Помоги проекту - поделись книгой:
Но товарки дебелой не собирались упускать клиента. Одна с с серьезным видом предложила:
– Мужчина, хотите улучшить свою сексуальную жизнь?
Вторая с игривым видом толкнула Бабаева в бок, а третья прижалась пышной грудью и шепнула:
– Поцелуй меня! Страстно!
– Пу-уст ишак тебе цэлует, – сказал Али Саргонович, растолкал девиц и выскочил на площадь, сразу напоровшись на другой милицейский патруль. Помахав перед стражами закона своим удостоверением, он пересек площадь и быстрым шагом двинулся по Тверской в сторону Кремля. Он помнил эту улицу, когда она еще носила имя великого писателя, когда мчались по ней «волги» и «жигули», а вывески были такими знакомыми, пришедшими из прошлых лет: «гастроном», «кафе», «ресторан», «ателье мод». Но все – или почти все – изменилось. Собственно, прежними остались только дома, такие же основательные, как раньше, облицованные понизу гранитом, взирающие на прохожих сотнями окон. Но вывески на первых этажах были уже другими, сплошь «салоны», «бары», «бутики» и «шопы», а по мостовой струилась река иномарок, «БМВ» и «мерседесов», «субару» и «лендроверов», «ниссанов» и «пежо». «Жигули» казались в ней редкими гостями – что-то вроде нищих, явившихся на пир жизни, где их совсем не ждут. Москвичи, которые всегда были людьми торопливыми, теперь спешили еще больше – должно быть, боялись что-то упустить или хотели кого-то обскакать. Чуть ли не каждый третий прижимал к уху мобильник и орал, стараясь перекричать рокот моторов: мужчины были озабочены бизнесом, а женщины – мужчинами. Все разговоры были похожи, и до Бабаева то и дело доносилось: «растаможка…», «нет проблем…», «разберусь…», «тормоз…», «классный мужик…», «а он говорит… а я говорю…» Но чаще всего слышалось другое: «деньги перевели?» Еще заметил Бабаев, что прохожие, встретившись с ним глазами, быстро отводят взгляд, а вот милиция смотрит долго и пристально – так смотрит, будто под его тужуркой автомат или, как минимум, пояс шахида. Это внимание было Бабаеву неприятно. Прежде он был своим в многолюдной интернациональной Москве, а теперь ему казалось, что он пришелец и чужак – хуже того, лицо кавказской национальности.
Вот только какой? Называться армянином не стоило, ибо Армения, вместе с родным Ереваном, превратилась теперь в заграницу. Про аварцев в Москве слышали разве что этнографы; для прочих граждан они были безликой «народностью Дагестана» и варились в одном котле с лезгинами, даргинцами и остальными кумыками. Ассирийцы тоже не подходили – ввиду кровавого прошлого, известного всем, кто обучался в средней школе. Так что Бабаев, по зрелом размышлении, решил, что он татарин. В нынешней России, от которой отделились Украина с Белоруссией и другие жаждущие самостийности территории, татары сделались народом уважаемым, вторым после титульной нации. У татар была своя земля, место исконного обитания, были своя древняя столица и свои лидеры, были энергия и ум, а еще была нефть. А вот миллионов евреев, способных составить им конкуренцию, в России уже не было. Те евреи поднимали израильскую целину или трудились в Штатах, в секретных лабораториях, где куется мощь заокеанской державы.
Али Саргонович печально вздохнул. К евреям – не к израильтянам, а к российским евреям – он относился с пониманием. Евреи, как и сам он, были нацменами. Причем без всяких шансов выбиться в татары. Что касается современной Москвы, то она Бабаеву определенно не нравилась. Пестрая и суетливая как Багдад, она была лишена милых его сердцу багдадских реалий – не встречались на улицах ишаки и верблюды, не тянулись ввысь минареты, не слышался клич муэдзина и слишком сильно воняло выхлопными газами.
Он свернул на Кузнецкий Мост, прошел мимо МХАТа и остановился, вспоминая. Где-то тут был уютный ресторанчик с кавказской кухней, скромное такое заведение в полуподвале, чей вид, белоснежные скатерти и вкусные запахи хранил он долгие, долгие годы. Он бывал там с Ниной… Там коллеги по академии внешней разведки обмывали звездочки… Там он пил на брудершафт со многими людьми – иных уже нет, другие – важные чины в коммерческих структурах, а третьи сделали карьеру в ФСБ, сидят в генеральских кабинетах и надевают по праздникам штаны с лампасами… Памятный ресторан! Как же он назывался? «Чинара»?… «Кипарис»?… Определенно, «Чинара»! Зайти, поужинать, вернуться в прошлое…
Но ресторанчик исчез. Вместо него таращил наглые окна секс-шоп, в витринах коего были выставлены надувные куклы, огромные резиновые пенисы и еще какая-то непонятная техника. Бабаев плюнул и прошел мимо. Где-то дальше находился Дом Художника, и там тоже был ресторан. Возможно, был – если художников не выселили бутики с дамским бельем и колготками.
Близился вечер. Небо над столицей слегка померкло, сделалось прохладнее. Майский ветерок скользил в ущельях улиц, впитывал запахи бензина и асфальта и, выбравшись из каменных джунглей, чистил перышки на просторах Яузы и Москва-реки. Ветер казался Бабаеву дыханием гигантского города, чуть смрадным, чуть приторным, не очень благоуханным, но зато знакомым. Каир и Дамаск, Багдад и Стамбул пахли иначе… Бензина меньше, но больше испарений от тысяч и тысяч человеческих тел, запахов острой пищи, нагретого солнцем камня и сложных ароматов, источаемых базарами… Вдруг ему вспомнилось, как пах по весне Ереван – цветами, зеленью и свежестью, что струилась с гор. Но, очевидно, того Еревана, города его детства, уже не было; тот Ереван канул в Лету, как Москва с улицей Горького и сладкими губами юной Нины.
В таком ностальгическом настроении Бабаев приблизился к Дому Художника и увидел, что перед выставочным залом сгрудился народ – не меньше, чем с полсотни девиц и парней богемного вида. Решив, что с ужином спешить не стоит, Али Саргонович протолкался к двери, украшенной объявлением: «Вернисаж Детей Четверга. Драпеко, Паленый, Бей-Жигулев, Клинский». Вероятно, то были имена живописцев, а почему звались они Детьми Четверга, Бабаев выяснил из жужжавших кругом разговоров: эти мастера палитры и кисти работали один день в неделю, а именно в четверг. Причина такой избирательности была проста: пить они начинали в пятницу и к четвергу как раз просыхали.
Заметив, что в двери пускают не всякого, Бабаев ощутил желание туда попасть. Было ли это праздным любопытством или жаждой человека, изголодавшегося по искусству? Восточные красоты, мечети и дворцы ее утолить не могли, ибо Аллах запретил изображать людей и животных, а без них что за живопись! Арабы строго выполняли сей запрет, турки и персы его нарушали, но в скромных масштабах. Так ли, иначе, но Бабаев вдруг понял, что за пятнадцать лет его нога не ступала ни в один музей. Точнее, в картинную галерею, ведь музеи с памятниками древности были и в Багдаде, и в Каире. Но их он тоже не посещал – служба не оставляла времени для развлечений.
Сейчас ему хотелось приобщиться к московской интеллектуальной жизни. Очень хотелось! Может быть для того, чтобы при следующей встрече с Ниной сказать: знаешь, джан, я побывал на выставке, и там…
Али Саргонович открыл дубовую дверь и очутился лицом к лицу с мускулистым молодым человеком.
– Ваш пригласительный билет?
– Нэ имею. Но хачу па-асматрет, – произнес Бабаев.
Мускулистый страж сунул руку под пиджак и напрягся.
– Мой нэ бандит, мой па-алковник, – со вздохом вымолвил Бабаев и показал свое удостоверение.
– Без пригласительного даже полковникам нельзя, – сообщил мускулистый, но руку вытащил.
– А так можна? – Бабаев протянул ему купюру. Страж уставился на нее с выражением хирурга, узревшего в животе больного свисток от чайника.
– Это что, папаша?
– Эта денги. Динар из Ирак.
– А почему не монгольские тугрики? – осклабился мускулистый. И добавил: – Цвет не тот. На капусту не похоже.
– Эта похоже? – Бабаев показал охраннику двадцать баксов.
– Самое то. Проходи! И не вздумай бузить!
Распахнув пиджак, мускулистый предъявил кобуру с «ТТ».
– Для дураков Аллах припас тупые мечи, – пробормотал Бабаев на арабском. О пистолете «ТТ» Али Саргонович был невысокого мнения.
Кивнув, он проследовал дальше и очутился среди кавалеров и дам, круживших по залам, увешанным крупноразмерными полотнами. Дамы были молоды и хороши собой или казались таковыми в макияже и туалетах от Версаччи, Кардена и Диора. Кавалеры носили более явные приметы возраста: среди этих шоуменов, бизнесменов и средней руки политиков одни были толстыми, другие – лысыми, а лица третьих намекали на близкую дружбу с зеленым змием. Публика явно состояла из любителей потусоваться; они фланировали туда-сюда в облаке ароматов от Коко Шанель, сбивались в группки, пересмеивались, что-то обсуждали, мужчины солидно кивали головами, женщины, восторженно ахая при встрече, целовали воздух у накрашенных щечек приятельниц. Компания журналистов отоваривалась у буфета коньяком и бутербродами, персоны в крепком подпитии бродили в поисках сортира, гламурные барышни щебетали и закатывали глазки, суетясь вокруг хмыря в заляпанном красками халате – должно быть, одного из живописцев, устроителей выставки. Но на картины никто не смотрел.
Кроме, разумеется, Бабаева. Не будучи наивным, он, тем не менее, полагал, что в картинной галерее нужно смотреть на стены с развешанными там полотнами, а не топтаться по паркету и не хлестать коньяк. К тому же изучение картин не мешало вникать в разговоры и собирать полезную информацию. Как всякий разведчик высокого класса, он владел искусством заниматься сразу двумя-тремя делами – в данном случае разглядывать одно, а слушать другое.
Перед ним красовались пейзажи и натюрморты Паленого. Их сюжетообразующим моментом была бутылка: бутылка в окружении селедочных голов, бутылка с ядовито-зелеными огурцами, с консервами, с парой стаканов, бутылка на фоне стиральной машины и плошек с чипсами. Бутылку художник выписал очень тщательно, а остальное тонуло в тенях или казалось слегка размазанным; несомненно, то был особый прием, концентрирующий внимание на главном предмете. В пейзажах тоже не обошлись без бутылок – из их горлышек произрастали ветви, усеянные вместо листье опять крохотными бутылочками.
За такое в прежние годы в Магадан ссылали, подумал Бабаев. В лучшем случае, на сто первый километр!
Он навострил уши – мимо проходили два интеллигента, похожие на критиков. Один, скользнув небрежным взглядом по бутылочной роще, сказал:
– Сплошная эклектика. Все вторично, все!
– Увы! Паленый – не Поленов, – согласился другой. – Да и Драпеко с этим Клинским те еще уроды, не говоря уж про Бля-Жигуля…
– Однако Папа Жо придет, – понизив голос, произнес первый. – Он…
Критики удалились, а Бабаев переместился к полотну художника Клинского. Оно называлось «Кто пойдет за Клинским?» и являло толпу голых молодых людей и барышень с унылыми физиономиями, окруживших огромную пивную бутылку – видимо, пустую. Глядя на эту бутыль, Али Саргонович пытался вспомнить, кто же такой Папа Жо, но ничего на ум не приходило. Модный певец? Знаменитый спортсмен? Тележурналист со скандальной репутацией?… Он терялся в догадках.
Из толпы донеслось:
– Сам будет…
Бабаев скользнул поближе к кружку девиц и дам. С бокалами шампанского они стояли под картиной «Черная дыра». Это и была дыра – дырка в полотне, заклеенная черной бумагой.
– Сам будет, – прошелестело снова.
– Неужели?
– Точно тебе говорю!
– Что ему тут делать?
– Он по всем тусовкам шастает. И потом… – тише, однако не шепотом, – Драпеко ведь гомик, а он с «голубенькими» в дружбе.
– И сам… сам тоже?…
– Ну что ты! Просто импотент. Не раз проверено.
– Тут и раза хватило бы…
Дамы захихикали. Сексапильная девица с длинным носиком и основательной челюстью покосилась на Бабаева да так и застыла, пожирая его взглядом. Он поспешил затеряться в толпе. Вслед ему понеслось:
– Ка-акой мужик! Чур, мой! Я первая глаз положила!
Бабаев скрылся в другом зале – в том, где функционировал буфет. Здесь, под картиной «Тусовка», выполненной в стиле «сюр» (розовые полоски, напоминавшие глистов, сине-зеленый фон и подпись «Бей-Жигулев»), болтали два журналиста – один совсем пьяный, другой подвыпивший.
– С-сегодня ч-что за день? – спрашивал труженик рюмки и пера, держась за стену.
– Четверг, – отвечал тот, что потрезвее.
– А п-почему?
– А потому, что вчера была пятница! Мы на вернисаже у Драпеко, идиот! Он из Детей Четверга!
Бабаев сделал вид, что изучает бумажку с ценой в углу картины. Цена кусалась. Чтобы ни говорили критики, Бей-Жигулев задешево не продавался.
Кто-то ущипнул Бабаева за локоть. Основательно так ущипнул пробило даже сквозь тужурку.
Он обернулся. Перед ним была девица – та сексапилка с длинноватым носиком. Вообще-то Али Саргонович считал, что девичий возраст кончается на двадцати годах, но в Москве на это смотрели иначе. Барышне, удостоившей его вниманием, было под тридцать, и этот факт просвечивал сквозь грим не спасали даже декольте, загар из солярия и накладные ресницы. Все это лишь подчеркивало, что перед ним не просто девица, а особа с изрядным опытом.
– Шарлотта Бронтеева, репортер, – представилась Лошадиная Челюсть. – А ты, брюнетик?
– Бабаэв, – буркнул Али Саргоновмч.
Шарлотта стрельнула глазками. Казалось, она ждала продолжения или, возможно, комплиментов, но черты Бабаева не дрогнули. Сейчас он походил на сфинкса – такой же невозмутимый, загадочный и абсолютно каменный.
– Не узнаешь меня, Бабаев? – сказала дева, призывно улыбнувшись. – Я – дрянная девчонка.
– Таких нэ знаю, – ответил Али Саргонович, обошел ее и направился к выходу. После знакомства с шедеврами Детей Четверга настроение у него упало, но хороший ужин мог его исправить.
Шарлотта, однако, не отставала от Бабаева ни на шаг и пыталась пробудить интерес к собственной персоне:
– Я очень дрянная девчонка!
Сухой кивок.
– Я алкоголичка!
Снова кивок.
– Я наркоманка!
Кивок.
– Еще я писательница. Бабаев, ты читал мои книги?
Молчаливое покачивание головой.
– Еще я снимаюсь в порнофильмах. Оральный секс, лесбийские игры и все такое… Но ты не беспокойся, брюнетик, я и с бабами могу, и с мужиками. Хоть с козлами и бульдогами… Разочарован не будешь.
– На тебя, бикеч, [11] даже верблюд не помочится, – сказал Али Саргонович – но, разумеется, на турецком.
Это было ошибкой. Услышав восточную речь, Шарлотта решила, что перед нею нефтяной магнат из Эмиратов и вцепилась в Бабаева обеими руками. Хватка как у краба, не отдерешь, подумал Бабаев и поволок девицу к выходу.
Но до дверей не добрался – толпа внезапно раздалась, и на пороге возник мужчина за пятьдесят, с отвислыми щеками и всклокоченной шевелюрой. Выглядел он слегка потасканным, однако волны энергии так и расходились от него, сотрясая воздух и вгоняя публику в испарину. Можно было ожидать, что он сейчас взорвется словно бомба, или превратится в смерч, или хотя бы кого-то укусит – последнее, судя по лихорадочному блеску зрачков, казалось самым вероятным. За этим типом двигалась свита, дюжина или больше персон, а рядом вышагивал упитанный человечек с бледно-голубыми навыкате глазками, жалкой кнопкой носа и срезанным подбородком. Размахивая руками, всклокоченный что-то толковал упитанному.
– Возможно, Россия станет зоной пассионарного толчка… долетело до Бабаева.
– Насчет толчка верно подмечено, – пробормотал кто-то за бабаевской спиной.
Он наклонился к Шарлотте, морщась от приторного запаха ее духов.
– Эта что за кулсум? [12]
– Бабаев, ты на каком свете живешь? – изумилась дрянная девчонка. – Это же Папа Жо! Наш Вованчик! Я с ним спала… то есть пыталась…
– А полное имя знаэшь?
– Жоров Владимир Маркович, лидер национал-либералов, сообщила Шарлотта. – Большой хохмач! Продажная шкура, импотент, но очень влиятельный.
Пожалуй, знакомство с этой бикеч полезно, решил Бабаев. Пусть алкоголичка и порнозвезда, зато неплохой источник информации! Впрочем, о Жорове он знал, хотя в директивах Центра прозвище его не сообщалась. Папа Жо являлся депутатом Госдумы, главой фракции НЛП и возможным клиентом Али Саргоновича.
– А кто другой? – спросил он. – Тот, бэзносая?
– Помукалов по кличке Мутантик. – Шарлотта усмехнулась. – Мой издатель-благодетель… С ним я тоже спала. Три таблетки виагры, и все у нас было тип-топ. Очень даже! Он немного шизофреник, на транквилизаторах сидит, а на этом фоне виагра…
Но Бабаев ее не слушал, а пристально глядел на Папу Жо. Тот, одобрительно кивая, прошелся мимо нескольких полотен, мимо портрета «Голый в шляпе», мимо пейзажа «Осенний свист», мимо картины Клинского, изображавшей одноименную бутылку пива, взлетающую, подобно ракете, в космос. Дальше висело гигантское полотно Бей-Жигулева «Заседание ЦК КПСС». Члены ЦК обозначались живописцем символически, кто бровями, кто лысиной или усами, кто фуражкой или золотыми звездами, и все эти знаки были как бы впечатаны в спинки кресел, а над главным сиденьем в виде трона парил ангельский нимб. Папа Жо остановился перед картиной и обвел ее горящими глазами. Его щеки налились кровью, волосы встали дыбом, и синие электрические искры сорвались с них, ударив в потолок. Он вскинул руки, стиснул кулаки и заорал:
– Коммунисты! Монстры, упыри, позор России! Терпеть не могу! Когда я прохожу мимо коммуниста, задерживаю дыхание – воняет мавзолейной гнилью! Шпана большевистская! Ворье, бандиты! Насосались крови народной и пустили страну в распыл! Просрали державу! Святую нашу миссию!.. Чтоб от Ледовитого океана до Индийского… от Тихого до Атлантического… От Аляски до Кубы…
Мужчина бешеного политического темперамента, подумал Али Саргонович. Но стрелять наверняка не умеет.
К лидеру НПЛ подскочила тощая дама, увешанная микрофонами и камерами, и зачирикала, мешая русский с английским и французским – брала у политика интервью.
– Что за жэрдь? – спросил Бабаев.
– Марсельезка, – пояснила Шарлотта и, сообразив, что Бабаев не понимает, добавила: – Марсельеза Пежо-Ренуар из Парижа, обозреватель «Матэн». С ней я тоже спала. И с Тойфелем спала, ее любовником.
С кем ты только не спала!.. – подумал Бабаев, вздохнул и решительно двинулся на улицу, а оттуда – в ресторан. Первый выход в свет его утомил, и к тому же он проголодался. Дрянная девчонка Шарлотта Бронтеева тащилась следом, жарко дышала в ухо, шептала, что у нее черный пояс по сексу, и обещала массу интимных радостей. Как источник ценной информации, ужин она заслужила. Бабаев записал ее телефоны и адрес, потом велел тащить шампанское, коньяк и виски, напоил Шарлотту в дым и отправил на такси в бессознательном состоянии.
Утром Кира Львовна, супруга Сосновского, напомнила ему:
– Яше позвони. Пусть займется Хорватией.
– Но зачем Яше?… – возразил Борис Иосифович. – У меня есть юридический отдел. Скажу им, и все сделают.
Кира Львовна пренебрежительно отмахнулась.
– Знаю я твоих юристов! Все будет не там, не то и не по той цене. Яше звони! Он хоть и гоблин, а свой человек.
Сосновский почесал в ухе и кивнул, не желая спорить с женой. Речь шла о покупке острова Трач или даже целого архипелага у адриатических берегов Хорватии, где-нибудь напротив Сплита. У Бориса Иосифовича уже имелся островок в Тихом океане, а еще четыре виллы в таких приятных местах, как Брайтон, Ницца, Флорида и Коста дель Соль под Малагой, но Кира Львовна предпочитала Хорватию, где понимали русский язык и относились к богатым россиянам с особым уважениям. Степень уважения была пропорциональна капиталу Сосновского, который приближался к двадцати шести миллиардам; это гарантировало улыбки и поклоны всех хорватов, общавшихся с его женой, с дочерью и внуками. Что касается более продвинутых держав, то их Кира Львовна не очень любила, утверждая, что смотрят там на нее как на чукчу из поселка Сусуман. Выражалась она еще крепче: дашь, мол, официанту сто евриков на чай, а этот французик кислую рожу корчит, словно ему дрек в бумажке протянули. В Хорватии за эти деньги можно было день прожить, тем более на собственном острове. Там за лишний доллар кланялись до земли.
Приехав в офис, Борис Иосифович звонить Яше не стал, велел связаться с ним третьему секретарю. Не та птица этот Яша, чтобы сам Сосновский с ним беседовал и поручения давал! Пропасть между ними была огромна, ибо таких людей, как Сосновский, на планете обитало сотни две, а всяких Яш насчитывались миллионы. К тому же Борис Иосифович был занят – в голове у него зрел гениальный план, некий гешефт, работа над которым требовала уединения и ничем не нарушаемого полета мысли. Он приказал, чтобы его не беспокоили, заперся в кабинете, закурил сигару и начал медленно кружить вокруг стола, обдумывая новую спекуляцию, взвешивая мощь и решимость своих партнеров и размышляя о политическом резонансе, каким всегда отзывается крупная финансовая афера.
Поделиться книгой: