Помоги проекту - поделись книгой:
– Пожалуйте к столу, – произнес Селянин, делая гостеприимные жесты. – Все готово… акт приемки, шампанское… ну и прочее, что бог послал… Отметим дело по русскому обычаю.
– Наш русски обычай очэн ха-арош, – с довольным вздохом заметил Бабаев. Несмотря на восточную внешность, он от России себя не отделял. Много в нем намешалось кровей, и хоть русской не было, зато была татарская. А ведь известно: русского поскреби, татарином запахнет.
Прихватив футляр с оружием, они направились к столу. Директор мигнул Дьяченко, тот разлил по рюмкам коньяк, а рыжая девица, стреляя глазками в Бабаева, придвинула к нему тарелку с копченой бастурмой. Чокнулись, выпили, закусили. Селянин побрызгал коньяком на пистолеты, сказал: «Пусть стреляется без промаха…» – после чего выпили по второй и расписались в актах. Сложив их аккуратной стопочкой, директор повернулся к Дьяченко:
– Дизайнерша куда запропастилась? Сбегай-ка, найди ее. Опять, наверное, художников своих песочит! А пора бы уже…
Он не договорил – открылась дверь, и вошла главный дизайнер ГТОЗ Нина Астахова. Не вошла, вплыла белым лебедем! Случайно ли, намеренно, была она в этот день чудо как хороша: фигура статная, лицо белое, глаза синие, чуть тронутые тенями, волосы цвета темного меда разметались по плечам. В свои тридцать пять она казалась юной девушкой, только какая девица могла сравниться с ней, с женщиной в расцвете красоты?…
И Бабаев, взглянув на нее, прошептал: «Гульбахар…» [3] – и замер, как громом пораженный.
Неловкая пауза была прервана директором, поднаторевшим в политике и общении с самыми разными людьми. Плеснув в фужер шампанского, он протянул его Астаховой и по-отечески улыбнулся.
– А вот и Ниночка, художник, красавица наша! Теперь в полном сборе комиссия! Знакомься, это Бабаев Али Саргонович из Москвы, главный приемщик. Полковник…
– В атставке, – с трудом выдавил Бабаев, не спуская с Нины глаз. Она тоже смотрела на него, и щеки женщины то бледнели, то наливались румянцем. На заводе было сотни четыре мужиков, и едва ли не все, кроме безнадежно пожилых, были влюблены в Астахову, но она слыла недотрогой и предпочтения никому не оказывала. Однако Бабаевым впечатлилась! Это было заметно не только по смене румянца и бледности, но и по глазам: они то метали синие молнии, то смотрели на Али Саргоновича с затаенной нежностью.
Директор подсунул Астаховой бумаги.
– Ты пей, пей, Нина… И вот здесь распишись…
Она пригубила шампанское и расписалась.
– Все, Юрий Петрович? Тогда я пойду.
– Нэт! – выкрикнул Бабаев. – Нэт! – И забормотал что-то неразборчивое, мешая персидские и арабские слова. Пищук с Селяниным с персидским и арабским не были знакомы и уловили только: джан… бишр… афсунгар… кумри… зарбану [4]… Но хоть не знали они этих слов, но догадались, что происходит нечто странное. Может быть, Али Саргонович, человек восточный, с пламенной кровью, был сражен наповал любовным недугом?…
Так было или не так, но он овладел своими чувствами. Прикоснулся к пистолету и спросил:
– Ты это дэлать, джан?
– И я в том числе, – ответила Нина Астахова дрогнувшим голосом.
– Мой… я… хотэт… это… – Бабаев замялся.
– Хотите посмотреть эскизы? – нашлась Нина. – Пожайлуста, покажу.
– Покажи, Ниночка, покажи, – распорядился директор. – И мастерские пусть Али Саргонович увидит, и наших искусников, которые трезвые. – Он озабоченно нахмурился и пояснил: – Чудные у нас умельцы, однако пьют. Не все, правда, но через одного. И мы тоже выпьем!
– Непременно, – поддержал его Пищук. – Заказ сдали, теперь самое сложное начинается – дележка премии. Трезвым за такое дело браться нельзя.
Застолье продолжалось, пока не опустели бутылки и блюда. Пищук, Селянин и Дьяченко захмелели, но Бабаев, хоть выпил больше – ему, как гостю, щедро подливали, – был ни в одном глазу. Он пожал руки мужчинам, улыбнулся рыженькой буфетчице и принял от директора папку с подписанными актами. Затем вышел и вслед за Ниной направился к лестнице. Поднимался чуть позади, любуясь украдкой ее стройными ножками.
Наверху был коридор меж двух стеклянных стен: слева – резчики по кости, справа – граверы по металлу. Потом слева – художники, а справа – участок обработки древесины. Потом что-то еще, то ли слева, то ли справа… Нина и Бабаев шли в молчании, не глядя по сторонам и лишь искоса посматривая друг на друга. Добрались до конца коридора и двери с табличкой «Главный дизайнер». Нина отворила дверь и сказала:
– Мой кабинет. Прошу вас, Али Саргонович.
Бабаев переступил порог, но что было в том кабинете, не заметил, хоть отличался профессиональной наблюдательностью. Видел он только синие нинины глаза.
Она плотно закрыла дверь и повернула ключ в замке. Прижалась спиною к двери, сложила руки на груди и уставилась на Бабаева. Пристально смотрела, долго, минут пять. Потом шагнула к нему, размахнулась и влепила оплеуху. Прищурилась, разглядывая алое пятно на щеке Али Саргоновича, и влепила вторую. Голова Бабаева мотнулась в одну сторону, потом – в другую. Нина не была субтильной особой и приложилась крепко.
И в третий раз ударила, ибо всякому известно, что бог троицу любит. Потом бросилась на грудь Бабаеву, обняла, прижалась и зарыдала, орошая слезами его новенький пиджак. Сквозь рыдания он расслышал:
– Негодяй ты, Али, негодяй… где же ты был пятнадцать лет?… где тебя носило, мерзавца?… я ведь все глаза по тебе выплакала… я думала, убили тебя, а все равно ждала… долго ждала… ты ведь что мне обеща-ал?… ты ка-акие слова говори-ил?… джан говорил, любимая, век с тобою не расста-анусь… золотая моя говорил… солнышко мое, ла-асточка… а сам исче-ез… на пятнадцать лет!.. на пятнадцать, чтоб тебе про-овалиться!..
Али Саргонович Нине плакать не мешал, только сопел виновато. Знал, что плачет она сейчас по минувшей своей юности, по первой сладкой любви, по времени, которое не возвращается, по счастью, что улыбалось ей, да обернулась та улыбка недоумением и горем. Ей тридцать пять, ему сорок восемь… Лучшая пора прошла! И не вернешь, не вернешь!..
Нина затихла в его объятиях, и он, путаясь в словах, тихо зашептал:
– Служба, джан… отправить меня… отправили… далэко, долго… так долго, что русский забыть… говорю как чэрез колода пень… Ты нэ сэрдис, зарбану… ты прощать бахлул [5] эсли можна…
В дверь постучали, и Нина быстро отпрянула от Бабаева.
– Нина Сергеевна, – раздался девичий голосок, – Пахомов опять с перерыва пьяный заявился. Чего делать-то?
– В шею его гони! – со злостью сказала Нина.
– Так не идет, паршивец!
– Ладно, я сейчас приду. – Шагнув к столу, Нина чиркнула что-то на клочке бумаги, шмыгнула носом, сунула записку Бабаеву. – Тут мой адрес. Вечером, Али, приходи. На работе ни поговорить, ни поплакать…
В дверь опять забарабанили.
– Нин Сергеевна, а Пахомов буянит!
– Ну я его! – Нина торопливо приводила лицо в порядок.
– Мой помочь? – спросил Бабаев.
– Сама разберусь. Твой идти вон, – ответила Нина и открыла дверь.
Вечером Али Саргонович явился с огромным букетов роз, с бутылкой вина, конфетами и закусками – еле дотащил все до скромной нининой квартирки. Устроились они на кухне, ели, пили, говорили – правда, больше говорила Нина, рассказывала, как закончила в Москве училище дизайна, как послали ее в Тулу на Четвертый оружейный, как бедствовала в начале девяностых, в голодное время инфляции, а сейчас, пожалуй, ничего живет, только одиноко. Еще говорила она о несчастливом своем замужестве и скором разводе, о том, как ездила в Москву, в известное ведомство, и пыталась дознаться про Бабаева – где он?… что с ним?… жив ли?… – и как ее посылали все, кому не лень. Говорила, плакала и глядела на Бабаева счастливыми глазами.
А потом и он разговорился, вспоминая полузабытую русскую речь, такую сладкую в устах Нины! Не все он мог ей поведать, а потому о своей работе рассказывал мало, ни слова не сказав, что был агентом и резидентом КГБ, затем резидентом ФСБ и главным советником в Ираке. Носило его и кидало по Северной Африке и Ближнему Востоку: Ливия, Египет, Турция, Сирия и, наконец, Ирак, где пробыл он долго в самых ответственных чинах, свел знакомство с большими людьми в Багдаде, а когда пришли американцы, перебрался в Тегеран. Оттуда его и выдернули в Москву для дальнейшего прохождения службы.
– Как для дальнейшего? – спросила Нина. – Ты же в отставке!
– Нэт. Новый заданий у меня, – промолвил Бабаев.
Они замолчали. Нина ждала от него каких-то важных слов, а Али Саргонович глядел в светлое ее лицо и думал, какие слова сказать, чтобы не поступиться служебными тайнами. Потом заговорил, стараясь объяснить, что поручили ему особую миссию, и, выполняя ее, не должен он ни друзей иметь, ни родичей, ни жены, ни возлюбленной. Все они – слабое звено, острый крючок; подцепят на него полковника Бабаева и поставят перед выбором: долг или любовь, дело или жизнь близкого. Нина слушала, кивала и становилась все печальнее. Потом спросила, долго ли будет длиться новое его задание. Год, ответил Бабаев, год или полтора, и на это время нужно хранить их отношения в тайне. Какие еще отношения?… – молвила Нина. Нет никаких отношений! Тут он поцеловал ей руку и зашептал, что вот увидел свою зарбану и понял, что жить без нее не может, что будет приезжать к ней из Москвы, что хватит пятнадцати лет разлуки – теперь он ее не оставит, что встреча их – кисмет, судьба! Нина вздохнула, погладила его волосы и сказала: седеть ты начал, милый… Зато ума побольше, откликнулся Бабаев.
Потом они стояли у окна, глядели, как угасает день, как падают на город сумерки и вспыхивают в поднебесье звезды. Звезды были не такими яркими, как в аравийской пустыне; здесь струился от них ласковый свет, и небо, со всеми его светилами, отражалось в нининых глазах. Теплый ветер залетел в раскрытое окно, растрепал ее волосы. Где-то вдали ударили колокола, и малиновый звон поплыл над городской окраиной.
– Обними меня, – сказала Нина.
Он прижал ее к себе, вдохнул ее запах, коснулся губами ресниц. Пятнадцать лет! Были они или не были? Годы катились вспять, как арба по пыльной дороге…
Счастливая ночь выдалась у Бабаева и Нины. Счастливая, ибо не ведали они грядущего и ничего не знали о людях, чьи судьбы сплетутся с их судьбой – да так тесно, что только смерть разрубит этот хитроумный узел. Смерти под силу любые узлы – ведь она, как говорят на Востоке, великая Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, воздающая каждому по делам его.
Спали Бабаев и Нина под пологом весенней ночи, и спали пятеро мужчин, назначенных им в тайные спутники, но еще не ведавших об этом. Кто их назначил? Рок? Судьба? Магические чары? Божество, играющее человеческими жизнями?… В иные времена так, возможно, и сочли бы, но в прагматический век теплых клозетов, кока-колы и виагры привыкли ссылаться на политическую ситуацию, финансовые интересы, распоряжения вышестоящих и обстоятельства неодолимой силы. Их следствием является то или это, одно или другое, и всякий результат понятен и объясним без мистики, без помощи неясных слов, обозначающих судьбу и Бога.
Однако нет следствий без причин, а причины, сингулярные точки в цепи событий, возникают внезапно, вдруг, самым загадочным образом. Вот агент Дабир отозван на родину… вот его рука коснулась пистолета… вот он встретил женщину своей мечты… Все вдруг, и все определяет поворот судьбы. Бесспорно, особые события! Но где меж них первопричина? Где точка прорастания грядущего? Возможно, здесь ее нет вообще, а тайна первичного импульса зарыта глубже и связана не с Ниной и Бабаевым, а с другими людьми, что спят сейчас в своих постелях? С их замыслами, их амбициями, их понятиями о добре и зле?…
Денис Ильич Полуда, принц алюминия, герцог никеля и меди, барон полиметаллов, почивал в своей усадьбе в Пущино. Спал спокойно, так как помнил даже во сне, что все вокруг принадлежит ему – на много, много километров.
Желтый Владимир Аронович, магнат масс-медиа, ночевал у восходящей эстрадной звезды. В эту ночь, утомленный звездными ласками, он забылся тяжелым сном. Звезде не исполнилось двадцати, а Желтый разменял седьмой десяток.
Пережогин, как и Полуда, спал один. Спал в апартаментах на вершине билдинга в тридцать этажей, штаб-квартиры корпорации РНК. В его пентхаузе не было ни женщин, ни мужчин; охрана дежурила на крыше и в нижних этажах. Пережогин, нефтяной король, не доверял никому.
Петр Аркадьевич Семиряга дремал впол-глаза, вдыхая тонкий аромат лежавшей рядом женщины. Она была одной из постоянных любовниц, сменявшихся в его «охотничьем домике» по строгому графику, с точностью часового механизма. Петр Аркадьевич находился в зрелом возрасте, и сил ему хватало на жену, на трех дам сердца и на случайные связи. Сил хватало, не говоря уж о деньгах! Семиряга владел ста двадцатью двумя банками, фондами, страховыми компаниями, сетью ломбардов, несколькими крупными универмагами и гостиницами. Его считали крупнейшим финансистом на постсоветском пространстве.
Сосновский Борис Иосифович, примерный семьянин, олигарх и доктор философских наук, мирно похрапывал в своей московской квартире. Храп, солидные годы и потеря интереса к женщинам уложили его в одинокую кровать, но его собственная спальня и спальня супруги оставались смежными. Сосновский прожил с женой тридцать восемь лет и не изменил ей ни раза; вместе они проделали долгий путь от нищих аспирантов до богатейших из российских нуворишей. Термин «нувориш», «nouveau riche» [6] на французском, обозначает человека, разбогатевшего на спекуляциях, чему Сосновский соответствовал на сто процентов – по сути своей и призванию он был спекулянтом. Но гениальным.
Выписка из личного дела полковника Али Саргоновича Бабаева
(Это личное дело в архиве Министерства обороны – фальшивка)
Полковник Али Саргонович Бабаев на протяжении последних пятнадцати лет (с 200… года) служил в различных частях и гарнизонах Дальневосточного военного округа (десантный полк, морская пехота, батальон ПВО), а также был временно прикомандирован к подразделениям, несущим охрану государственной границы. За указанный выше срок он неоднократно повышался в воинском звании (от капитана до полковника) и в должности. Награжден орденом «Красная звезда» (за выслугу лет) и рядом медалей; имеет три благодарности командующего округом.
На всех занимаемых должностях А.С.Бабаев демонстрировал качества ответственного офицера, хорошо подготовленного в профессиональном отношении. Исполнителен, вежлив, точен, имеет превосходные физические данные. Легко сходится с людьми, быстро устанавливает контакт с подчиненными, но к панибратству не склонен и требований к подчиненным не снижает. Способен командовать подразделением от батальона до полка. Владеет многими видами оружия: личным стрелковым – в совершенстве; установки «Птурс», «Град» и т. д. – опытный оператор-наводчик; водит катер, вертолет, легкий танк, артиллерийский тягач; инструктор по рукопашному бою.
Проявляет интерес к чтению и театральному искусству. Кроме русского свободно говорит на татарском, армянском и некоторых других языках.
Не женат. Родители умерли. Братьев и сестер не имеет.
Глава 2, в которой Бабаев приобщается к интеллектуальной жизни столицы
Путь доблестного мужа – странствия и битвы. Когда кончается то и другое, муж занимает место в курултае.
На следующий день, к вечеру, Бабаев вернулся домой. Квартиру ему определили на московской окраине, в Выхино, на Ташкентской улице, но она являлась временным пристанищем – до той поры, пока не завершится его легализация. Прилетев в Москву неделю назад и вселившись в пятиэтажку на Ташкентской, Али Саргонович даже не стал распаковывать свои сундуки и чемоданы – казенная обстановка нового жилья его вполне устраивала. Багаж он сложил в меньшей из двух комнат, а большая служила ему спальней и рабочим кабинетом. Здесь разместились диван, стенка курской мебельной фабрики, телевизор и стол с компьютером. У компьютера он и сидел большую часть дня, знакомясь с различными материалами. Были среди них обзоры по делам экономическим – не мелким, а тем, что двигали шестерни политики, были досье на множество персон, с которыми предвиделись контакты, были директивы Центра, уточнявшие его задачу и круг назначенных к решению проблем. Эта работа являлась для Бабаева знакомой; он обладал аналитическим талантом, любил распутывать паутину интриг и ловить карасей в мутной водице. В Багдаде, при дворе Хусейна, без этого было не обойтись, там всякий чих имел значение: чихнут, мигнут, и покатятся головы. Тонкое дело восток! – думал Бабаев. Но Москва еще тоньше, ибо здесь не откровенная тирания, а вроде бы демократия. Демократию Али Саргонович считал хитрым западным изобретением, не очень подходящим для России.
За Россию душа у него болела, хоть не был он русским и лет до семи, до школы, на русском языке почти не говорил. Родился Бабаев в Ереване, и в жилах его смешались всякие крови: по четверти ассирийской и армянской, татарской и аварской. Именем он был обязан мусульманке матери, а отчеством – деду, христианину и ереванскому сапожнику, который очень гордился своим ассирийским происхождением. Отец Бабаева хоть и являлся полукровкой и членом КПСС, тоже дорожил древними генами, не зная или не желая знать, что ассирийский царь Саргон был деспотом и угнетателем трудящихся Ниневии и сопредельных территорий. Отец, человек способный, дослужился до третьего секретаря горкома и смог отправить сына пусть не в Москву, так в Ленинград. Юный Али учился на Восточном факультете и, владея с детства несколькими языками, добавил к ним арабский и фарси. Затем последовали практика в Тегеране и Каире, работа в посольствах и вербовка в КГБ. К тридцати годам Бабаев был уже майором, имел за плечами ряд успешных дел и был переведен в Москву, в академию внешней разведки. Закончил ее с отличием, встретил Нину, влюбился, однако согласно присяге жениться не мог – а о том, чтобы поехать с молодой женой в аравийские пустыни, не было и речи. Оперативный агент – не стукач-сероглазик в посольстве, сердечная привязанность не для него, жизнь агента беспокойна и чревата массой неприятностей. Случалось, что Бабаев еле ноги уносил, скитался в горах и песках, и лучшим другом был ему ишак или верблюд; случалось, преображался в дервиша или феллаха, в муллу и даже в евнуха; случалось, сидел в нужнике, в зловонных нечистотах, подстерегая персону, назначенную к ликвидации. Время, правда, шло, и стал он из агента резидентом, из майора – полковником, однако с должностями и чинами пришла ответственность: теперь не только награды сыпались из Москвы, не только ордена и поздравления, но окрики и разносы. Побили израильтяне арабов, а кто виноват?… Бабаев, разумеется! Сбежал в Эмираты сотрудник посольства – опять же втык Бабаеву: потеря бдительности, резидент! Украли гулящую барышню, что отдыхала в Анталье, – чей недогляд?… Само собой, Бабаева! А как случилась «Буря в пустыне», тут уж он огреб на всю катушку, чуть в лейтенанта не разжаловали!
Впрочем, последние годы прошли спокойнее: был Бабаев главным военным советником в Ираке, но, конечно, не в посольстве, а у местного халифа. Халиф Хусейн и вся его родня отличались редкой кровожадностью, резали своих без счета и канючили что-нибудь такое, чтобы Иран в распыл пустить и присосаться к нефти у Персидского залива. Лучше всего водородную бомбу с ракетой «Сатана», но если с бомбой не проходит, тогда хотя бы штамм чумы или сибирской язвы… Опасные желания! Тут приходилось маневрировать, чтобы остался Багдад в сфере российской политики, но без вирусов, ракет и бомб. Али Саргонович даже вздохнул с облегчением, когда пришли американцы – тем более, что сей аншлюс в вину ему не поставили. Месяц он сидел на конспиративной квартире в Багдаде, ждал инструкций относительно Хуссейна – вдруг прикажут отыскать и вывезти в Москву. Не приказали, отступились от злодея… Перекрестился он обеими руками, законсервировал местных агентов до лучших времен и перешел иранскую границу. А там и вызов домой подоспел – правда, не на отдых.
Ну, ничего, ничего! – думал Бабаев то на арабском, то на персидском. Пусть не на отдых, зато Нину-джан нашел! А работа… что работа?… работа когда-нибудь кончится… Нам бы только день простоять да ночь продержаться…
Он не сомневался, что справится с новым заданием, сколь бы странным и непривычным оно ни казалось на первый взгляд. Всякий хороший разведчик – политик, тут он фору даст любому клоуну из Думы, любому генералу, шоумену, бывшему секретарю ЦК и даже строителю пирамид. Для Бабаева Дума была чем-то наподобие оранжереи, где выращивались цветы самомнения и нетерпимости. В ней разве что стенка на стенку не ходили, но все другие непарламенские методы применялись без стеснения: могли облить нарзаном, устроить мордобой и оттаскать за волосы даму-оппонента. Народ глядел на эти фортеля с усмешкой и пиетета к Думе не испытывал; то был позор России, несовместимый с древней ее культурой и героической историей. Драки и коррупционные скандалы сменялись в Думе пустопорожней болтовней, а в Чечне тем временем резали пальцы детишкам, дабы побудить их родителей к щедрости, в Москве гремели взрывы, рушились всюду ветхие дома, люди травились поддельными лекарствами, и море суррогатной водки грозило захлестнуть страну.
Чтоб им мокрым джариром [7] удавиться! – со злостью думал Али Саргонович, сидя у компьютера и всматриваясь в лица будущих своих коллег. Кто не хадидж, тот чуян, кто не чуян, тот буджайр разжиревший! [8] От этих людей нужно было решительно дистанцироваться, что на жаргоне КГБ и ФСБ означало физическую ликвидацию. Бабаев уже чувствовал в руке тяжесть пистолета, он был уверен в своих силах, он знал, что справится с любым из этих клоунов. Попасть бы только в этот цирк, на тесную арену власти… Как произойдет внедрение, он мог лишь догадываться, ибо в такие нюансы его не посвящали. Но опыт подсказывал, что всякую крупную операцию сопровождают акты поддержки, особенно в начальной фазе. Это придает ей нужную динамику, чтобы процесс не тормозился, а нарастал с каждым часом и днем. Пока произошло немногое: вызвали его в Москву, снабдили информацией, а в Туле, на Четвертом оружейном, запущен в серию ПД-1… Но не сегоднязавтра дело сдвинется, события помчатся, цепляясь друг за друга, и он окажется в стремительном потоке перемен. Куда принесет его течение? Выбросит на камни, захлестнет водой или позволит доплыть до берега?
Бабаев оторвался от компьютера, встал и начал мерить комнату шагами. Дверь – окно, окно – дверь, между ними с одной стороны – курская стенка, а с другой – диван… Комната была не очень большой и абсолютно безликой; конспиративная дыра, где фээсбэшники званием не выше капитана встречались со всякой шушерой, с осведомителями, филерами и стукачами. Серые обои, серый линолеум на полу, серая обивка дивана, пыльная люстра, а за диваном, у самой двери – зеркало в дешевой раме… Убожество! Впрочем, это не волновало Али Саргоновича. Он размышлял о том, почему его отозвали в Москву, именно его, а, предположим, не резидента ФСБ из Аргентины. В Аргентине сидел Лопес Кузьмич Петров-Ибарурри по кличке Матадор, большой искусник политического закулисья, Бабаеву ни в чем не уступавший. Да и в Нью-Йорке, в Англии и прочих европейских странах, не говоря уж о Кубе или Корее, нашлись бы компетентные специалисты. Почему же выбрали полковника Бабаева? Бесспорно, у него имелся нужный опыт, но разве он – единственный? Есть, есть коллеги столь же подготовленные, эрудированные, изворотливые и к тому же не позабывшие русский язык! Он превосходно владел оружием, но это не являлось редкостью – в секретном ведомстве стрелков, отстрельщиков, забойщиков хоть пруд пруди. Награды? Романтическое прошлое? Хороший козырь для депутата, но среди вышедших в тираж чинов из внешней разведки нашлись бы персоны посолиднее, люди-легенды, служившие по двадцать лет в МИ-5 и ЦРУ… Совокупность всех упомянутых факторов?… Возможно, возможно… Но было что-то еще. Что-то, определившее выбор. Что?
Али Саргонович остановился перед зеркалом, заглянул в него и вдруг прищелкнул языком. Потом хлопнул себя по коленям и расхохотался.
– Вот оно! Мой… я… такой колоритный фигура!.. Фото… как на русски?… фотогеничный, да! Бейбарс, бургут! [9] А депутата должен быть фотогеничный! Очэн важна! – Он подбоченился, прищурил глаз, вытянул руку с воображаемым пистолетом и сказал: – Пиф-паф! Прывет чуян от колоритный Бабаев!
Ему захотелось пройтись. Он облачился в синюю габардиновую тужурку и вышел из дома.
Добравшись до станции метро «Белорусская», Бабаев заглянул на вокзал и тут же очутился в объятиях блюстителей порядка. Его тормознули два мента: упитанный прапорщик и тощий сержант с мрачной, украшенной пунцовым носом физиономией.
– Откуда, куда, зачем? – поинтересовался прапор, играя дубинкой.
– Из Выхи-ино, – сообщил Бабаев. – В цэнтр. Гулаю.
– А зачем ты гулаэшь? – передразнил сержант. – Чего тебе тут надо, шашлык?
– Погладэть, – чистосердечно признался Али Саргонович. Давно нэ был.
– Не был, и не надо. Вали обратно, кавказская рожа, – сказал прапор, уперев в живот Бабаева дубинку.
Али Саргоновичу захотелось выругаться, но отечественный лексикон он подзабыл, и в голову лезла сплошь персидско-арабская нецензурщина вроде шармута-хаволь. [10] Наконец что-то мелькнуло в памяти, и он, ухватившись за дубинку, рявкнул:
– Ты, шмуровоз! Как стоять прэд па-алковник? Смиррна!
Толстый прапор непроизвольно дернулся, но сержант был невозмутим.
– Па-алковник, говоришь? – протянул он. – А ну как документики проверим!
Проверили, козырнули и удалились с хмурыми рожами. Документы у Бабаева были железные, с тремя печатями, одна другой солиднее.
– Эта что ж тваритса? – пробормотал Бабаев. – Эта… как его?… произвол! Чистый безо-образий!
Он направился к выходу на площадь, но до дверей не дошел – на этот раз его поймали жрицы любви.
– Хочешь отдохнуть с девушкой, капитан? – спросила дебелая красотка, обволакивая Бабаева душным облаком поддельной «шанели».
– Я, ханум, не капитан, я полковник, – отозвался Али Саргонович.
Но произнес он это на фарси, так что девица ничего не поняла. Вероятно, ей почудилось, что клиент уже дозрел. Вцепившись в локоть Бабаева, она оскалила в улыбке частокол золотых зубов и промурлыкала:
– Угости барышню папироской, морячок!
Синяя тужурка Бабаева, похожая на морской китель, ввела путану в заблуждение. Стряхнув ее руку, Бабаев прошипел:
– Нэ куру, ханум. Иди свой дорога!
Поделиться книгой: