Автостопом на север

— Мой новый друг позади меня, — слышу я, как говорит дед, — очень спешит, но, как видишь, эти красивенькие «шкоды» в конце концов оказываются на обочине с расплавленными подшипниками… — Дед выдергивает руку из перчатки и, хлопая по баку, заканчивает: — А эта скоро пятьдесят лет работает. Попробуй пройдись в расстегнутом пальто мимо такой «шкоды» — сразу дырка…

— В пальто? Почему?

— Да нет, в «шкоде».

Острит дед. Но тот Длинный, с бороденкой, наверняка похлеще умеет. Отпускал бы он такое старье, его бы сразу высадили.

— Ха-ха-ха! — отзываюсь я.

Новенький, как девчонка, пожимает плечами. Пусть поостережется, а то получит от меня по уху. Дед опять подруливает к обочине. Может, еще кого-нибудь посадить хочет? Сенбернара какого-нибудь, а?

— К сожалению, мой дальнейший путь лежит направо. Мне необходимо навестить пожилую кузину. Разумеется, если вы пожелаете, вы можете поехать со мной: у нее великолепный мед. Но я полагаю, что вы хотите ехать дальше. — Затем он обращается непосредственно ко мне: — Знаешь что, дорогой друг быстрых передвижений и абсолютной скорости (я выдергиваю мешок Петера из коляски и только киваю ему бессмысленно: и слушать не хочется, что он там говорит), мне хотелось бы предположить, что ты, невзирая на все невзгоды, останешься джентльменом…

— Да, да, это самое… — отвечаю я, кивая и покрякивая под тяжестью мешка.

В таком случае, прошу тебя: возьми это юное существо под свое покровительство и доставь барышню благополучно в Альткирх.

…Да-а-а! Пожалуй, надо присесть. Сажусь на мешок Петера и говорю себе: «Густав, тревога! Не соглашайся! Ты же не… нет, нет. Поздно. Осел!»

— Ясное дело, дедушка, — слышу я свой собственный голос. — Мне это ничего не стоит. Мигом доставлю… Как место называется-то? Через час там будем… Можете быть уверены, я же настоящий испанец. — Это выражение опять от Крамса, он всегда так говорит, чтобы мы девчонок наших не дразнили. — Цыпленка этого я куда хотите переправлю…

Густав, Густав, ты принял необдуманное решение, поспешил, можно сказать. Как часто это с тобой случается! Может, это наследственность? Когда отец изредка скажет мне что-нибудь, то уж обязательно: «Спешишь, не подумав!» А мать добавляет: «Но это у него не от тебя, Альфред».

Что за черт! Я же сам себя гроблю!

Дед уже трясет мне руку, благодарит, Цыпленок тоже рассыпается в благодарностях, книксен даже делает сперва перед дедулей, а потом и мне. Беппо он щедро скребет под подбородком. Я тоже пробую — не дураком же мне тут стоять, — но маленький серый дьяволенок опять рычит, будто я показываю тридцать пять километров в час.

Вот дед уже махает нам — лучше б крепче руль держал! Пых-пых… и нет его: завернул за угол.

Медленно, очень медленно я прихожу в себя и глубоко-глубоко дышу, как перед восемнадцатым раундом.

— Я — Тереза, — пищит Цыпленок, подает мне руку и… снова делает книксен.

— Гуннар. — Еле-еле удержался, чтобы не склонить голову, а то бы по всем правилам получилось. — Проклятые комары! — говорю на всякий случай, скребу шею и мотаю головой. — Так, значит… гм… Тереза, говоришь. Но я тебя Цыпкой буду звать.

— Почему это? — спрашивает она. А я только теперь, глядя на нее, вижу, что это девчонка.

Большие глаза, кожа — будто сахарная. Что она пищит — это ничего не значит. Пепи у нас в классе самый высокий, а пищит куда выше. И волосы у Цыпленка тоже короче моих. Во всем остальном — брюки, свитер — разве тут угадаешь, что перед тобой какая-то Тереза или уж лучше Цыпка?

— Потому. Понимай как хочешь. Здорово, Цып. Гляди, чтоб тебя где-нибудь не придавили.

Обсмеешься ведь! Вся эта история подошла бы Длинному, чтобы он потом ее целый час рассказывал вместо анекдота. А Цыпка стоит и серьезно смотрит на меня.

— Укатил наш дед архимандрит. Чудной какой-то. Да и мотоцикл его и пес…

— Почему? По-моему, он хороший. Мы с ним так славно поговорили. Да и подвез нас. А Беппо просто прелесть!

Нет деда. Что мне с этой мелюзгой делать? И с какой это стати я должен разыгрывать из себя испанца? Джентльмена? Мне хватает хлопот с самим собой да и с мешком Петера. А тут еще этот «багажик» на мою голову! Может, поговорить с ней? Может, сама отчалит?

— Ну, так вот, Тереза… — Я уж ее по имени называю, так сказать, обращаюсь официально. Вдобавок я смотрю на нее своим неповторимым стальным взглядом и вытягиваю подбородок, как Мегрэ, далеко вперед. — Тереза, расскажи-ка, как ты сюда попала, здесь не безопасно. Шоссе — не дорожка в саду. Сколько тебе лет?.. А родители кто? Анекдота небось ни одного не знаешь?

Она отвечает сначала на последний вопрос:

— Анекдотов не знаю. Мне тринадцать лет, в восьмом учусь.

«Стоп! — говорит комиссар Мегрэ. — Меня не проведешь!»

— Ты же только что перешла в восьмой. Еще и дня в нем не училась. А табель у тебя какой? Средний балл…

Я испытующе смотрю на нее, прикидываю в уме: средний балл — четыре и две десятых…

— Четыре и четыре десятых, — отвечает она, поджав губы.

— Так что давай-ка пока останемся при седьмом. Ясно, щуренок?

Она послушно кивает, говорит, сколько лет родителям и где они работают. Драгоценный папочка, оказывается, директор школы. «Поаккуратней, многоуважаемый Густав, — зажигается красная лампочка в большом полушарии. — С учителями надо осторожней: они все друг друга знают».

А мамочка у ней — зубной врач.

Час от часу не легче! Язык уже нащупывает гнилой зуб. Еще в яслях надо было бы запломбировать. Но старик Мегрэ бесстрашен во всех случаях жизни, и перед диктантом по русскому, и у зубного врача… Нет, страхом я этого не назову, скорей брезгливостью. А наш Крамс, когда перед ним запоротое сочинение, говорит: «Такое вызывает у меня аллергию». Она самая и у меня сейчас.

Цыпка живет в Бурове, под Берлином. Вот уж дыра небось! Хотя Тереза и клянется, что это настоящий город и у них даже молочный бар есть.

— Сладкоежка, да?

Кивает, потом роется в своей спортивной сумке и вытаскивает пачку печенья.

— А чего-нибудь покрепче там не найдется? Пузырька виски, например?

Где уж там!

Теперь бедняге Густаву приходится еще выслушивать грустную историю о том, как эта Тереза оказалась на шоссе. Не по доброй воле, конечно, как я, а потому что… проспала. Так я и думал.

Папочка и мамочка только вчера уехали в отпуск, и бедный ребенок остался один-одинешенек в квартире. К тому же не проснулся вовремя. Не помог даже пудель Принц — его заранее увезли к тетке.

— В Крым, что ли?

— Нет, они в Варну поехали.

Проспав, бедный Цыпленок помчался на автобус и на вокзал. Но поезд уж — тю-тю! До вечера другого не будет. А к вечеру ей во что бы то ни стало надо попасть в Альткирх. Ах, ну как же она не послушалась мамочки! Та ведь сказала, что попросит соседку разбудить дитя. Нет, нет, Тереза решила, что она уже большая и самостоятельная девочка. А теперь вот весь класс ее ждет, и стенгазету без нее не вывесят — она же ответственный редактор.

— Дурацкая история, — отмечаю я. — Случись со мной что-нибудь такое, я бы пошиковал дома. Только подумать: две недели один в своем бунгало! Потрясно!

— А как же стенгазета? — спрашивает Цыпка и вскидывает реснички, словно хочет ими достать кудряшки на лбу.

Допрос окончен. Что ж дальше, Густав? Смыться, что ли? Или волочить это инкубаторное создание на край света, как было обещано деду? Нет, насчет смыться ничего не получится. Цыпка просто-напросто увяжется за тобой, и все. С мешком Петера, треклятым, марафонский бег не затеешь.

Отослать ее куда-нибудь?

— Знаешь, лучше всего давай домой. Дождешься поезда… Ты же… — Не хочу ее обзывать. Что-то от испанца, значит, у меня все-таки есть.

Она молчит. Смотрит куда-то в сторону. Ковыряет в спортсумке.

— Я же обещаю… паинькой быть.

— Этого еще не хватало! Давай отсюда! Густав говорит тебе: жизнь сурова и несправедлива. Деньги есть?

Я готов даже отдать ей две марки из своих десяти, только б она убралась. А она протягивает мне раскрытый кошелечек:

— Там пятьдесят марок. Хочешь, возьми.

Вот это да! Я даже присвистнул. Пятьдесят марок! Тут пахнет жареным.

— Тебя какая блоха укусила? Подкупить меня вздумала?

Не на того…

И тут случается такое… Нет, нет, не землетрясение, и не тайфун на нас налетел, и из автомата никто нас огнем не поливал, и в солнечное сплетение никто меня не стукнул. Нет. Цыпка плачет! Не рыдает, не кричит, просто стоит, склонив голову, а слезы так и шлепают в песок. Время от времени сморщит нос, ладонью по губам проведет. Должно быть, рука в пыли — лицо уже вымазано и набухло, будто его искусала тысяча комаров.

Густав, ты шляпа в квадрате! Признайся: дело с мешком Петера было твоей первой глупостью. Мог ведь Петер сам его захватить. Тяжелый, черт, полтрабанта весит! Нет, видите ли, господину рулевому надо сперва съездить в Цербст — там невеста живет. А я, как всегда, не додумал и сказал: «Идет, капитан. Через полтора часа буду в Ростоке. Подумаешь… Мизинцем мешочек подыму, еще корзину угля в придачу». Петер обрадовался: «Если ты для меня это сделаешь, Гуннар… мне же книги эти нужны до зарезу, а мне их сперва в Цербст тащить, потом опять обратно в Росток… Если ты для меня это сделаешь, я тебе достану комнату в Варнемюнде, а то и братом тебе не буду». Тут-то я и попался. Насчет Вариемюнде — это я и без мешка получил бы. В конце концов, мать обещала марку-другую на дорогу, и отец бы молча пятерку выдал. Только и остается, что сказать себе: «Задавала! Стоишь тут у околицы и таешь около ревущей Терезы, будто кусок масла в Сахаре».

— Перестань!.. — рычу я и делаю вид, что должен получше увязать мешок Петера, чтоб его черти съели!

Но Цыпка не переставая льет слезы, тихо, но льет.

— Брось ты! Захвачу тебя. Слушай лучше: не пройдет и часа, как будем на месте. Только ты от Густава ни на шаг, поняла?.. Хоть бы парочку анекдотов знала или видик у тебя был бы хиповый.

Цыпка мгновенно перестает реветь, вытирает лицо платком, только размазав пыль, и ясным таким голоском говорит:

— А почему ты называешь себя Густавом, когда тебя Гуннаром зовут? Гуннар — здорово! И почему это ты говоришь, что у меня вид не хиповый? Мама считает — у меня хорошенькие ножки. — И показывает на свои ноги. — Пожалуйста, три классные дырки: одна у щиколоток, одна под, другая на коленке.

Голосок у нее вроде бы даже ядовитый стал.

— Всякому овощу свое время, — ворчу я себе под нос, я какая-то злоба закипает во мне. Нет, этого в классе никому не расскажешь: и Пепи, и Фридрих Карл или Шубби сдохнут со смеху.

Вдруг этот Длинный со своими тремя вариантами встает передо мной, так сказать, перед моим внутренним взором: «Вариант второй: подруга есть?»

Цыпка мне, конечно, не подруга, но девчонка, этого никто отрицать не станет.

— Слушай внимательно, крошка. Ты сейчас помахай ручкой, и бац… около тебя останавливается «Жигуль». Но прежде чем ты сядешь в машину, тебе надо будет сказать: «Извините, со мной еще мой… скажем, коллега». Повторяй за мной!

— Но прежде чем ты…

— Брось! Только самый конец.

— Со мной еще мой… скажем, коллега.

— Чтоб тебя!.. Надо говорить только: «Со мной еще мой коллега».

В конце концов до нее дошло, и мне остается только развалиться на травке в тени мешка Петера. А она стоит и махает.

Махает и махает.

Никто не тормозит.

Сперва-то я никак не мог усечь — почему, но потом вдруг меня будто стукнуло: на такой скорости, на какой они мимо пролетают, разве можно разглядеть, что это девчонка — в брюках и коротко подстриженная? Я же сам, когда сидел на дедулином огненном коняшке, не разобрал.

Отдуваясь и кряхтя, я приподнимаюсь, чувствуя, что во мне снова что-то закипает, и хриплым голосом говорю:

— Юбка-то у тебя с собой есть?

— Нет.

Оказывается, все с чемоданом вперед отправлено. Уже в Альткирхе. Под не написанной стенгазетой.

«Финита ла комедия», дорогой мой долговязый спутник. Все твои варианты ни шиша не стоят — тут же настоящая девчонка нужна. Анекдоты, правда, больше бы пригодились.

Солнце так и печет, как будто его сам дьявол подтапливает. Нет, не хочу я быть ни испанцем, ни джентльменом. Хочу быть таким, как всегда. А это значит таким, кто, в отличие от Пепи и Фридриха Карла, обходится в жизни без женщин — исключая мать, конечно.

В этом месте мы на некоторое время остановим словоизвержение Гуннара и сообщим об одном удивительном открытии: нам в руки попал некий отчет — дочь пишет своей маме.

Разумеется, попал он к нам случайно и, разумеется, окольными путями. Прочитав письма, мама воскликнула: «Это ж настоящее литературное произведение! Его можно послать на конкурс!» И мама тут же поспешила к знакомой чете педагогов, а та направила ее к редактору окружной газеты. От него-то и получил письма студент, трудившийся над темой «Характерные черты психологии переходного возраста на примерах жителей провинциальных городов». Проштудировав отчет в письмах, студент передал его своему однокашнику, а тот — знакомому журналисту. А уж от него он попал к нам. Мы же немало подивились, заглянув в эти письма. Кое-что нам показалось знакомым. Впрочем, пожалуйста, убедитесь сами.

Первый отчет Терезы

Человеческая жизнь похожа на море: то оно ревет и бушует и волны вздымает до самого неба, то оно тихое, гладкое и светится, будто расплавленное серебро.

Сижу на пляже, на коленях блокнот. Решила записывать все как можно подробнее. Это мой отчет. Я прочту его маме и уже сейчас прекрасно представляю себе, как все оно будет. Воскресенье, мы, две женщины, лежим в постели, папа на кухне готовит завтрак. Словно переносясь в рыцарские времена, мы принимаем трапезу лежа. После завтрака я прочту свой отчет, а мама при этом будет качать головой или поддакивать, кивая. Тем временем папа отправится в сад — готовить компост, это его любимое занятие. Да, да, так все оно и будет!

Ах, как я была счастлива накануне своего отъезда в Альткирх! И все же чего-то боялась: тихо было в квартире, даже Принца не слышно. Счастливая, я сидела у проигрывателя и слушала фортепьянный концерт Чайковского. Первые аккорды, словно удары колокола, обрушились на меня и потрясли, как всегда. Потом я завела будильник.

Ночью я часто просыпалась. Первый раз было еще темно. Второй — уже начало светать, и я взглянула на часы: четверть четвертого, затем — половина пятого, без пяти пять… Последний-то раз я уже хотела вставать, но все же решила: полежу еще минут пять… и так крепко заснула, что не услышала звонка будильника. Когда проснулась, было уже поздно. Как сумасшедшая бросилась на вокзал, хотя и знала, что поезд давно ушел. Потом поехала в Берлин в надежде, что дальний опоздает. Но там я чуть не лишилась чувств, узнав, что следующий поезд в Штральзунд отходит только вечером. Никто, никто не мог мне сказать, как мне добраться до Альткирха. Безумное отчаяние охватило меня. Я стояла на перроне и плакала. Какой-то мужчина, пытаясь ободрить меня, посоветовал ехать автостопом. Уверял, что таким образом я раньше доберусь до Альткирха, чем наш класс. Он же подсказал мне, до какой станции ехать городской электричкой и где остановиться на шоссе голосовать.

Только что море бушевало и огромные волны готовы были захлестнуть меня, и вдруг — снова тихо и спокойно: пожалуйста, в добрый путь!

Однако попутный ветер заставил себя ждать: никто не брал меня с собой. В конце концов сжалился один тракторист. Хорошо еще, что кто-то из голосующих помог мне взобраться на прицеп, одна я ни за что не справилась бы.

А потом подъехал профессор. Я сразу поняла — это человек особенный: у него было такое умное лицо и необыкновенные карие глаза, совсем как у Иоганна Вольфганга Гёте. Мы очень скоро нашли общий язык. Да и с его собакой Беппо у нас наладились прекрасные отношения. Этот рыже-пегий терьерчик, доверившись мне, лизал мою руку. Из беседы с профессором я поняла, что он долгое время занимался агрохимической наукой. Сказать, что наука эта способна меня заинтересовать, было бы неправдой. Вот для папы, который у нас вечно возится с компостом, знакомство это представляло бы несомненный интерес.

Мы говорили о природе Бранденбургского края. Он сказал: