In vinas veritas

Я не преминул согласиться, тем более что в новой обувке я снова чувствовал себя ходоком на длинные дистанции.

17

Аквалангисты были у своего сарайчика. Теперь их стало человек на пять больше, и все они друг за другом прыгали с пирса в море ногами вперед. На мой взгляд, странное развлечение.

Мы постояли поблизости для вежливости, провожая взглядами каждого сиганувшего с берега, потом подошли поближе. Как отвлечь парней от столь увлекательного занятия, я понятия не имел. Но на помощь нам пришел самый вежливый из подводников: он на негнущихся ногах сделал нам навстречу пару шагов, задрал маску и поинтересовался:

— Чем могу быть полезен для Вас?

Это был высокий широкоплечий мужчина чуть постарше нас. Пшеничного цвета волосы чуть выбивались из-под тесной резиновой шапочки. Смотрел он вполне доброжелательно, поэтому старпом в двух словах изложил ему суть нашей просьбы.

— Парни, а, может, я и сам на что сгожусь? Это прикольно поплавать по затонувшему судну. Если Вы не возражаете, я сейчас у старшего отпрошусь на часок. Так, говорите, Вам только люк открыть?

— Да, да, — хором закивали мы головами. А про себя я с облегчением вздохнул, что не придется лезть самому в такую мокрую и холодную воду.

Через полчаса аварийный выход стал доступным для проникновения внутрь любому, кто пожелает. А осуществивший этот подвиг шотландец Алекс Скотт с ластами под мышкой восхищался буйством стихии, превратившей некогда крепкое судно в гору покореженного металлолома.

Действительно, зрелище было удручающим: многотонные крышки трюмов были закатаны в трубочку, кнехты валялись на палубе, как поверженные пешки на шахматной доске, с выдранными креплениями, кормовой кран продолжал стоять, но под неестественным углом, вмятины по фасаду надстройки. Поневоле приходили в голову мысли о ничтожности человека и могуществе океана.

Я спросил Алекса:

— Вы, наверно, дайверы. Или спасатели?

Он заулыбался и ответил:

— Почти.

— А точнее? — попытался уточнить Саша.

— Специальная служба, — серьезно произнес шотландец и поспешил откланяться. Побежал нырять в воду.

— Скотина, — кивнул на его затянутую в резину спину старпом.

— Почему это? — даже опешил я. — Бесплатно сплавал для нас. А мы ему даже блок сигарет позабыли предложить.

— Просто имя такое созвучное. Он ведь Алекс Скотт — скотина, по-нашему, по-буржуински. Ладно, время для контроля нашего золото — валютного запаса. Полезли!

Мы легко спустились по трапу аварийного выхода до коридора, где помимо помещения гирокомпаса находилась небольшая каютка, опечатанная в закрытом положении судовой печатью. За коридором спускались прямо в воду ступени лестницы. Я поежился:

— Как в «Пиратах 20 века».

— Точно. Однако приступим! — произнес Саша и достал из кармана связку ключей.

Дверь раскрылась, но ничего толком разглядеть не удавалось.

— Темно, как у негра, — резюмировал он.

— Понял, понял, сейчас слазаю за фонарем, — сказал я и умчался в поисках света. Отсутствовал я крайне недолго, во всяком случае, луч из карманного прожектора высветил старпома в той же позе, что и была при моем уходе.

— Ты сгонял прямо со световой скоростью, — ухмыльнулся он и начал перечислять наши активы:

— Сигареты. Конечно, «ЛМ». Две коробки. Не густо. Неужели некурящий экипаж? А вот с алкоголем полный порядок. Коньяк в канистрах. Пять штук — не хило. Виски разнообразные — девять литров. Баккарди — три. Досадно. Водка — двенадцать, единого абсолютовского стандарта. Вино в кирпичах — бессчетно. Ага, а вот это у нас парочка ликеров. И только один ящик пива. Странно! Будем перетаскивать в пустеющие каюты. Лишь бы кто ненароком не обнаружил, как мы тут перемещаемся.

Операция прошла удачно. Теперь можно было и окунуться в работу.

18

В далекой Канаде Брайан, который Адамс, нацедил себе в бокал кампари, воткнул на стакан обсыпанный сахаром лимон и отправился в ванную комнату. Пусть на сегодняшний день все считают, что с алкоголем у него полностью завязано, но стаканчик хорошего горячительного напитка еще никому не портил настроения. И пока никто не видит, можно позволить насладиться столь плебейской смесью: кампари с лимоном.

Позади трудная неделя, впереди не менее напряженный уикенд. Поступило приглашение выступить в Лондоне в живом концерте, посвященном «Золотому юбилею» королевы, честь, конечно, большая. Расслабиться по большому счету и некогда, разве что на несколько минут в ванне с бокалом в руке. Что Брайан с удовольствием и проделал: залез в горячую воду и начал потягивать алкоголь, заедая кислым фруктом. Просто кайф! В голове начали рождаться мотивы, мотивчики и просто отдельные ноты. Вот он, краткий миг уединения, наслаждаться которым можно в полной мере лишь тогда, когда круглые сутки представляешь собой реального «паблик — мена».

В это же время, проплатив за достоверную информацию о нынешнем местоположении звезды, на крыше соседнего дома разворачивал маленькую рамку, с которой нынешние лозаходцы ищут воду, в сторону предполагаемых апартаментов Адамса небольшой человек. Он ловко не вылезал из тени, легко и непринужденно избегая освещенных участков. Наконец, зафиксировав рамку на штативе, подключил к ладоням и лбу подобие датчиков для снятия кардиограммы сердца. Сел, легко придав ногам позу лотоса. Провода от датчиков и рамки терялись внутри легкого походного рюкзачка, лежавшего поодаль. Человек замер, проделал интенсивную дыхательную гимнастику, выставил руки по сторонам от направленного на соседний дом металлического каркаса ладонями от себя и перестал дышать.

Спустя минуту с крыши особняка, где предавался релаксации Брайан Адамс, упали сначала в обморок, а потом на землю две унылые канадские вороны. Им стало нехорошо. Потом, схватившись лапами за сердце, скатился по черепице удивленный упитанный кот, следуя инстинктам на беду оказавшись у каминной трубы.

Певец уже собирался вылезать из воды, как в душе возникло смутное чувство тревоги. Ему нужно было срочно сделать что-то. Пришлось подчиниться внезапному порыву и садануть рукой несильно, но резко по краю шикарной ванны. Боль ворвалась в тело, избавив от неясных треволнений. Пришло даже облегчение одновременно с осознанием того, что правая рука, по всей видимости, безвозвратно сломана. Вот ботва, только тяпнул слегка — и привет, гипс. Ладно, со всеми этими делами можно будет потом разобраться, вот только журналисты, гаденыши, обязательно выдвинут версию, что выпимши ударил рукой об умывальник.

Врач, прибывший резво, как барракуда к утопающему пингвину, констатировал «старушечий» перелом. Бабушки частенько ломают лучевые кости. Однако, две — три недели — и можно снова грузить руку гитарой, бутылкой, да хоть чем.

Брайан только покривился: королеве это не объяснить, не поймет и свой юбилей не перенесет на более поздний срок. Придется попрактиковаться и играть в гипсе. А, что — хорошая идея, даже некоторый шарм придает артисту. Он совсем успокоился и позволил себе перед сном еще пару-тройку стаканчиков под лимон, чтоб унять неясную боль.

Невысокий человек тем временем уже продолжал спокойно дышать и находился на приличном расстоянии от этого района. У него была теневая встреча.

— Молодец, ученик. Достойно справился, — похвалил его дядя, который уже успел смыть с костюма грязь святой земли Стоунхенджа.

— Рад Вам служить.

— Не спросишь, зачем это надо? — вяло поинтересовался он.

— Готов выполнять любые Ваши поручения, — склонив голову, ответил ученик.

— Просто легкая демонстрация силы. Ничего боле. Ладно, ступай. Я тебя вызову. Очень скоро, — сказал властный человек и чуть махнул рукой. Его собеседник моментально развернулся и заспешил прочь, не забывая выбирать самые затененные участки улицы.

19

За всеми хлопотами незаметно пришло время обеда, к которому мы оказались совершенно не готовы. По условиям контракта нам предоставляли завтрак и ужин, все остальные приемы пищи ложились целиком на нашу возможность свободно охотиться. Идти в ресторан или кафе и потратить на еду кровные деньги — подвиг, на который отважится не каждый моряк. Поэтому мы решили пройтись по реальным закромам нашего судна. В принципе, мы не ошиблись, когда заглянули в провизионки. Вода туда не добралась, а продуктов было в изобилии. Правда, по большей части, они были испорчены, потому как холодильные камеры бездействовали уже довольно давно. Но, тем не менее, из нескольких мешков картошки удалось набрать вполне пригодных для дальнейшей обработки клубней. К этому добавилось и энное количество литров растительного масла, и залежи упаковок макарон, и всевозможные специи, и килограммы злых кубиков «Магги», и нетронутые банки с кофе, и даже чуть заплесневелый хлеб в целлофановых пакетах. А когда я приспособил под примус маленькую газовую горелку со сменными баллонами, то в нас окрепла уверенность, что мы здесь с голоду не умрем.

В самый разгар нашего умиления жареной картошкой, внезапно зашел лысый агент. Выглядел он в нелепом дождевике совершенно жалко, встреча с полуутонувшим судном явно его тяготила. Он принес приглашение на встречу утром с тем старикашкой с фотографий, что висели в изобилии в их офисе. Тот должен был провести краткий инструктаж, как себя вести в цивилизованной стране, какие здесь обычаи и нравы. И уже на прощанье заявил, что утром мы переезжаем из наших шикарных апартаментов в более дешевые нумера, причем, тоже на пару ночей, пока не освободятся два номера, отведенных нам под постоянное жилье в Фалмуте.

Нельзя сказать, что мы обрадовались, но решили закончить с сегодняшним рабочим днем и пойти нежиться в гостиничную роскошь.

Время за просмотром футбола, принятием ванны с джакузи, ленивым смакованием даров от самолетной компании, кофе со сливками прошло незаметно. Близился ужин. Идти куда-то было, конечно, влом, но когда еще выпадет возможность попитаться в многозвездочном отеле?

Мы по указателям легко добрались до ресторана, толкнули высокие стеклянные двери и энергично вошли внутрь. Так же быстро мы чуть не вышли обратно: за столами сидела публика в костюмах при галстуках, декольтированных платьях с блестящими украшениями, вокруг сновали официанты в ливреях и париках. От панического бегства нас избавил утренний знакомец, принесший завтрак в номер. Он вцепился в наши руки:

— Садитесь, господа, не стесняйтесь.

Мы, влекомые им, прошли и расположились за столиком у самого окна. Наша, свободного покроя, одежда не могла не обращать на себя некоторого внимания. Я прямо чувствовал на себе тяжелые осуждающие взгляды чопорных стариков.

— Что это они все так вырядились? — поинтересовался Саша.

— А пес их знает! Может, праздник какой, или юбилей?

В это время в зал вошла, вернее, вплыла элегантная дама в шикарном ярко красном вечернем платье. Ее иссиня-черные волосы в такт ходьбе колыхались где-то в районе пояса, губы выделялись на лице тоном, гармонировавшим с ее гардеробом. Она, изредка вежливо кивая по сторонам, прошла и расположилась за роялем, которого мы сразу и не заметили.

— Куда это нас заманил мерзкий карлик? — сквозь зубы прошептал старпом.

Действительно, чувствовали мы себя здесь неловко, как будто на чужом празднике в виде непрошеных гостей.

Дама негромко, но решительно заиграла полонез Огинского, все зашевелились и начали делать заказы. Я доверил это дело Саше, сам отвернувшись в сторону далекого неспокойного моря. Как хорошо, что сейчас я на берегу, подумал я и вспомнил, как однажды посещал больницу в Токио.

Тогда, милостью господ штурманов, не давших мне антиожоговую мазь, я жестоко страдал: получил паровые ожоги обоих рук, которые не заживали долго, нарывали и очень болели. Когда терпеть стало невмоготу, я предъявил во время ужина свои конечности для обзора капитану. Аппетит у него, конечно, испортился. Результат не заставил себя ждать — через пару дней в Японии с раннего утра за мной заехал полуагент — полумедик. Оказывать помощь на месте, на что настаивала судовая администрация, он решительно отказался и повез меня сквозь просыпающийся Токио в госпиталь. Путь оказался неблизким, но мы говорили о всякой всячине всю дорогу, поэтому боль в руках не делала поездку мучительно-бесконечной.

Меня поразило то, что пришлось ждать приема врача больше часа, ожидая свою очередь. Я сидел в огромном фойе, а вокруг неторопливо передвигались пожилые японцы. Большая часть из них была возраста ветеранов Второй мировой войны. В каждом сморщенном старике мне чудился выживший камикадзе квантункской армии, в каждой старушке — гейша на пенсии. Из европейцев я был один. Да что там, не было ни одного негра или ирано-иракского беженца. На меня ненавязчиво обращали внимание, как на большое белое чудо-юдо.

Постоянно играла музыка. Позднее я увидел ее источник — рояль, на котором клавиши волшебным образом сами по себе нажимались. Репертуар я выучил за десять минут. Такова была периодичность плавного наигрыша композиции «Спи, моя радость, усни». Наверно, такая оптимистичная мелодия настраивала пациентов на оптимистичный лад, внушая мысль о бренности бытия и радости покоя, вечного покоя.

Когда по местной громкой трансляции назвали мое имя, добавив к нему приставку «сан», я поплелся вслед за медсестрой, которая усадила меня на диван в коридорчике, отделенном от общественного зала ожидания короткими шторами. Их длина была такой, что я мог видеть только ноги сидевших в креслах людей. Ожидать приема мне пришлось еще минут двадцать. От нечего делать сосчитал все ноги, какие были в зоне обозрения. Получилось нечетное число. Я пересчитал еще раз — то же самое. Выходит, за занавеской сидел то ли трехногий мутант, то ли одноногий инвалид. После скрупулезного анализа обуви пришел к выводу, что одно копыто в кеде не имеет пару. Я со всем вниманием стал осматривать его: нога пятидесятого размера, отстукивающая такт, руки на подлокотниках кресла, клетчатая рубашка. Я уже стал отводить взгляд, как, вдруг, после очередного объявления, появилась из ниоткуда другая нога, человек встал и ушел. Интересно, где же он прятал свою конечность, за голову, что ли, забрасывал?

Додумать не успел, потому как, наконец, вызвали меня. Спасибо миловидному японскому врачу женского пола. Хоть она и ни бельмеса не знала по-английски, но вовремя давала мне нашатырь, когда я, уставая от зачистки моих ран с помощью блестящих скребочков, готовился завалиться в обморок. Наверно, они просто забыли об обезболивающем. Я-то вспомнил, но японский язык всегда был для меня чужд, поэтому пришлось обливаться крупным потом и терпеть.

Наверно, выглядел я на выходе из госпиталя не очень жизнерадостным, потому что мой гид стремглав ускакал в близлежайший магазин и вернулся оттуда с бутылкой ледяного сока. Мог бы, конечно, сакэ прихватить какое-нибудь.

Репертуар элегантной пианистки был разнообразным. Солидные дедки сметали с тарелок еду, флегматично орудуя вилками и ножами. Саша нам заказал рыбу в кляре, чему я порадовался, потому как старался не очень обременять желудок мясом. Наш маленький горбатый официант заставил весь стол разнообразными тарелками. Даже лимон лежал на отдельном блюдечке, пронзенный трезубой вилкой и со специальным кривым блестящим ножичком. О цене всего этого лучше было не задумываться. Но когда, расположив все блюда в гармонии, он начал предлагать отведать их вина, Саша, не выдержав, спросил:

— Нужно ли нам будет за это рассчитываться наличностью?

Карлик рассмеялся скрипучим смехом:

— Если Вы желаете, то можно и так. Но, вообще-то, весь ужин будет позднее включен в общий счет номера при вашем отъезде.

— Хорошо, мерзкий карлик, неси нам вино из своих погребов! — сказал я по-русски.

— Что, простите? — переспросил он.

— Мой друг желает сначала отдегустировать вино, чтоб потом сделать выбор. Это возможно? — поинтересовался старпом.

Тот кивнул в ответ и удалился, позвякивая ключами.

Дегустировали мы все вино, что он приволок с собой на тележке. Наше поведение откровенно его развлекало. В конце концов, посмаковав по глотку из всех бутылок, я сказал:

— Пожалуй, мы остановим свой выбор на самом дешевом вине из всего этого изобилия.

Саша засмеялся, карлик тоже вовсю заулыбался.

— Может, и Вы составите нам компанию? — спросил у него я.

Тот вздохнул:

— Я бы с удовольствием, но мне сейчас предстоит обслуживать многих из этих чопорных англичан, — он кивнул вглубь зала.

Тогда мне показалось это только оговоркой.

Тем временем начало смеркаться. За окном в серой хмари тяжело вздыхало море. Принесли свечи в огромных подсвечниках, пианистка вовсю шпарила Глюка, ужинающий народ начал нагружаться вином и коньяком. Мы лениво потягивали вино, вкус которого я не особо ощущал. Вновь подбежал наш знакомец — официант. Он приволок тяжелую медную пепельницу в форме когтистой ладони пальцами вверх.

— Спасибо — мы не курим, — поблагодарил его Саша. — Да и пойдем мы, пожалуй.

— Завтрак подать в номер? — поинтересовался на прощанье карлик.

— Да не стоит, позавтракаем здесь. К тому же завтра мы съезжаем.

— Ладно, — просто ответил он, и заспешил на помощь встающему из-за стола старику с синим носом.

За стеклянными дверями две разряженные дамы стояли друг напротив друга с сигаретами в длинных мундштуках наперевес. Они молчали, только выпускали к потолку тонкие струйки дыма. Чуть поодаль их великовозрастный компаньон ожесточенно блевал в мусорницу.

— Высокие, высокие отношения, — сказал я.

В своем номере мы попадали кто куда: я на диван, Саша — на коврик. Вернее, попытался он приземлиться на кресло, но малость не подрасчитал и завалился на пол. Усталость накатила, как после хорошего трудового дня. Телевизор показывал отрывки из футбольных матчей с участием английской сборной под комментарии Гарри Линекера. Я нашел в себе силы встать, заварить хороший кофе, отсервировать стол и выставить на него остатки нашего летного пайка.

— Давай, Саша, отметим наш первый рабочий день.

— Ох, я даже пошевелиться не могу, — пожаловался он с ковра. Запах крепкого кофе наполнил комнату и помог ему задействовать руки, чтоб забраться в кресло.

— Чтоб у нас все получилось! — сказал я тост.

— И, чтобы нам за это ничего не было! — дополнил он.

— Точно.

Мы помолчали немного. За окном шел нескончаемый дождь, Линекер от души веселился, морская тоска заглянула к нам в глаза: где-то за тридевять земель наши семьи, возвращение к которым еще, ох, как не скоро.

— Знаешь, я тут подумал, — проговорил задумчиво старпом, — если завтра администратор все-таки выставит нам счет за выпитое сегодня вино, то эту гостиницу будут покидать два разбитых сердца.

— Точно, — откликнулся я, — а в гостинице останется одна разбитая рожа.

20

Я смотрел футбол до тех пор, пока не заснул на мягком диване. Саша давным-давно ушел к себе в апартаменты, несмотря на совсем еще непозднее время. Меня тоже порядком разморило, поэтому даже интереснейший обзор футбольных страстей не смог удержать от объятий Морфея.

Проснулся уже ночью, около двух часов. Долго лежал, пытаясь осознать: где я, кто я? Вокруг темнота, только отсвечивает разными цветами телевизор. Сон, приснившийся перед пробуждением, вращался в голове, как карусель, мешая восприятию реальности. Наконец, сфокусировавшись на экране, узнал хитрую физиономию Пеле, вещающую на весь мир, какой он дартаньян. Не, на такие подвиги я еще не созрел, чтоб посреди ночи созерцать скупые кадры кинохроники. Вот если бы нашего Воронина показали, как он пытался, но не успел превзойти великого бразильца, я бы смотрел с энтузиазмом.

Поэтому я вяло помылся и осторожно, чтоб не спугнуть дремоту, завалился на свою кровать. Но неожиданно вспомнилось, что мне только что снилось. Заурядный кошмар, который никогда не видят девушки: я снова оказался в армии. Прошло уже пятнадцать лет, как я гражданский человек, но нет-нет — и приснится такое.

Все мои попытки объяснить, что я уже отдал весь свой долг перед Родиной, не обращают на себя внимание. Снова стою в строю рядом с армейским товарищем Максом, слышу приказы прапорщика Мусы, отданные каркающим голосом, гляжу в безумные глаза майора Насакина. И понимаю, что все это — сон, но начинаю страшно волноваться оттого, что не могу подсчитать, сколько же мне здесь снова трубить. Кошмар! Воодушевляет только то, что теперь он меня радует своим появлением все реже и реже.

Однако, укутавшись одеялом в уютной постели, в темноте и полнейшей тишине, желание заснуть как-то улетучилось, сколь угодно держи глаза закрытыми. Растревоженный видениями прошлого, поневоле начал вспоминать суровую армейскую действительность.

Было много забавного в моей службе, много трагичного, но я тогда был совсем молод и наивен, поэтому все плохое легко переходило в разряд вещей, не заслуживающих внимания, а хорошее воспринималось, как закон жизни.