Помоги проекту - поделись книгой:
Бенджамин Нер
Остров Бога
Эта книга об Острове, где когда-то, весьма и весьма давно, поселился Бог. Здесь он нашёл подле себя место для народа, которому с тех пор пришлось стать народом «живущим отдельно и среди других народов не числящимся».
В этих местах родилась и жила две тысячи лет одна одинёшенька вера в единого Творца, и отсюда жители этого Острова отправились в бесконечное странствие по земле унося с собой тонкие саженцы веры. Подчас этих несчастных гнали прочь завоеватели, иногда они уходили сами любопытные, как все сыновья Иакова, но только одну ношу несли они с собой, огромную и непосильную для других детей земли-зёрна законов, которыми обременил их Бог. Я напишу о том, как здесь, на острове Предопределение повело под венец Свободу совести, и как от их брака родился Грех.
Время от времени мне придётся уводить вас с проторенной дороги и идти кружным путём по этому бесконечному лабиринту. Нас подстерегают неожиданные тупики, скользкие и опасные спуски, подъёмы от которых перехватывает дыхание и главное, дикие и непонятные повороты сюжета. Этот сюжет не я придумал, и вехи на дороге расставил не я и эта книга вовсе не путеводитель, так что не вздумайте использовать её как руководство — сгинете без следа, просто я один из тех немногих кто ещё помнит дорогу.
Я поведу вас по дороге, по которой шли поколения до вас и после вас пойдут, если у них ещё останется время. Эта дорога имеет тысячи перекрёстков по всему миру, но она началась здесь у горы Божьей, у горы Мориа и в долине Иософата у её подножия, она и закончится. Дорога эта идёт через Голгофу, проваливается в Могильную Яму, поднимается на Масленичную гору, на ней вы найдете почти стершиеся следы Адама, отпечатки сандалий рыженькой Рут, отметины от сапог гоплитов и легионеров, маленькие вмятенки от каблучков королевы Милисандры. На ней древней и грустной, остались отпечатки рваных башмаков апостолов, неясные царапины на стенах синагог и соборов, запах миро и серная вонь преисподни. В конце времён все родившиеся когда-то на земле, пойдут по ней к своему неизвестному будущему и никому с неё не сойти. Кто-то ведь должен разведать путь, просто запоминайте ориентиры.
На этой дороге мы увидим место дарования Закона и тысячу мест, где он нарушался, мы заглянем в пьяненькие глаза язычников и пройдём по пересохшим вади, руслам умерших рек, где в день нашей переправы, не будет воды, а только одна кровь. Мы услышим слова пророков Божьих и посмеёмся над лжецами, уповающими только на мзду. Мы поднимемся в Иерусалим и покинем его. Мы уйдём вместе с нашими поработителями, но мы обязательно вернёмся домой. Что же откроется перед нами? Мы увидим мир, который люди источают, как ствол сухой источают древоточцы и три дороги ведущие от него.
Первая дорога для тех, в ком Образ Божий истаял, как истаивает свеча на ветру. У них не останется сил, ни для жизни, ни для спасения, а только для плача о своей слабости.
Этот мир будет молиться камню.
Вторая дорога, будет дорогой войн, и вместо плит лягут на неё черепа и кость. Только те, кто не захочет носить пёсий ошейник, пойдут по ней и умрут, во имя будущего своих детей.
Этот мир будет молиться дереву.
Но обе эти дороги, дороги погибели.
Последний путь для островитян и тех, кому нравиться эта земля. Не для всех островитян, увы, не для всех!
Он только для тех, кто сберёг в себе Образ и Подобие Творца. Но и им придется в конце «всеобщей Истории», сразиться со всеми народами Земли, и будут они умирать, чтобы жил Закон. Вот тогда и откроется последняя дорога, до самого царства Горнего, до
В средине мира лежит длинная и узкая полоса земли весьма давно обжитое, хотя ещё совсем недавно пустынное место. Сюда постоянно таскаются любопытные странники от заурядных зевак, до истеричных почитателей местных достопримечательностей и святых. Они летят сюда на красивых алюминиевых машинах, болтаются в трюмах и на палубах многоэтажных железных лоханей и никак не могут сообразить, почему сюда не ходят поезда и рейсовые автобусы. Да потому что это Остров, дуболомы, сюда нормальных дорог нет. Любопытствующие не верят, что внешне вполне симпатичные соседи островитян, охотятся на них, что бы добыв подходящую шкуру, повесить её в своём скучном жилище и хвастаться потом перед девушками и другими дикарями.
Я переехал на этот остров довольно давно, и, Слава Богу, имел на это все права, это важно потому, что мои далёкие предки, все, как один, отсюда родом. Три, или две тысячи лет тому назад они покинули эти берега, а где их носило все эти годы, куда забрасывала стрекозиная судьба, знают только на Небесах! Так что я не незваный пришелец, а законный наследник своего надела, хотя, возможно, и нежданный.
С запада мой Остров омывают глубокие синие воды самого большого из наших морей. На востоке недвижимо, как бирюзовая плита, лежит страшное соленое озеро, по размерам своим, вполне заслужившее название «море». На севере, тихое и похожее, если бросить на него взгляд, с соседних гор, на лютню, весёлое озеро «сладкой» воды, а на юге глубокий залив, рассекающий на части, великую безводную сушь. Но это не всё. Между этими озёрами и морями, реками и ручьям, лежит мрачное и смрадное болото, испещрённое кавернами бездонных трясин и ловчими ямами живущих здесь каннибалов. Но даже сюда забираются островитяне, они ведь все как один самые отъявленные авантюристы. На древних картах, когда путешественник боялся заглянуть за горизонт, о подобных местах писали: «Поосторожнее! Там водятся драконы»! Драконы не драконы, а хищных хорьков- переростков, змей и пиявок толщиной в руку, здесь больше чем достаточно.
За волнорезами, у наших берегов стонут и уходят на дно огромные океанские суда, морские буксиры, плоскобрюхие швертботы и длинноносые яхты, тонут целые государства и неудачливые континенты иногда, тоже совершают оверкиль[2]. Всей этой «посудой», как говорят бывалые моряки, управляют мертвецы. Они страстно желают, что бы мы присоединились к ним все, все живущие на этом одиноком Острове, вдалеке от их забот и смертей. Но мы никогда не умираем, даже когда они убивают нас. Мы живём вечно, потому что здесь, на нашем острове, сам Закон, пока ещё жив.
Последние годы меня не покидает удивление от того, насколько точно распланировано будущее людей. Я не устаю изумляться тому, что Пророки, действительно знали, причём в подробностях все, что нас ждёт. Нас с вами, между прочим. Я не стал полноценным адептом ни одной из существующих религий — ассортимент меня не устраивает, и в первую очередь меня раздражают ритуалы. Часть из них заскорузли в своей грустной обязанности поучать людей неподготовленных к восприятию излишне сложных истин, часть позволила себе опуститься до уровня паствы, а самая значительная часть, отступила от тех основ, ради которых возникла. Очень грустно. Вера, она, на самом деле одна, а догмы и установления, её просто калечат. Это как костыли, которые путаются под ногами здоровяка — он падает и отшибает себе свои любимые мозги — вот теперь его можно лечить, учить и воспитывать.
Есть, нечто, что очевидно, придумано людьми, и нечто данное, как закон непреложный. Есть ценности вечные они от Бога, даже если Он вас сильно раздражает, а есть временные, приходящие и проходящие, они от убогости. Есть, и возможность, отличить одно от другого. Не пеняйте мне атеисты, что я ретроград далёкий от последних достижений науки, я, просто не верю, что вообще можно доказать, или опровергнуть, существование Бога, и в этом я агностик. Но дивная соразмерность мира, равновесие его частей, и то, с какой частотой и прозаичностью, сбывается предсказанное пророками, убеждает меня, не отрицать
.* * *
По страницам священных книг и апокрифов, в текстах отвергнутых церковью и основательно забытых людьми, в древних папирусах, что находят, как бы «случайно», гробокопатели и археологи, рассказано всё будущее мира. На миллионах истлевающих страниц разбросаны законы, предостережения и кары, которые последуют за отступлением от Заповедей.
Там же ждут своего часа, мрачные пророчества о воздаянии, цене, что придется уплатить за грех. Так или иначе, всё написанное в них связанно с этой страной, с этим Островом в океане мрака. От начала времени до его конца, от моря Чермного через горы ливанские, к Святым стенам Иерусалима, я поведу вас.
Предупреждение!
По Острову надо ходить осторожно, внимательно присматриваясь к нашим соседям, потому что слишком близкое знакомство с ними может обернуться непредвиденным отдыхом в палате интенсивной терапии.
Я просто обязан предупредить странников об «отступниках», которые мечутся в поисках места, где они сбились с пути и зовущих слабые сердца за собой в затхлые тупики.
Я покажу вам «губителей», тех, кто пытается вытолкнуть островитян из истории или хотя бы бросить в ведро с растворителем, что бы больше некому было орать: «куда вы идёте, там бездна»!
Я постараюсь объяснить, что сделало эту землю Островом Бога, смыслы и таинства его дорог видимых глазами и сердцем, или найденных на ощупь.
Боже мой, какая путаная дорога нас ждёт!
Однако, как бы мы не петляли по времени и в исторических сумасшествиях Острова, от самого начала нашего пути до летящего нам навстречу конца, помните: здесь всё началось, здесь всё и кончится.
Если вам вдруг покажется, что мы сбились с пути, вернитесь на эту страницу и убедитесь: Я вас предупреждал!
«Откройте дверь!»
Ах, Господи, где сердце моё, опора моя, и земли мои? Где я, Господи?! Зачем поселил род мой на этом Острове, потерянном во времени. Один я, и безграничное море вокруг.
Для меня любое путешествие начинается с разлепления глаз. Я встаю в шесть, прокашляв в кроватке пару противных минут — пыль пустыни скрипит на моих зубах. Буч сонно всматривается в меня и начинает неуверенно стучать хвостом — боится показаться невеждой — хозяин то, на себя с утра, совсем не похож. Ах, собаки, собаки, есть ли у вас душа, есть ли в вас дух живой? Душа есть у мохнатых, тявкающих, мяукающих, порхающих и жужжащих, и у парнокопытных, и у крылатых, ведь могут же они любить, страдать, обижаться и прощать.
Вот Аист, при потере подруги сознательно расшибает голову о подручный кирпич, и пёсусы помирают с голоду пачками на хозяйских, свеженьких могилках! А коты, те нет, коты те индивидуалисты! Им котам без разницы кто там околел, лишь бы миска не пустовала. Кисы, те, чуть понежнее будут, и трутся о брюки, портя их клочковаты пухом, и колготки рвут вместе с близкой к нейлону нежной кожей, и мурчат сладострастно. Могут даже медведя шугануть, если он по ошибке приблизится к их потомству. Героические волосатые мамы! С «духом» же у животных беда — нету духа, не дадено. Надо ждать и готовиться, это вам не сюрприз — его нам людям, для них недоделанных, вымаливать нужно.
А Рай, я представляю себе так: бреду я по залитым солнцем зелёным холма, взбираюсь без усилий и отдышки на поросшие мелкой сосной покатые склоны, и читаю, потом, умную книжку, развалившись на берегу ручья. Затем разворачиваю чистую салфетку и вкушаю на ней сэндвичи с мясом и яичным салатом, что собрала мне в дорогу жена. И не толстею совершенно, хотя это и чистые углеводы, пропади они пропадом! А бестолковые псы мои, Дрюч, Крюч и Буч, пыхтят в высокой траве, гоняются друг за другом, и, утомившись от скаканья и глупых прыжков, валятся рядом со мной на подвернувшийся грунт, и болтают своими розовыми языками всякую ерунду.
“И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле,
и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; …вам сие будет в пищу;
а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле,
в котором душа живая… И стало так. (Бытие 1:29–30).
«А мясо то, а мясо, как без мяса!? Куды подевал ромштекса и братца его любимого антрекота»!? А не «куды» не подевал, ибо только ноне, после Потопа, разрешено кушать всех блеющих и мычащих, а раньше то, ни-ни! Человек «допотопный» не был ограничен сроком жизни, не было на земле времён года, и всё сущее питалось от плодов произраставших в изобилии круглый год. И хищников не было, и жертв, и насилия, но люди впустили в мир Грех, и всё изменилось. Исчезло изобилие плодоносящих деревьев, не стало долголетия Мафусаилова, пришли времена года и лютая зима в их числе, и мир стал таким, каким мы знаем его.
Срок нашей жизни 120 лет, и не более, а «менее» сколько угодно! Но почему так сурово, Господи? А потому, что времени, что мы проводим на Земле в страданиях своих и грехах, принося заодно мучения всему этому несчастному миру, вполне достаточно для того, что бы либо пасть, либо выстоять. Живи, как научил тебя Бог и получишь то, о чем так мечтается по ночам, когда отпустит судорога ужаса при мысли о неизбежности смерти — Вечность, Вечность…
Есть мнение, что «посмертие», должно быть похоже на то, что мы себе насочиняли, при жизни, но гонцы с того света эту тему, вообще, ни за что не согласны развивать, как тарелку не верти.
С другой стороны никто никуда не торопится оттого, что жизнь в целом довольно увлекательный процесс. Однако не следует в него чрезмерно погружаться, чтобы перемещение в покойницкую, не стало неприятным сюрпризом. И вообще: самое определённое в жизни — смерть, а самое неопределённое — её час.
Солнце встаёт из Мёртвого моря медленно, медленно взбирается на Масленичную гору, рвётся к небу седьмому, висит, висит над головой и рушиться в Средиземное море на исходе дня. Собаки потеют? Буч, ты потеешь или нет, счастье моё? Конечно, потеет, а иначе для чего я его постоянно стираю!?
Всё, пора. Душ, кофе, ключи, прикосновение к мезузе, машина. И мантра: «Помни, помни — ты просто работаешь на Господа Бога, на Острове, который принадлежит ему одному».
Я напишу об этом заколдованном мире, который теперь всегда со мной, об этой нереальной реальности окружающей меня и выскакивающей иногда из-за угла, что бы напугать и удрать хохоча. Я напишу о том, как обжигает неведомое или забытое, вспыхивая и выжигая неверие и глупую человеческую самонадеянность.
Я служу. Это моё служение.
«Все смотрят на время, но время ни на кого не смотрит»
Не помню, как я первый раз взял Библию в руки, не помню, какие чувства она у меня вызвала, зато хорошо помню, как я увидел её в первый раз. Конечно, это случилось здесь у нас, на Острове, где ещё может случиться подобное?
Я увидел её из окна машины, в Иудейских горах, недалеко от пальмовых рощ Кумрана. Одинокая пустая глазница, на залитой солнцем скале, разглядывала меня.
Чёрное горло пещеры, трусливо оглядывающийся по сторонам паренёк- Мухаммед Волчонок, потерял козу! То, что с него за это спустят шкуру, он знал точно. «Эх, папа, папа, зачем бьёшь ребёнка больно!? Шакал ты, папа» — думал Мухамед! Шкура у Мухамеда была одна, и ему её было очень жалко. Мальчишка кидал камни в расщелины и тёмные пасти провалов — глупая скотина, получив по башке, могла и заблеять. С другой стороны камень мог разбудить поужинавшего козой леопарда, или гиену, или даже, спаси Аллах, старого слепого джина, а может быть и самого Иблиса, который, как говорят, стережёт сокровища, спрятанные здесь евреями в давние времена. Новый камень, новая тьма, и как далёкий звон колокольчика, звук — что-то разбилось. Мухаммед Волчонок нашёл сокровище! Вот так, так, а не иначе он нашёл его. Конечно, это было сокровище — для него даже построили специальный Храм, Храм Книги. Древние, тёмные свитки с библейскими тестами на них, спрятаны глубоко под землёй. На них можно смотреть, их можно читать, а это значит что всё правда: и древность, и договор, и прошедшее и предначертанное. Кстати, козу Мухаммед тоже нашел, и его шкура осталось при нём. Тёмная, дублённая солнцем и ветром бедуинская шкура, от которой отскакивала отцовская палка. Когда отец лупил коз, они жалобно блеяли, а когда Мухаммеда, Мухаммед выл. Что ж тут сделаешь — Волчонок, храни его Аллах!
«Знаки у старых дорог»
«И был глас из пустыни: «Мама! Я потерялся»!
Ах, братья и сёстры мои, вставайте, нам предстоит долгая дорога. Вставайте, вставайте, пора отправляться. Только, заклинаю вас, не забудьте воду, как я однажды!
Подохнем без воды в пустыне…
Это случилось на обратном пути из Эйлата, в низине, километрах в двадцати от Маарат-а-Кемах — «Мучной пещеры». Да, кстати, Эйлат симпатичный городок, во времена царя Соломона звался иначе — Эцион Гевер — вы, как хотите, а я считаю, что это означает «Муж Сиона»! Красиво, неправда ли? Богатые караваны гонял сюда мудрейший из царей, Соломон: морем шли пряности и самоцветы из Офира, который сегодня то ли Индия, то ли Аравия, слоновая кость, ткани, благовония и женщины, козоокие, глупые восточные красавицы, хихикающие по любому поводу, нежные и липкие, как благовонные масла, которыми они умащали кожу. Я так и вижу как их пухлые ручки, тащат к себе утомленного владыку: «О, Соломон, когда же ты возляжешь со мной?! Взгляни только на мой пупок, вмещающий унцию орехового масла»! Завидовать ли царю, жалеть ли его, особенно в свете того, до чего, в конце концов, довели эти птички старого сластолюбца?
Сегодня в Эйлате господствует другой стиль: маленькие полногрудые израильтянки, пухленькие с большой грудью и задом израильтянки, стройные и всё равно, с большой грудью и задом израильтянки. Печальные, их никто не любит, арабы в купальных шортах ниже колен. Скандинавские девушки загорающие «без верха», и жужжащие вокруг них, жертвы собственного воображения, смуглые красавцы в оттопыренных трусах. Море сияет, летят, прыгая с волны на волну на своих парусных досках полоумные и ничего не боящиеся после службы в армейских боевых частях, парни. Гуляют небольшими косяками француженки, галдящие, будто овдовевшие чайки, и все почему-то страшненькие, натуральные маленькие черти. Наверно, это отходы, естественного отбора. Движутся русские туристы в бежевом и белом, с пивом, и тётками в золоте и помаде. Широко, так что юбки взлетают, выше носа, шагают, изумительные, белокурые тёлки — ищут телёнка престарелого, чтобы отвёл на хороший газон. Играет джаз у «Трёх обезьян», кораллы пылятся на прилавках, жемчужина, которую «ты сам достанешь из выбранной тобой раковины», и дельфины, выпущенные в открытое море на прогулку. Они плывут, легко обгоняя яхты со стеклянным дном, заглядывают в счастливые глаза аквалангистов, зачем-то ползающих по дну, но всегда возвращаются домой, в своё маленькое отгороженное море. Здесь можно расслабиться, позволить дотронуться до себя радостно пищащей девице, толстому безразличному младенцу, сожрать рыбку и, привалившись к бую отдыхать от этого проклятого открытого моря с его акулами, штормами, и сволочами-рыбаками, врущими, что дельфины рвут сети и тырят улов. Ну, и кому нужна такая свобода!?
Я вёз в Эйлат, чьих — то маму и дочку, средних лет даму и её замужнего несчастного ребёнка раскованного до степени весёлых матюгов. Жизнь не сложилась, и они вяло переругивались на заднем сиденье время от времени возвещая: «Нет, нет, мы всё слышим, продолжайте, пожалуйста». Машина катилась через Негев, за окном мелькали желтые убитые солнцем холмы, неглубокие распадки, засаженные терпеливыми эвкалиптами, где вода после зимних наводнений держится долго, и поэтому трава не успевает превратиться в мёртвую пыль. Сегодня Негев распахан. Растут хлеба, веселятся сытые ишаки, а когда-то на вопрос, как на иврите будет «полотенце», умный человек, филолог Бен-Иуда, сказал «пусть будет
Если бы мне пришло в голову свернуть с дороги и прокатиться по бездорожью, я бы смог показать этим милым дамам одно из самых таинственных мест на земле.
История рода людского пошла бы совсем другим путем, если бы в дни странствий после бегства из плена египетского не привёл бы Моисей народ свой к горе Синай.
«И было на третий день, когда наступило утро, загремели громы и засверкали молнии и облако густое окутало гору, и рог затрубил очень громко и содрогнулся весь народ». Никогда, не прежде, ни потом, не было такого: люди стоят перед распухающей и опадающей твердью горы, стоит целый народ, и слышат они, как из непроницаемой мглы говорит с ними Бог!
«Я Господь твой, нет у тебя других богов кроме меня». Одно за другим, как тяжкие звенья самой тяжкой в истории цепи, падают слова, цепляются одно за другое, что бы навсегда сковать род людской. Десять звеньев, десять заповедей, десять «да» и «нет», «можно» и «нельзя», «делай», и «не смей», навсегда, навсегда…
У горы Синай человечество получает Закон. Закон и совесть, одну, на все времена.
«И изрек Бог к Моисею все слова сии, говоря»… Да, да, да, вы знаете, читали, культурные же люди! Одну минуту, простите, простите! Если вы решили пропустить текст заповедей, Синайский кодекс, как его ещё называют, то, может быть вам не стоит читать эту книгу? Подумайте, пожалуйста, почему вам не хочется? Потому что вы уже читали? Как ни странно, я думаю, что это не так. Вы не знаете заповедей, хотя вас ими уже «задолбали» безбожные моралисты. Я вас прошу, ну, пожалуйста, попробуем ещё раз. Только не очень быстро и вдумываясь, если есть чем. Итак:
И изрек Бог к Моисею все слова сии, говоря:
Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства;
да не будет у тебя других богов пред лицом Моим.
Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли;
не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои.
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.
Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай в них всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю,
море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его.
Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.
Не убивай.
Не прелюбодействуй.
Не кради.
Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.
Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего.
Что нам делать, обременённым этой непосильной ношей? Грустить от затруднительности следования за ними, или праздновать, когда это удаётся? А это уж, как подскажет нам совесть, которую мы получили у подножия горы, под рёв шофара, из мглы скрывающей Бога. Что нам осталось от тех дней, пустота или надежда?
Заповеди стали сутью и смыслом существования тех, кого, с лёгкой арабской руки, называют сегодня, иудо — христианской цивилизацией — цивилизации совести. Непринятие заповедей, данных Богом для всех потомков Адама, развалило человечество надвое, возник параллельный, совершенно чужой мир. В «их» мире первичны и важны вещи, которые ужасают христиан и иудеев, а принципы «совести» неуместны, и вторичны. Понять этот мир, функционирующий по другим законам, практически не возможно, попытка примерить его со своими принципами и ценностям, ошибочна и смертельно опасна.
«Восток — это культура стыда. А Запад — культура вины. Стыд и вина — два принципиально разных регулятора поведения. Для японца, араба, китайца главный регулятор — стыд. Для них важно, что о них подумают представители своей группы! Для американца, европейца главный регулятор — внутреннее чувство вины. Перед Богом, перед собой. Главным образом перед собой. По-другому это называется совестью.
Почему психологи называют разницу между стыдом и виной принципиальной? Потому что европейцу может быть жалко убитого араба, он может испытывать чувство вины за его смерть. А араб, убив европейца, стыдиться не будет. Стыдно может быть только перед своими. Стыд работает лишь внутри группы. А люди вне их группы, воспринимаются арабами как нелюди, которых можно уничтожать безжалостно и бесстыдно». Вот так красиво, кратко и бесстрашно, определила суть мучительного противостояния культур, обожаемая мной, этнопсихолог, Татьяна Стефаненко. Поклон ей, от меня, в пояс!
Вот теперь самое время уяснить, что на Синайский полуостров мы не едем он сегодня не на Острове. Просто пришло время отвлечься и поговорить о горе, Шафрановой, о горе Карком. Беда Синая в том, что из Египта вышло весьма много народу, одних сынов израилевых было не менее чем шестьсот тысяч человек. Это только сынов, а дочерей, а детей, плюс ещё толпа недовольных фараоном и бежавших с евреями язычников, названных в книге «Исход» смешно-«Большая орава». Ученые египетские люди не знают, как им быть: «откель столько народу взялось у горы Синай? Многовато будет»! Многие лижут шершавыми языками подозрительные камни, что бы выступили на них убедительные письмена с тайною, а потом болеют, потому что на эти камни, неизвестно кто писал в старину. Все трясутся, считая даже на пальцах, а получается у всех по-разному и это не пальцы виноваты! Полюбому ясно, и из Библии следует, что они раскинули иудеи лагерь огромный у горы Синай, и стояли там не менее сорока дней, а следов столь длительной стоянки археологи не нашли у этой горы.
За права быть Священным. Синаем спорят 28 гор, но выигрывает, кажется, Карком — только у его подножья видны остатки огромных заброшенных лагерей, только на его скалах высечены храмовый семисвечник и одно из имён Божьих, только здесь стоят двенадцать камней по числу колен израилевых, что поставил Моисей в память о заключенном Завете. И опять, опять звучит глупый вопрос: «было или не было»? Но спрашивать ответ у мёртвых камней, на месте, где люди получили совесть, не очень-то разумно на самом деле. Совесть то у нас есть? Вот и достаточно. Я не потащил бы по бездорожью к Каркому моих утомленных туристок, даже бы и по хорошей дороге, ведь и любознательные островитяне, туда добираются редко, дороги пригодной не только для джипов, туда нет вообще, а у меня джипа нету, я бедный.
Да, я и сам не хотел ехать так далеко, я хотел домой — мама с дочкой попили у меня крови, а что не выпили, то отравили. Их тошнило, частично с похмелья, частично от горных серпантинов, которые начались сразу же за городком Мицпе Рамон, куда приходят нубийские козлы с семейством, поесть свежих газет и посмотреть на туристов. Повороты завинчиваются круто, тёмные и скользкие после дождей, они тянутся почти до копий царя Соломона. Может мне, и не надо было, выводить этих дам с закрытыми глазами к самому краю кратера, начинавшемуся сразу за городом.
— Откройте глаза, — сказал я.
Я сам однажды пережил это.
— Открой глаза — сказали за моей спиной, и я открыл. Планета кончилась, подумал я, время кончилось. В полуметре от меня ничего не было. Налево уходил, плавно изгибаясь, вроде огромного серпа собиравшегося скосить вселенную, тонкий край чудовищного кратера. Совершал ли он полный круг или обламывался, падая на дно бездны за горизонтом, было не различить — туман и мгла скрывали его края. Бездна начиналась справа. Пропасть глубиной триста метров у ваших ног может напугать навсегда. Зато сама бездна была дивно хороша: громоздились барочные и абстрактные скалы, пятнистая, вся в зыбких тенях, подсвеченная разноцветными песками, внизу лежала чужая, совершенно незнакомая, инопланетная поверхность. Боже, как жаль, что мы не умеем летать! Как хочется парить над этим великолепным миром, зависая, снижаясь плавно, что бы рассмотреть самые мелкие и волшебные детали этого невероятного дна. — Дно мира, — прошептали за моей спиной.
Мама с дочкой же просто застонали в унисон.
— Хулиган — отдышавшись, сказала мать. Дочка смотрела на меня голубым прозрачным глазом и молчала.
— За это, отдельное спасибо — через некоторое время сказала она и потянулась как кошка.
Лет пятнадцать назад дорога через кратер была жуткая. Жуть начиналась сразу же, как только машина начинала спуск. Слепые повороты, когда приходилось постоянно сигналить, давая знать встречному: «притормози, я здесь», корявые съезды на дно пересохших русел, которые зимой и весной наполняются неожиданно и страшно, шипящими потоками мутной воды, вперемешку с песком и камнями. Летом здесь только жар, жар, который вливается в человека через глаза и заставляет прилипать к бутылке с водой. Вы можете запустить кондиционер на полную мощность, пусть визжит как зарезанный, и хоть пургу, гоняет по машине — ничего вам не поможет, всё равно взопреете и позастужаете себе всё. Это очень странное чувство: в машине прохладно, вы наливаетесь холодной водой и даже уже булькаете пузом, а пустыня всё равно пьет вас через ваши распахнутые глаза.
Неподалёку от этих мест, проходила в древности «дорога благовоний», опасный, но доходный маршрут из «счастливой Аравии» на побережье. Почему «счастливой», сразу и не поймешь: песок, верблюды и нефть, которая тогда ещё никому не была нужна. Может потому, что лежала Аравия межу богатой благовониями Индией и нуждающимися в них вонючими европейскими красотками? Или оттого, что произрастает здесь дивная трава, сосание которой освобождает от скучных хлопот по хозяйству, мыслей о добывании пищи насущной, или просто притупляет голод и навевает похабные сны.
Медленно тащились караваны по дну ущелий, и только дозорные, двигались чуть впереди по высоким берегам вади, высматривая опасность. Давай караванщик, молись своим молчаливым богам, проси их уберечь и жизнь и мошну, отдай им козлёнка и свежую кровь из вены, обещай владыкам пустыни все, что у тебя есть и будет, лишь бы уберегли, не дали услышать, как кричит о беде визгливый рог, истыканного стрелами, храбреца, дозорного. Ах, как не хотелось караванщикам увидеть, свесившихся со скал «шакалов пустыни», бедуинских разбойников, в черных с кровавой тесьмой галабиях и аба[3].
По сей день бродят вдоль древних дорог искатели сокровищ, с металлоискателями и щупами. Ищут, ищут они, клады мертвецов, схроны, куда успевали спрятать бакшиш, перед тем, как расстаться с жизнью, несчастные торговцы из убитых караванов. Их белые косточки давно разгрызли пустынные волки, искрошило время, и растащили по норам странные мыши с колючей, как у дикобразов шерсткой, а камни и монеты остались. Вот откуда в антикварных лавках Иерусалима и Яффо, бронзовые, серебряные и даже золотые кружочки, со странными письменами и знаками, вокруг благородных профилей мертвецов: Александра Великого, Саргона, Птолемеев, Селевкидов и Цезарей.
Ученый народ долго спорил: кто они были эти обитатели каменистых равнин, достославные грабители пустынных караванов. И откуда взялось такое «разноцветье» их сухих, неулыбчивых лиц и черных, как эбеновое дерево с круглыми, словно пуговицы, глазами и полными, как у любого приличного негра, губами, и рыжие, и коричневые, будто бок верблюжий, непонятно! Мой знакомый бедуин Исса, зазывающий публику прокатиться на его верблюде сладострастным прищёптыванием: «не бойся, хороший», объяснил всё на раз: «Караваны грабили, да? Девок — какевок, не хватало, да? Выбирать приходилось, только из чего смогли словить — что схватил, на том и женись. Это три». Иногда Исса желая обрести, как он говорит, «корень в жизни», стучит себя по тюрбанчику и, спрашивает «культурных евреев»: «набатей»? Бедуинские племена совсем разные и по настроениям здесь господствующим, и по истории, и по степени овладения азбукой. Некоторые, например, обитающее на севере страны племя эль-Хейб, были союзниками евреев еще в период войны Израиля за независимость. Немало бедуинов и сейчас служат добровольцами в израильской армии. Уж, какая тут арабо-бедуинская дружба!
По ночному холоду, так говорят некоторые из «отслуживших», отец бедуинского семейства валит на землю самую старую и спокойную верблюдицу, и всё от мала до велика, укладывается под её тёплыё и вонючий бок, спать. Вонючий, вонючий, не спорьте, я нюхал. Не нарочно, просто упал на него, когда слезал с него — всё спёрло, и зоб, и дыхание.
Дорога к Красному морю, если ехать через пустыню Негев, владения набатеев, которые возможно и есть «корень жизни Иссы», его отдалённые предки. Она ведёт к аэропорту Увда, и вьется вдоль египетской границы. За спиной остаются Авдат, и Мамшит, караван-сараи, крепости набатеев, кочевников, дававших приют и охрану караванщикам, две с лишним тысячи лет назад, на неспокойной этой дороге. Странный, исчезнувший народ, союзники-соперники древних иудеев, умевшие выращивать на мёртвых барханах виноград, и строить города, вроде дивной Петры. Есть мнение, что сами они в этих городах не жили, а, наоборот, к «оседлым», относились с презрением, подозревая их во всяческих городских грехах. Своим же соплеменникам резали тело в разных местах и потрошили, стоило тем, только присесть больше положенного времени, на землю.
Из машины, грустно ползущей по очередному крутому подъёму, легко разглядеть пограничные вышки, египетские флаги и даже потных пограничников, с тоской взирающих на кондиционированный израильский транспорт. На этом пути много соблазнов для неленивого и любопытного путешественника. Оранжевые таблички — дорожные указатели к древностям и природным чудесам, встречаются через каждые двести-триста метров, а самих дорог нет. Есть пыльные следы от джипов и специальных многоколёсных машин — «
Туристический город Эйлат, построенный для туристов и живущий за их счёт, предлагает десятки сумасшедших маршрутов по этим местам, но упаси вас Бог, отправляться туда одному без бывалого провожатого, знающего эти места, или, что ещё хуже в кампании таких же, как вы колобродов и недотёп. Страх, великий предохранительный клапан и телохранитель, не знающие его, долго не живут. Каждый год израильские газеты пишут о сгинувших в этих краях смельчаках-альпинистах. Не присоединяйтесь, а то растащат ваши белые косточки по своим норкам мыши с колючими спинками и смешными кисточками на кончиках хвостов.
Богатые мама с дочкой нежно поблагодарили меня за проявленный героизм и стойкость, терпение и доброту, и отправились вслед за пыхтящим «чемоданным мальчиком» в счастливые объятья своих, безусловно, роскошных номеров.
Сегодня, по прошествии пятнадцати лет, я никогда бы не повторил тогдашней глупости, и не отправился бы восвояси, не позаботившись об отдыхе и воде. Сегодня, после такой длинной и волнующей поездки, я бы отправился в маленькую, уютную гостиницу, где выпил бы ледяного бочкового пива, потрепался бы с портье и завалился спать. Совершенно один, совершенно один… Но в тот день, а время двигалось к обеду, я сел за руль и отправился домой.
По сей день, я благодарен судьбе за то, что выбрал правильную дорогу поближе к людям и подальше от красот пустыни, через степь Арава, мимо бесконечных теплиц, где зреют толстые разноцветные перцы, до поворота к Мёртвому морю, и дальше, через Иерусалим в славный город Ришон-леЦион. А не то бы….Эх, грустно даже думать о том, как бы кончилась моя «карьера», где-нибудь в пересохшем русле ручья.
Не то что бы я очень спешил, но сворачивать с дороги, что бы полюбоваться «Тимна — парком» или как любят говорить романтики — «Копями царя Соломона», я решительно не собирался. Да, конечно это серьёзная, как говорят израильтяне, «атракция» и гриб-камень, и медные шахты фараонов и залежи единственного в своём роде, зелёно-синего эйлатского камня, но почти четыреста километров предстоящей мне дороги, интересовали меня куда больше. Проплыли за окном силуэты голенастых страусов и белые кукольные фигурки антилоп из национального парка Бар Хай, замаячила на горизонте двухголовая пальма с оранжевым солнцем в центре её подковообразного силуэта, эмблема достославного кибуца «Юдвата» и я свернул на стоянку к маленькому, в те времена, кибуцному магазину.
Однажды я привёз в этот кибуц симпатичных украинских доярок делиться опытом и осваивать передовые еврейские методы доения. Коровы Юдваты произвели на девушек неизгладимое впечатление: «Дивися, Оксана, яко у них вымя — як твоя жопа»! Коровы действительно были хороши, всем своим видом показывая, почему в Израиле молока вдосталь, а продукты из него вкусные. Плавно вращаясь на карусели, под каплями теплого душа, они смотрели на заморских доярок нежно и снисходительно.
«Глупец, решивший повеситься, хватается за нож»
Кибуцный[4] магазин оказался закрыт и я, чертыхаясь, что не побеспокоился о воде ещё в Эйлате, покатил дальше, через тягучий обжигающий машинные потроха ветер пустыни. Но только я приблизился к соляному столбу, прозванному народом «женой Лота», как раздался хруст, писк, стон и нехороший скрежет. Мотор гавкнул по собачьему и заглох. Мне очень хотелось бы написать, что в наступившей тишине был слышен щебет птиц или хотя бы мушиные взвизги, только это было бы клеветой на живую природу. Ничто не парило, не шуршало и не производило никакого видимого шевеления. За холмами проглядывало Мёртвое море, непригодное для утоления жажды, но вполне годящееся для скоростного самоубийства. Ежели в других местах мирового океана можно выкипятить из воды, если вам делать нечего или в школе задали, ну что-то вроде 30 грамм соли и никак не более, то из Мёртвого моря триста с лишком. Пей, не хочу! Умные люди говорят, что здесь треснула континентальная плита, и «до трещала» она от Сирийских гор аж до Африки. Теперь в этой яме стоят отели и клиники, где мужественно лечат, чуть ли не весь ассортимент человеческих недугов. И дряблые легкие, когда болящие не то что спирометр выдуть, но и кашлянуть без воя не могут. Лечат здесь, хотя это на первый взгляд и нонсенс, богатые солями суставы, пугающие своим треском в ночи самых близких, и кожные и костяные хворобы, и, непригодные для управления конём «шпоры». Ну, всё, всё лечат шустрые доктора и сестрички, понося при случае, невыносимых конкурентов.
По моему личному впечатлению, нет больше радости, чем приезд на побережье какой-нибудь латиноамериканской группы. Все бегут смотреть. Бросают лежащих в грязях или заваленных горячими камнями пациентов, покидают не до кормленых клиентов, и только пресыщенные этим и другими зрелищами, медленно приближаются к морю, заключая разнообразные пари, экскурсоводы, один лишь гид беспокойных «латинос» идёт от него.
Поделиться книгой: