Черный Гетман

Ольгерд с Измаилом спорить не стали. Бросив в стоящую рядом кружку несколько талеров, взяли по свечке, поставили их у иконы покровителя воинов, Георгия — Победоносца и покинули церковь. У коновязи, забрав лошадей, продолжили разговор.

— Ну ладно, с твоими делами все худо-бедно понятно, — произнес Ольгерд, проверяя подковы. — Да только в толк взять не могу, при чем тут разбойники? Где и как они в этих делах мог свой куш углядеть?

— Я уже подумал об этом, — отозвался Измаил, сноровисто проверяя доставшуюся ему фузею. — Я вижу только один ответ. Тот, кого ты назвал Душегубцем, каким-то образом проник в тайну реликвии и тоже хочет ей завладеть.

— Так, похоже, оно и есть. И что ты предлагаешь делать?

— Прежде всего — объединиться в поисках. Душегубец знает что-то, чего пока не знаем мы. Найдем реликвию — обнаружим и Душегубца. Отыщем Душегубца — узнаем, куда пропал Черный Гетман.

В голове у Ольгерда промелькнула вспышка воспоминаний. Из серого тумана выплыла вдруг любецкая поляна в тот день, когда они с Ольгой оказались вдвоем в лесу. Встали пред взором сечевики, сгрудившиеся вокруг походного ковра и зазвучали в ушах слова, произнесенные батуринским полковником: "На черную раду нужен бы Черный Гетман"…

В горле у него пересохло.

— Черный Гетман, ты сказал? — спросил он осипшим голосом.

— Ну да. Этот пернач в здешних местах именно так называют. Толком о нем никто ничего не знает, но легенды передаются с давних времен. Так что, по рукам, литвин? Враг моего врага — мой друг…

Раздумывать было не над чем.

— Мне тоже на крови что ли клясться? — спросил у нового боевого товарища.

— В этом нет необходимости, — ответил тот. — Договор скреплен кровью твоего рода.

— Ладно. Тогда давай на ходу решать, что будем делать дальше? Закат вон уже…

— Прежде всего нужно разузнать, кто и когда похитил саркофаги.

— Резонно. В монастыре были еще ваши были?

— Нет. Только убитый кастелян.

— У монахов надо бы порасспрашивать. Эдакие тяжести незаметно не вывезти.

— Без свидетелей, конечно, не обошлось. Но обитателей монастыря сегодня лучше не тревожить. Они напуганы убийствами и вряд ли что расскажут, к тому же Душегубец мог оставить здесь собственных соглядатаев. Даже и не знаю, с какого конца разматывать этот клубок.

— Зато я знаю, — сказал Ольгерд. — Едем на Куреневку.

* * *

Новый монастырский привратник, заслышав церковный колокол начал, уже закрывать ворота, как мимо него, отбросив прилаженную створку, пронеслось двое всадников: до зубов вооруженный казак, а за ним подозрительно ладный в седле богомолец с ружьем поперек луки и с заводной лошадью на поводу. Привратник, памятуя о судьбе своего предшественника, проворно отскочил в сторону, и из укрытия наблюдал за скрывающимися меж дерев фигурами. Пусть себе ищут неприятностей на ночь глядя…

Сердитый народ

Куреневские казаки справляли поминки по убитому разбойниками Остапу. В глубине обширной усадьбы в саду под вишнями стоял длинный, укрытый белыми скатертями стол, сплошь уставленный бутылями и богатой снедью. За столом кучно сидел слободской народ. Застолье перевалило за высшую точку — большая часть горилки, вслед за кутьей, гречишными поросятами и вареной в казане телятиной перетекла уже в бездонные казацкие животы. На подворье, ожидая объедков, перебрехивались собаки. Над садом, выворачивая душу, неслась песня, длинная и тягучая, как степная дорога:

Ой на… Ой на горi та й женьцi жнуть

Ой на… Ой на горi та й женьцi жнуть

А по-пiд горою, по-пiд зеленою

Казаки йдуть

Ге-ей! Долю-долю, гей!

Ши-ро-ко-о-о…

Казаки йдуть!

— Ох и добре спели, хлопцы! — промочив пересохшее горло, произнес кошевой. — Эту самую песню батько мой дуже любил. Рассказывал, что когда с Сагайдачным ходил на турок, пели они ее во всех походах…

Ольгерд, Сарабун и Измаил сидели как почетные гости, по правую руку от хозяина. На Куреневку они вернулись три дна назад. Раненый ошевой, у которого гнев и доброта ходили рука об руку, приказал разместить их в доме, поставил на довольствие и предоставил на время самим себе. Измаила Ольгерд отрекомендовал как спасенного из разбойничьих лап богомольца, а Сарабун к их прибытию ни в каких рекомендациях не нуждался, эскулап-недоучка взял кошевого в столь плотный лекарский оборот, что тот давно позабыл о прошлых обидах, орал на весь двор, что здоров и вообще, предпринимал титанические усилия, чтобы избавиться от опеки и вернуться к своим старшинским обязанностям.

Пару дней после неожиданной стычки казацкая слобода гудела как улей, которому в леток ткнули палку. Превым делом отправили двух гонцов — одного к полковнику, с просьбой о помощи, другого к московитскому воеводе, с жалобой на распоясавшихся брянских разбойников. В ожидании ответов чистили пищали рядили, а не пойти ли, чтоб зазря коней не гонять, на Брестский шлях и, раз уж такие дела вышли, не погромить ли по тамошним местечкам кровопийное иудино племя…

Однако до похорон, которые по христианскому обычаю проводили на третий день, никаких серьезных дел не произошло.

— Давно никто из наших в бою не гиб, пан Богдан, — покачивая длинными свисающими вниз усами отозвался один из сидящих в главе стола. — Не упомню уж, кого последний раз с саблей в гробу хоронили.

— Как же! — отозвался Молява. — а помнишь, пятерых хлопцев потеряли, когда Радзивилл в город входил?

Капюшон у Измаила чуть дернулся — такое направление разговора явно заинтересовало настырного египтянина, который все время пребывания у казаков места себе не находил, пытаясь хоть что-нибудь разузнать. Чтобы не выбить беседу из нужного русла, Ольгерд спросил:

— Так вроде бы Киев сдали тогда без боя?

— Было дело, — кивнул кошевой. — После того, как литовский гетман под Лоевом и под Черниговым наши полки разбил, Всем сотням Киевского полка, чтобы не терять людей понапрасну, приказали грузить челны и идти водой в Переяслав, чтоб гетманскую столицу защищать. Радзивила после Лоевской битвы бояться стали так, словно Ярема Вишневецкий из гроба восстал. Но мы тогда приказ не послушали, осталис, подворья свои защищать. Тогда еще Иван Лютый был кошевым. Собрал он всех нас и повел в Кирилловский монастырь, за которым наш приход числился.

— И что же?

— Ничего. Радзивилл в город вступил беспрепятственно. Въехал через золотые ворота, бургомистр, трясця цого бабе, ключи от города ему преподнес. А на третий день в монастырь пришло две роты немцев и выбили нас из монастыря. Те, кто уцелел, Чернобыль ушли. Дождались мы пока Радзивилловы войска Киев оставят, вернулись, хотели бургомистра повесить, собаку, да гетман запретил. Видишь ли он пообещал мещанам все вольности сохранить, на что Богдан и полковники крест целовали. — кошевой сплюнул в сердцах на землю. — А то, что эти безбожники церковь нашу пограбили начисто, даже мраморные гробницы княжеские из нее увезли, до того и дела нет никому…

— Как так, увезли? — удивился Ольгерд.

— А вот так. По приказу самого литовского гетмана.

— Зачем же они они ему понадобились?

— Монахи от немцев тогда слышали, что он из них ванны мраморные в своем дворце сделать решил.

— Но ведь он же христианин!?

— Какой он христианин. Игумен потом сказывал, что он лютеранскую ересь исповедует. Так что с него станется и на могильных плитах пировать… — На дальнем конце стола затянули новую песню. Кошевой уставил локоть в стол, подпер голову кулаком и стал слушать. По щеке у него покатилась скупая слеза.

Расходились по хатам за полночь, когда над дальними холмами рыжим лисом поднялся днепровский месяц. Проводив родню погибшего Остапа, в числе которой была и встреченная по приезду девушка, оказавшаяся его младшей сестрой, Ольгерд с Сарабуном отошли в глубину сада — обсудить услышанное.

— Радзивиллы, значит, — вполголоса процедил египтянин. — Знакомое семейство. Его предки во времена киевских князей были языческими жрецами в литовских землях…

— Что-то тут не складывается, — покачал головой Ольгерд. — Будь он хоть трижды язычник или кальвинист, но сделать ванны из усыпальниц, это уж слишком…

Измаил откинул капюшон и мотнул головой.

— Я уверен, что история с ваннами — это полная чепуха. Ее придумали монахи, чтобы очернить своего врага.

— Тогда зачем же ему могли понадобится саркофаги?

— Вижу здесь две причины. Или литовский князь знает о Черном Гетмане, а потому и решил забрать его вместе с гробницами. Или же он просто пожелал перенести усыпальницы в какое-то особое место.

— Зачем?

— Ну к примеру затем, чтобы показать свое родство с Ольговичами.

— Ладно, — кивнул Ольгерд. — Как ни крути, а отгадку искать придется гетманском дворе. Так что путь наш лежит в Литву.

— Но там же идет война. Где мы будем его искать?

— Завтра поедем в город, там все новости и узнаем. Гетман Литовский не иголка, где-нибудь да отыщется. Или в стольном городе Вильно, или своих Кайданах или в Несвиже, где их родовой замок.

С тем и отправились спать.

* * *

Поутру, узнав о том, что Ольгерд хочет покинуть Киев, кошевой расстроился не на шутку, однако по отходчивости своей и широте души обиды не затаил:

— Скоро в поход выступать, каждая сабля дороже золота, а уж такой как ты воин — и вовсе находка. Лекарь твой вчера объявил, что в братскую коллегию на учебу пойдет, но то ладно, Киев под боком, если понадобится, то хлопцы его в два часа доставят. С тобой другое, конечно, дело. Я-то, старый дурень, обрадовался, уж было решил тебе службу предложить да в нашей слободе поселить. Земли бы тебе нарезали — оболонь велика, на всех хватит. Всем кошем бы хату справили, новоселье закатили такое, что ляхам бы в Варшаве икалось…

— Не могу, пан Богдан, — прямо отвечал Ольгерд. — Рассказал же я тебе без утайки и о том, кто таков этот Дмитрий Душегубец, и о клятве своей. Как же мне слово свое порушить? Ведаю, что пока не найду погубителя и своей рукой на тот свет его не спроважу, не будет покою ни мне, ни близким моим, ни душам матери и отца.

— За родных отомстить — дело святое, — махнув чубом, кивнул кошевой. — Да только и мне обидно, как ни крути. Я ведь тебе и службу уже сыскал, да такую, что любому слобожанину за честь. Завтра поутру из Почайнинской гавани две барки пойдут в Запорожье: казакам, что на сечи зимуют и кордон стерегут повезут припас от Киевской сотни. С октября — то, когда распутица начнется, а степь завянет, до самой весны там войску не пройти, вот запорожцы на хутора свои зимовать и уходят, оставив выборную полусотню в караул. Вот над этим конвоем и хотел я тебе старшим поставить. Барки лошадей на борт берут, так что туда-водой, а обратно — конно. За месяц до Параскевы бы обернулись, а там и к сотнику можно было бы подходить, в реестр проситься. Еще тебе что скажу. Гануся, сестра Остапа погибшего, про тебя справлялась не раз. Батько ее казак заможный, сама она по весне заневестится, чем тебе не пара? Свадьбу сыграем на весь Киев, мигом позабудешь про лоевского гарбуза…

Нахмурился Ольгерд при последних словах. Глаза в щелки сощурил, губу нижнюю прикусил, чтобы словом злым казака не обидеть. Правду говорил один из литвинов его смоленского десятка, чтов в веру лютерову крещеный был, благими намерениями дорога в ад выстелена…

Вслух произнес как можно тверже:

— Нет, пан кошевой, прости и не уговаривай, да с пути соблазнить не пытайся. Служба твоя мне мила, мила и Ганна, и дом свой давно уже построить хочу. Да только не судьба.

— Ладно, — вздохнул Молява. — Такого как ты ни кнутом ни пряником не возьмешь, поступай как знаешь. Однако хлопцам своим, тем что на сеч пойдут, я про тебя дам приказ, чтобы если передумаешь, то на борт без расспросов взяли. Впрочем, они все тебя и так уже знают. Припаса там много, опять же казна, так что лишний пистоль в дороге не помешает.

Ольгерд как мог, поблагодарил кошевого, кликнул Измаила, взял увязавшегося проводить их до Киева Сарабуна и, не размениваясь на долгие сборы и прощания, выехал с Куреневки.

Обычно, отправляясь в дальний опасный путь Ольгерд назад не оглядывался, такая была у него примета. Сегодня же словно ткнул его кто-то в спину, обернись. Придержал коня, обернулся, вздохнул тяжело. На пригорке у тына белела тонкая девичья фигурка. Гануся махнула рукой, в которой был зажат ярко алый платок.

Отвлекся Ольгерд от грустных мыслей лишь въехав в подольный Киев. День был базарный, в город понаехала тьма торгового люда и в гомонящей толпе рассуждать было некогда: зевнуть не успеешь, как не обворуют, так затопчут.

У Гостиного двора расстались с Сарабуном. Тот готовясь к разговору с ректором по поводу своего обучения, заметно нервничал и ощупывал упрятанный под одежей подаренный лоевским сотником кошель. Уговорились, что будущий ученый медикус же после разговора непременно заглянет в корчму "У Янкеля" и расскажет как вышло дело, Ольгерд с Сарабуном отправились искать новостей.

Выяснить, где в настоящее время обретается литовский гетман, оказалось проще простого — все немалое торжище гудело от последних известий. Спешившись и ведя коней на поводу, Ольгерд с Измаилом приметели двух увлеченных беседой кераитов и, пристроившись у прилавка заезжего ювелира, сделали вид, что рассматривают товар.

— Вчера мой племянник Израэль, чтоб ему быть здоровым, вернулся из Кейдан — вещал обладатель большого мясистого носа и свисающих чуть не до плеч закрученных пейсов. — Так вот, здоровьем Рахили клянусь, он и рассказал, что Януш Радзивилл, таки сдал Вильну московскому царю, но при этом раздосадовался на польского короля Яна Казимира, доброго ему здоровьечка за то, что нас, евреев, не притесняет. Якобы сей добрый король ему войска на помощь не прислал, вы слышали про такое? Нет, я вас спрашиваю, и с чего бы это Яну Казимиру в эту нищую Литву посылать своих гусаров (крылья им в тухес, за то, что у моего двоюродного брата в Кракове лавку разгромили), когда на него наши новые паны — казаки войной собрались пойти? Ну откуда, скажите, сосед, взять польскому королю войска, если шведы по всем углам его щемят, словно вавилоняне иудеев, чтоб они были все здоровы. К тому же, вы подумайте, где Варшава а где Вильна? Да на одну дорогу туда нужно злотых потратить больше, чем есть сейчас у всех шляхтичей в коронных землях, дай им бог долгих лет, чтоб они успели вернуть евреям все долги! Но разве князь Януш послушает умного совета? И вот, что вы думали, он таки, вместо того, чтобы, как это принято у всех приличных людей, одолжить у евреев немного денег, нанять недорогих германских ландскнехтов и выиграть свою гойскую войну, собрал литовский сейм из верных магнатов, отложился от Речи Посполитой и заключил союз со шведами! И теперь он Великий литовский князь, чтоб моя Рахиль сорвала свой ангельский голос, и ему от этого легче?! Он сидит себе в Кейданах и делает таки свою унию, а что прикажете делать моему племяннику? Пока они там договариваются, вся торговля остановилась, никто не знает, по каким теперь ценам продавать и покупать!

Уловив из разговора почтенных негоциантов главное: Радзивилл безвылазно сидит в Кейданах, а значит искать его по всей Литве не придется, Ольгерд перестал вслушиваться в разговор и хотел уж было предложить Измаилу отправиться на поиски расхваленной Шпилером корчмы, как вдруг поймал себя на том, что уже давно разглядывает какой-то перстень, лежащий среди других украшений, в беспорядке рассыпанных по куску тяжелого красного бархата. Кольцо — не кольцо, перстень — не перстень, был искусно отлит из золота в виде львиной головы, переходящей из гривы в хвост, чью кисточку золотой царь зверей, замыкая окружность, сжимал в зубах. Грива у льва была усыпана мелкими искрящимися алмазами, а глаза сделаны из двух кроваво-красных рубинов.

Драгоценностей Ольгерд не жаловал, не разбирался в них вовсе, но эта безделушка притягивала почище, чем пчелу медовый цветок.

"Ольге точно впору будет" — подумал он, вспоминая длинные красивые пальцы, которые он совсем недавно сжимал. Ругнулся не в голос, спросил у затаившего дыхание продавца:

— Сколько?

Услышав шепотом объявленную цену скривился.

— Венецианская работа, господин, — словно извиняясь, ответил торговец. — Этому перстню лет сто, не меньше. Так что он стоит своей цены.

Ольгерд высыпал на прилавок чуть ли не половину содержимого кошелька и, не торгуясь, выдал запрошенное, после чего получил в придачу к сокровищу изящную шкатулку, обитую внутри тяжелой парчой, а сверху тонким ярко-красным сафьяном.

Измаил, поглядев на перстень, кивнул, выражая свое одобрение:

— Редкая вещь. Такие делают лучшие ювелиры Венеции и Туниса. Как она в Киев попала, даже представить себе не могу. В любом случае, ты сделал правильный выбор. Та, которой предназначен этот царский подарок, будет счастлива. Такое украшение и любимой жене султана не зазорно носить.

— Твои бы слова, да богу в уши, — вздохнул Ольгерд, укладывая шкатулку в плечевую сумку.

* * *

Корчма "У Янкеля" обнаружилась в тихом месте между торговыми рядами и жилыми кварталами. Если бы не вывеска с большой пенящейся кружкой и крытая коновязь, то она ничем бы не отличалась от прочих мещанских хат. Поручив коней выросшему как из-под земли уличному служке, спутники вошли внутрь. Заведение польского иудея Ольгерду сразу понравилось Здесь было намного чище, чем в местечковых литовских трактирах и уж не в пример опрятнее, нежели в московитских государевых кабаках. Просыпанный красной охряной глиной пол был чисто выметен, объедками не засыпан, оттертые песком столы радовали чистотой, а на беленых стенах, перемежаясь со связками лука и чеснока, висели пучки засушенных трав. Народу было немного, так что сидящего за дальним столом Шпилера Ольгерд разглядел прямо с порога.

Завидев вновь прибывших старый приятель расплылся в улыбке и замахал руками, приглашая к себе. По всему ощущалось, что его распирает какая-то новость, которой он непременно должен сей же час поделиться. Так и вышло. Не успел Ольгерд расположиться поудобнее и заказать обед, как Шпилер отставил высокую кружку и зачастил,

— А я уж искать тебя собирался! Не поверишь, кого встретил сегодня! Иду в Верхнем городе по улице, а навстречу мне Щемила. Тот самый, подручный Душегубца. В шведском платье, без оружия, мещанином обряжен.

— Точно? Не путаешь ли чего? — мигом позабыв про обед, вскинулся Ольгерд

— Да разве рожу его жабью спутать с кем можно? Он самый, будь уверен.

— И куда же он шел, не заметил?

— Заметил, еще и как! Я, как его приметил, сразу же в переулок нырнул и прикинулся дохлым журавлем, мало ли что? Он мимо прошел, я за ним увязался, запомнил в какой дом он входил. Потом я спустился на Подол и пришел в корчму, думаю, вдруг Ольгерда там застану? Не застал, хотел нарочного к казакам отправить, а если и там тебя нет, то собрался пообедать и воеводе о воре докладывать…

— Значит дом показать сможешь? — чуть ли не на ходу уже спросил Ольгерд.

— Запросто, — кивнул Шпилер.

— Тогда поехали. Глядишь еще и застанем.

Наскоро расплатившись с хозяином, Ольгерд, Измаил и Шпилер плотным строем двинули на выход, однако не успели они сделать нескольких шагов, как широкая деревянная дверь распахнулась, обнаружив вцепившегося в косяк человека. На пороге стоял бледный как полотно Сарабун.

* * *

— Что случилось? — искренне изумился Ольгерд. — Неужто братскую коллегию разогнали?

— Деньги… — выдавил из себя Сарабун.

— Что: "Деньги?" — переспросил Измаил.

— У-украли, — глотая слезы пролепетал лекарь. — В-все у-украли на улице, в толпе. Нечем мне теперь за у-ученье платить…

Времени на разбирательства у них не было.

— Брось хныкать, — скомандовал Ольгерд. — Вора мы уже не найдем, к тому же и недосуг, дело есть поважнее. Так что бери своего коня, да поспевай за нами. В Верхний город поедем.