ей в губы, что подумали: «Не собирается ли она проглотить несчастную Эстерку?..» Мужчины, более набожные, стали благословлять путников, а женщины в сотый раз, кланяясь, кричали: «Форт гезунд». И бог весть сколько это могло бы продолжаться, если бы к толпе не подошел Эля Тамоватый. Успокоившийся Фишл, выбившись из сил, лежал поперек буды с устремленным вдаль взором. Заметив приближавшегося Элю, он собрался с последними силами, рванулся к отверстию, служившему для пассажиров окном, и отчаянным голосом произнес:
— Прощай, Эля! Прощай, друг мой! Не унывай, брат, что видишь меня в таком положении. Это ничего; это необходимое испытание, ниспосланное мне свыше. Не теряй веры. Еще немножко пострадаем за него. Но скороскоро настанет его грозный час… Тебе дадут знать, Эля, или я сам приду. Эти железные оковы, которые ты видишь на мне, что они значат против одного его слова? Эля, не теряй веры. Жди меня. Ты мой посланец. Ты возвестишь Иакову великий час свободы… Ты…
Толпа была потрясена этим торжественным воззванием лжемессии, подействовавшим на нее зажигающим образом, и никто не решался прервать его речь. Но один старичок накинулся на толпу, упрекая ее в богохульстве, ибо никто не препятствует умалишенному произносить имя Господне всуе. Толпа гикнула на реб Лейзера, что пора, мол, тронуть. Реб Лейзер еще сильнее нахлобучил шапку, втянул в нос солидную порцию табаку, потянул вожжи, стегнул лошадей; с криками «Вью, вью» экипаж тронулся и с быстротою черепашьего бега скрылся в густой трехсаженной пыли.
Мое слабое перо не берется описать, что перенес Фишл в продолжение семи месяцев мыканья по разным цадикам, знахарям и другим шарлатанам доморощенной медицины. С непостижимым терпением переносил он всевозможные пытки, душевные и физические, не теряя надежды, что настанет время, когда люди образумятся и единогласно признают его настоящим мессией.
В не менее критическом положении находился и Эля. Его грызло сомнение в действительности своего и Фишла призвания. «Если, — рассуждал он, — мессия явился в лице Фишла, то неужели он не мог бы освободиться от власти каких‑нибудь невежественных упрямцев? За него должен был бы заступиться сам Бог». На все вопросы любопытных, пожелавших узнать подробности происшествия с Харифом, Эля оставался нем как рыба. Он уже начал терять веру в высокое назначение Фишла, а тем более в свою священную миссию. «Какой я Илья — пророк, — думал Эля и терзал себя мысленно. — Дурак я — вот что! Надо мной подшутила судьба, а я, простофиля, зазнался. Знай сверчок свой шесток…»
Местечко N спало крепким сном. На дворе стояла зимняя январская ночь. Небо вызвездилось и сыпало изумрудом по хрустевшему снегу. Мороз налегал на землю, леденя воду и расписывая причудливые узоры на окнах домов. Нигде не видно было огня. Только в избе сапожника светилось. Над раскрытой Библией сидел Эля, но взор его не был устремлен в книгу, а блуждал в пространстве, а мысли его еще дальше. В нем происходила реакция. Трудно отрешиться разом от того, во что прежде верил глубоко, искренне…
Эле вдруг почудилось, что к нему стучатся в дверь. Он стал прислушиваться: точно. «Кто бы мог быть этот поздний посетитель?» — подумал Эля и направился к двери. Пред ним предстал человек в жалкой шинелишке, в калошах на босу ногу и с теплым платком на голове вместо шапки. Он постоял с минуту и бросился к Эле на шею.
То был Фишл Хариф…
Первые слова, которыми он встретил своего друга, были: «Будь ты проклинаем, а не проклинающим», — сказано в Талмуде. «Будь ты из тех, которые преследуются, а не из преследующих. Кто смиренно принимает обиду, кто делает добро из любви, кто утешает себя в горе — все эти друзья Бога, и о них говорит Писание, что они будут блистать подобно солнцу в его блеске…»
Незаметно прошла для них ночь в бурной беседе о пережитых страданиях и приветливо улыбающейся будущности.
Когда наступило утро, Эля собрался в путь.
Вот план, обдуманный ими для начала своих действий.
Так как в губернском городе, где произошло описываемое мною событие, предстояла большая ярмарка, на которую обыкновенно съезжается масса евреев со всех мест их оседлости, то сюда и откомандировал Фишл своего адъюнкта для распространения мессианства, а сам спрятался от своих преследователей в доме Эли, дожидаясь его возвращения оттуда с вестями, какое впечатление произвело на их единоверцев радостное известие о пришествии мессии… И таким образом мы приблизились к самому началу рассказа, к тому моменту, когда Эля стоял визави с грозным швейцаром г — на губернатора.
Добился ли Эля свидания с губернатором и успел ли он убедить начальника губернии в том, что пришло мессианское время, — неизвестно. Только об одном последствии этого шага Эли мы умолчать не должны: Фишл опять очутился в доме «нищих духом».
Фишл Хариф пробыл две недели в доме умалишенных и умер. Не выдержала его хилая натура стольких физических и душевных испытаний… Это было невообразимым ударом для Эли, которого через несколько дней после смерти Фишла нашли в сарае повесившимся. Его жену и двоих детей приютил у себя бывший принципал и учитель, а впоследствии конкурент покойника — реб Перец Летучая Мышь, который, как говорят, сделался еще более склонным к мечтательности, а в последнее время стал впадать в мистицизм.
К хасидскому ребе пришел еврей и начал жаловаться на свою неудачливость. Вот, например, вчера они шли с соседом Шмулем через речку по ветхим мосткам, Шмуль перешел, а под ним доска подломилась, вот промок до нитки! А позавчера забрал у портного новые штаны, надел их и решил зайти в синагогу, пусть все посмотрят! И тут из подворотни кошка: шасть под ноги! Он от неожиданности упал, а когда встал — на новых штанах дырка! И главное: за что ему все это? Заповеди соблюдает, на молитву ходит… Не подскажет ребе, что надо сделать, чтоб от этой напасти избавиться? Может, поститься надо?
Ребе заулыбался:
— Расскажу тебе историю. В молодости я и мой товарищ много странствовали. Однажды остановились мы на постоялом дворе, где собирались лошадники. Весь вечер они пили, играли в карты и распевали непристойные песни. Мы с другом легли спать: я у стенки, а мой друг с краю. Через какое‑то время хмель побудил гуляк к буйству, они подошли к нам, стащили с полки моего приятеля и надавали ему тумаков. Тут кто‑то во дворе заиграл на гармонике, и они побежали танцевать. Мы начали снова готовиться ко сну, мой друг сказал, что теперь он ляжет у стены, а я с краю.
Через какое‑то время эти гуляки вернулись и снова подошли к нам. Один схватил меня за плечо и начал трусить, но его товарищ сказал, что это будет несправедливо, нужно угостить тумаками и второго еврея. Моего друга снова стащили на пол и отдубасили. Так что если человеку суждено получить удары, он их получит, независимо от того, где он находится. Не лишай же себя еще и удовольствия вкусно поесть.
* * *
Один еврей пришел к ребе, и начал перечислять свои неприятности, и под конец спросил, нельзя ли сделать так, чтоб удача повернулась к нему лицом.
— Ас чего ты взял, что ты неудачник?! — в свою очередь изумился ребе и рассказал ему такую историю:
— Два брата всю жизнь провели за городскими стенами и никогда не видели ни полей, ни лугов. И вот однажды решили они отправиться в гости к дальней родне в деревню.
По дороге они увидели землепашца:
— Что он делает? Раскапывает землю и оставляет на ней глубокие полосы! Зачем портить ровную землю, покрытую такой красивой зеленой травой? — начал сокрушаться один из братьев. — А теперь посмотри, что он делает! Сумасшедший какой‑то! Берет хорошую пшеницу и бросает в грязь! Нет, пойду‑ка я обратно!
Второй брат преодолел свое изумление, добрался до дома своих родственников и остался там погостить. Всего через несколько недель он заметил, что черное вспаханное поле начало покрываться молодой зеленью, еще более прекрасной и нежной, чем прежняя. Он написал об этом брату и тот оставил свои страхи и пришел в деревню. Они часто ходили подолгу любоваться на поле.
Шло время, и зеленые побеги становились золотыми колосьями. Когда пшеница совсем поспела, земледелец принес косу и стал косить. Тут нетерпеливый брат закричал:
— Он ненормальный, этот человек! Вырастил такие чудесные колосья и своими руками срезает их! Что за глупость! Ухожу обратно в город!
Но его брат остался в деревне. Он увидел, что земледелец обмолотил колосья и собрал пшеницы во сто крат больше, чем посеял. Только теперь ему стало ясно: во всем, что делал земледелец, были своя цель и здравый смысл.
Так лее и с Богом. Все Его замыслы — нам на благо. Но смертный, видя малюсенькую часть Его творения, не может постичь всей сущности и смысла деяний Всевышнего.
* * *
Однажды к ребе Менделе из Коцка пришел юноша, который недавно закончил обучение в ешиве и вступил в самостоятельную жизнь.
— Раньше я учился, и все было просто и ясно. Я знал, что мне делать, когда читать книги, когда идти на молитву. Теперь в моей жизни все перепуталось. Я страдаю от этого, ребе. Я в растерянности. Прошу вас, помогите мне избавиться от сомнений и страданий.
Ребе взглянул на него и сказал:
— А может быть, Богу нужнее твои сомнения и страдания, чем молитва и учеба?
Поделиться книгой: