Черный Гетман

Обогнув по краю торжище, они миновали пряничную церковь Богородицы Пирогощи, въехали на Боричев взвоз и, обгоняя вереницу груженых подвод, помчались к вершине большого холма, над которой вздымался, сверкая золотом, купол Софийской колокольни.

Верхний город или, как издревле звали его киевляне, Гора, был со времен Рюриковичей местом княжьих хором, важных церквей и боярских теремов. С того же времени, как воеводы Речи Посполитой поставили замок в стороне, на дальнем холме, старый город превратился в тихое утопающее в зелени место вокруг монастырских подворий, где селились богатые шляхтичи, заможные горожане да знатные иноземцы.

Здесь! — кивнул Шпилер, указывая на скрытый за деревьями дом, большое строение, крытое гонтой — деревянной черепицей, которую могли позволить себе только состоятельные хозяева. Окинув взглядом неухоженный сад и заросшее бурьяном подворье Ольгерд нахмурился и увлек компаньонов за ближайшие кусты. Там, под видом путников, дающих отдых коням, они устроили военный совет.

— Кто живет там, знаешь? — спросил у Шпилера Ольгерд.

— Откуда? — ответил тот. — Я ведь сам в Киеве без году неделя…

— Ладно, — кивнул Ольгерд, — тогда мы с тобой здесь подождем, чтобы своими видом никого не спугнуть, а Измаил с Сарабуном в разведку пойдете. У вас одеяния богомольцев, вам скорее откроют. Сарабун, пойди в соседний дом, представься лекарем, что ищет работу, да расспроси, кто здесь обитает. Измаил, проскочи задами, осмотри дом со всех сторон и попробуй в окна заглянуть.

Египтянин, ни слова не говоря, вмиг скользнул вдоль забора и скрылся в зарослях. Сарабун кивнул и зашагал по улице, волоча ноги, словно усталый путник.

— Думаешь, Душегубец там? — шепотом спросил Шпилер.

Ольгерд пожал плечами.

— С него станется. После убийства в монастыре его, поди, по всем дорогам ловят. Никто не догадается в старом городе искать.

— Какое еще убийство?

Ольгерд вспомнил, что Шпилеру ничего не известно и в двух словах рассказал о событиях трех последних дней. Не успел он закончить, как из воздуха соткался Измаил.

— За домом старый сарай, на задах огороды. Грядки по склонам идут до самого низу. А внизу какое-то село. В самом же доме имеется задний вход, но он заперт наглухо. В окна я заглянул. Там темно, ничего не видно, но шевеление какое-то было. Думаю, что внутри не меньше двух человек.

— Подмогу надо бы звать, — предложил Шпилер. — Может направим кого к воеводе?

— Сами справимся, — отрезал Ольгерд. — Там их при любом раскладе вместе с хозяином человек пять от силы. Толпой после нападения на монастырь они в Верхний город прийти бы не рискнули. Опять же, коней на подворье не видно, стало быть и всадников нет. А главное, они нас не ждут.

— А если там Душегубец?

— В сарай заглядывал? — спросил Ольгерд у Измаила.

— Да, — кивнул тот. — Пусто.

— Навоз лошадиный, сено, седла, торбы из-под овса там есть?

— Нет.

— Стало быть, нет там и Душегубца, — уверенно заключил Ольгерд. — Людей спрятать в городе легче легкого, коней — невозможно. Особо тех, что я у разбойников видел.

Сарабун вернулся нескоро. Уже забеспокоились, когда лекарь, сопя и отдуваясь, вышел из соседской калитки. Махнув там кому-то рукой, он деловито прошлепал вдоль улицы и, лишь зайдя за угол, чуть не вприпрыжку рванул в укрытие, где ждали его компаньоны. Отдышавшись, рассказал:

— Это польский конец, или, как они сами его называют, "край". Тут со времен унии живут шляхтичи из незнатных. Хозяина дома не было, а хозяйка, пани Агнесса, маялась гемикранией, или, как говорят французы, мигренью. Узнав, что я лекарь, вцепилась мертвой хваткой: лечи. Озолотить обещала. Пришлось, чтобы подозрения отвести, по-скорому в огороде коренья изыскать и отвар приготовить. Как панне Агнесе полегчало, так она про свое обещание, конечно забыла. Выдала всего полталера серебром, но зато все что знала мне выложила. В этом доме, — Сарабун кивнул на здание за забором, — живет в спившийся шляхтич Черневецкий герба Абданк. Его бы уже давно отсюда турнули не казаки, так московский воевода, но к Абданкам приписан сам гетман Хмельницкий, поэтому его никто не трогает. Жену Черневецкий схоронил пять лет назад, сам же кормится доходами с небольшого поместья, где, по словам панны Агнесы, самый поганый клевер во всей округе. Из дому он почти не выходит, лишь изредка берет на постой путников, да проезжих купцов. И не ради прибытку, а чтобы была кампания для пьянства.

— Он что, родственник здешнего князя? — не уловив всех тонкостей рассказа, спросил Измаил.

— Нет, — пояснил Ольгерд. — У польской шляхты нет, как у французов и германцев, собственных гербов. Каждый, хоть родич, хоть выкрест, хоть новопожалованный дворянин, приписывается к уже существующим. Так что наш Абданк Черневецкий скорее всего Абданка Хмельницкого в жизни в глаза не видел. Ну да ладно, не в этом тело. Нужно бы к нашему шляхтичу тоже на постой попроситься…

— Сегодня видели там кого? — спросил Сарабуна Шпилер.

Лекарь отрицательно мотнул головой.

— Сегодня нет. Хозяин, как я говорил, в отъезде, хозяйка весь день на лавке провалялась с мокрым полотенцем на лбу, а слуги у них настолько забитые, что докторов боятся пуще татар — при моем появлении все попрятались.

Ольгерд поразмышлял с минуту, прикидывая диспозицию.

— Значит так. Сарабун, ты стой у калитки, приглядывай, кто по улице идет. Увидишь оружных или тех, что в дом направляются — начинай немедля кричать: "Пьявки, пьявки"! — это будет нам знак. При малейшей опасности беги и хоронись в кустах. Шпилер, ты приготовь оружие, займи позицию за домом, под сараем. Кто выскочит чужой — стреляй. Добрый человек из дому задами тикать не станет.

— А я? — спросил Измаил.

— Спрячь под свой балахон нож и иди за мной. Сейчас, чтобы в дом проникнуть, кумедию будем изображать. Главное, чтобы нам дверь отворили, а дальше-как сложится.

Ольгерд подбоченился, враскачку, по-хозяйски протопал по улице, распахнул калитку, подошел к запертой двери, и начал безжалостно молотить в нее кованым носком сапога.

За окном заметались тени. Не открывали долго. В конце концов, когда Ольгерд начал орать на всю округу, что, мол, немедля позовет стрельцов и разнесет "ляшскую избу" по бревнышку, из сеней послышался скрипучий голос, неуклюже пытающийся изобразить только что проснувшегося человека:

— Кого там черт принес, Матка Боска?

— Ты, что ли, лях Черневецкий будешь? Открывай! — подпустив в голос наглости государева человека, крикнул Ольгерд. — Я пристав из воеводской сотни. Новый указ вчера вышел: чтобы, значит, вам, ляхам-еретикам, брать на постой православных богомольцев, которые в святую Софию молиться приходят. Такая вам за еретическую подлость повинность теперь положена. Вот я тебе первого божьего человека и привел. Принимай, накорми, напои, да спать уложи. Устал он с дороги…

Дверь растворилась неожиданно тихо. "Петли салом мажет, чтоб по ночам гостей без шуму впускать и выпускать" — отметил про себя Ольгерд. На пороге стоял сутулый поляк с длинным прямым носом, нечесаной головой и свисающими жидкими усами.

— Черневецкий — ты?

— Ну, так! Я!

— Тогда посунься! Хоромы твои велено осмотреть.

— Пся крев! — ругнулся Черневецкий. — Какие еще постояльцы? У меня охранная грамота от самого войта…

Ольгерд, входя в роль государева человека, как мог насупился, положил руку на сабельную рукоять:

— Вот ужо сделаю я тебе и войта и грамоту, лях поганый! А ну-ка отвянь в сторону, пока я тебя арештовать не велел…

Гонору у шляхтича поубавилось. Забегав глазами, он сделал шаг назад и непроизвольно оглянулся, выдавая притаившуюся в доме засаду. После того как Ольгерд втиснулся в сени, лях тихо и примирительно забубнил:

— Слушай, жолнер. А если ты меня не застал? Или к примеру, маеток мой оглядел, но решил, что для постоя богомольцев по бедности и убогости непригоден? — В руке у просителя сверкнул серебряный талер.

Ольгерд скосился на взятку, хмыкнул, обернулся к топчущемуся на крыльце Измаилу, подмигнул мигнул ему, мол внимателен будь, Черневецкому же ответил:

— Ладно. Дело твое решим. Воды только дай попить.

— Это с радостью, — засуетился хозяин. Неловко ткнув Ольгерду приготовленный талер, он метнулся в угол к ведру, над которым висела на гвозде деревянная кружка.

Ольгерд собрался, словно перед прыжком, сделал шаг в глубину просторных сеней, дождался, пока хозяин развернется спиной и врезал ему кулаком по стриженому затылку. Не успело грузное тело осесть на пол, как в сени влетел Измаил. Ольгерд приостановил его рукой, приложил палец к губам и нырнул уткой в дверь, которая вела в залу. Над головой бахнуло, зазвенела разбитая пулей посуда. Теперь сомнений не оставалось — в доме прячутся именно разбойники. Кто же еще, находясь в здравом уме, будет стрелять в воеводиного пристава?

Ольгерд выпрямился и развернулся к стрелявшему, успев при этом вынуть саблю из ножен. Увидев это, разбойник отшвырнул бесполезный пистоль и сделал выпад длинным прямым кинжалом. Едва успев уйти от удара, Ольгерд подался назад и ответ рубанул по руке сверху вниз. Разбойник скрючился и стал медленно оседать на почерневшие доски пола.

Пока Ольгерд управлялся с первым противником, мимо них прошелестел рясой Измаил. Он влетел в залу и огляделся по сторонам. Не обнаружив там ни души, египтянин скрылся в дальней комнате, откуда немедленно донесся звон скрещенных клинков. Чуть погодя откуда-то с задов ляшской усадьбы донесся выстрел. С момента, когда Ольгерд проник в дом, прошло не больше минуты, а все, кто имел несчастливую долю сидеть засадой внутри, враги были убиты или захвачены в плен.

Всего же в доме, как выяснилось, было четверо злоумышленников. В заднюю дверь впятился Шпилер, волоча за ногу мертвого татя. Из комнаты, приставив к горлу острый кинжал, вывел одного Измаил. Ольгерд вернулся в сени, взял за шиворот, словно напроказившего пса, и приволок, бросив посреди залы еще не пришедшего в себя Черневецкого.

Пока Шпилер с Измаилом вязали пойманных воров, Ольгерд внимательно оглядел весь дом и обнаружил под половицей лаз в тайный подпол. Чтобы не рисковать, скрутил из травы и сырого сена дымокур, распалил, забросил вовнутрь и прислушался. Дождавшись пока сквозь щели в полу полезут тонкие струйки, пошел обратно к своим. Если и были внутри живые — то все вышли. Дым едкий, в глаза лезет, дыхание забивает, никто не выдержит…

Тем временем в зале начинался допрос. То что эти люди были связаны с Душегубцем, теперь не оставаось ни малейших сомнений, В злодее, которого взял Измаил: мужичонке в дорогом, но грязном кафтане, со всколоченой бородой Ольгерд с ходу признал того самого замошенского разбойника, который в прошлом году, чтобы сохранить свою жизнь и попасть в отряд к Дмитрию, зарезал пленного крестьянина. Ни Ольгерда ни Шпилера тот со страху не узнал, сидел со скрученными за спиной руками, вжавшись в стену, и пучил глаза.

— Где Душегубец? — рявкнул, чтоб сразу ошеломить, Ольгерд.

— Не ведаю, господин, — плаксиво ответил разбойник.

— Здесь он был? Когда?

Получив от Шпилера крепкий пинок под ребра, допрашиваемый стал отвечать быстрее и подробнее.

— Третьего дня пришел, в хате отсиживался.

— Когда ушел?

— Незадолго до того, как вы появились.

— Коней где прячете?

— Внизу, под холмом, Кожемяцкая слобода, там у лошадника на подворье и оставляем. А сюда огородами поднимаемся.

— Куда Душегубец поехал? Отвечай, не то убью!

— Вот те крест святой-истинный, пан-господин, знать не знаю, ведать не ведаю. Душегубец нам никогда ничего не рассказывает! — в ужасе зачастил разбойник. — Не убивай, пан-господин, все что знаю расскажу!

— И что же ты знаешь?

— Знаю точно, куда он Щемилу отправил.

— Куда же?

— На Сечь Чертомлыцкую.

— Зачем?

— Сам в толк не возьму. Душегубец приказал ему взять пару хлопцев, найти там какого-то слепого кобзаря, да жизни его лишить. Кричал, чтоб поторопились, пока у старого бабака язык не развязался…

— Этот лях, хозяин дома, Душегубца давно знает?

— Тоже не ведаю, господин. Мы сюда вещи, что подороже, привозим, он их продает заезжим купцам.

— Награбленное в подполе хранится?

— Ага, — кивнул разбойник.

Ольгерд обернулся к товарищам.

— Если дым рассеялся, поглядите внизу. Глядишь, чего интересного и найдете. А я пока с нашим паном Абданком потолкую.

Ольгерд сходил в сени, принес оттуда ведро, и с размаху плеснул всей водой прямо в лицо Черневецкому. Шляхтич дернулся, раскрыл широко глаза, и, отплевываясь, завертел головой. Придя в себя недостойный представитель гордого и прославленного рода запричитал, словно пойманный на карманной краже базарный воришка.

— Ой, лихо! Ой, не губите меня, пан пристав! Не виноват я, как есть не виноват. Те клятые злодзеи меня запугали, обманом в свои воровские дела втянули, пся крев! Я ведь, крест готов целовать, как узнал, что эти схизматики юезвинного монаха зарезали, сей же час с докладом хотел к воеводе бежать, да не поспел, вы раньше объявились! Все скажу, все верну, только не убивайте!

— Для начала выкладывай все как есть, — скомандовал Ольгерд. — А ты, — кивнул он в сторону первого разбойника, — если хоть звук издашь, будешь висеть на ближайшем суку…

Разбойник испуганно закивал головой.

Рассказ Черневецкого, перемежаемый жалобами на тяжкую шляхетскую жизнь в казацко-московитском Киеве, в целом подтвердил то, что Ольгерд уже узнал. Перед тем как покинуть воровскую хату, оставалось сделать три дела. Завершить обыск, решить судьбу пленных татей и окончательно определиться в дальнейших действиях.

Услышав оживленные голоса из комнаты, Ольгерд, оставив связанных сидеть у стены, пошел к товарищам, отправленным на проверку схрона. Как выяснилось, в подполе обнаружилась изрядная казна и неплохой арсенал.

— Что делать будем? — спросил Шпилер, вываливая на пол из мешка груду пистолей и сабель.

— Оружие — трофей законный, выберем, что кому требуется, — решил Ольгерд. А вот остальное нужно оставить, да воеводу о пойманных ворах немедля же известить.

— Здесь не только оружие и одежда, — вмешался в разговор Измаил. — есть ларец с драгоценностями и вот это. — он бросил на стол четыре тугих кошеля.

— Золото! — крякнул, не удержавшись Шпилер. — Да тут денег хватит на то, чтоб каждому по поместью купить. Нас четверо, и золота четыре кошеля. Как нарочно. Грех не поделить. Не в казну же отдавать, все равно приставы разворуют.

— Этот кошель у меня отобрали, — Измаил кивнул на туго набитый мешочек из хорошо выделанной кожи с затейливым вензелем. — я его обратно заберу по праву.

— Мне кровавые деньги без надобности, — отрезал Ольгерд.

Шпилер глянул на Сарабуна. Толком не пришедший в себя лекарь долго переводил взгляд с с кошелей на разбойников в соседней комнате. На его лице читалось отчаянье. В конце концов он, собравшись с духом, мотнул головой:

— Лгал римский кесарь, который сказал, что деньги не пахнут. Пахнут, еще и как. Это золото мертвечиной разит. Не могу я взяьб его чтобы платить за лекарскую учебу…

— В рыцарей поиграть решили? — усмехнулся Шпилер. — Ну, как знаете. Я брезговать не будую Да только не на себя потрачу разбойничье золото. Найму отряд, пойду на службу к князю Куракину, задам жару лиходеям на их же хабар…

Ольгерд, соглашаясь, кивнул. В куче вываленного оружия нашел два пистоля получше и длинный боевой нож. Вручил их Сарабуну:

— Оружие возьми, лекарь, не отпирайся. Тебе оно пригодится. Сам же возвращайся на Куреневку, теперь мне не до тебя.

Сарабун кивнул с неохотой, но трофеи принял.

— Что дальше? — спросил Шпилер.

— Ты оставайся, — ответил Ольгерд, — зови в хату воеводиных людей, сдавай им разбойников. И почет заработаешь и награду получишь — для Куракина пойманный лях, что с ворами в одной шайке, будет что масло на сердце. А у нас дела еще есть. Поехали, Измаил.

— Куда? — поинтересовался молчавший все время египтянин.

— Как куда? — удивился Ольгерд. Сперва в Кожемяки, где разбойничьи кони, а оттуда дальше по следу Дмитрия.

— Почему же не к Радзивиллу, как раньше решили?