Помоги проекту - поделись книгой:
6. Непобедимый в Италии, он был отозван домой на защиту родины и стал воевать с П. Сципионом, сыном того Сципиона, которого он разбил сначала у Родана, потом у Пада, а в третий раз — при Требии[250]. С этим противником он очень хотел замириться на то время, пока средства отечества истощены, чтобы с новыми силами продолжить борьбу в дальнейшем. Полководцы вступили в переговоры, но не сошлись в условиях. Через несколько дней после этой встречи Ганнибал сразился со Сципионом при Заме, был — во что трудно поверить — разбит и через двое суток добрался до Гадрумета, расположенного примерно в 300 милях от Замы. Во время этого бегства нумидийцы, покинувшие поле боя вместе с ним, устроили на него покушение, но он не только избежал их козней, но и уничтожил их самих. В Гадрумете Ганнибал собрал остальных беглецов и, проведя новые наборы, за несколько дней стянул большие силы.
7. Пока он усиленно готовился к войне, карфагеняне замирились с римлянами. Тем не менее он и после этого командовал армией и вел военные действия в Африке так же, как и брат его Магон — вплоть до консульства П. Сульпиция и Г. Аврелия. При этих консулах прибыли в Рим карфагенские послы, чтобы поблагодарить сенат и римский народ за дарованный мир, поднести им по этому случаю золотой венок и заодно попросить, чтобы заложников их разместили во Фрегеллах, а пленников — возвратили назад. По сенатскому постановлению им был дан такой ответ: дар их с удовлетворением принимается; заложники будут поселены там, где они просят; пленников назад не отпустят, поскольку величайший враг римского народа Ганнибал, по чьему почину началась война, до сих пор облечен у них высшей властью и командует армией — так же, как и брат его Магон. Когда этот ответ стал известен в Карфагене, Ганнибала и Магона отозвали домой[251]. По возвращении Ганнибал был избран царем — после того, как 22 года имел чин главнокомандующего. Дело в том, что как в Риме выбирают консулов, так и в Карфагене ежегодно избираются два годовых царя[252]. Должность эту Ганнибал исполнял так же добросовестно, как раньше командовал на войне. Введя новые налоги, он добился того, что денег хватало не только на выплаты римлянам по договору, но оставался излишек, вносимый в казну. Затем в консульство Марка Клавдия и Луция Фурия прибыли послы из Рима в Карфаген. Ганнибал, решивший, что они направлены требовать его выдачи, не дожидаясь их приема в сенате, тайно сел на корабль и бежал к Антиоху в Сирию. Когда это дело открылось, пуны послали два корабля, чтобы по возможности догнать его и схватить; имущество его конфисковали, дом разрушили до основания, а самого объявили изгнанником[253].
8. Ганнибал же на 4-м году бегства из дома пристал с пятью кораблями к Африке в области киренейцев, дабы разведать, нельзя ли подбить карфагенян на войну с Римом, обольстив их надеждами и дерзостью Антиоха, которого он уже склонил на вторжение в Италию. Сюда же он вызвал брата Магона[254]. Когда пуны узнали об этом, то заочно приговорили Магона к такому же наказанию, что и брата. Обнаружив, что дело плохо, оба подняли якоря и паруса и ушли в море. Ганнибал возвратился к Антиоху, о конце же Магона существует двоякий рассказ: одни писатели сообщают, что он погиб в кораблекрушении, другие — что его убили собственные рабы. Что до Антиоха, то если бы он предпочел вести войну по советам Ганнибала, как это он делал вначале, то ему довелось бы сразиться за мировое господство при Тибре, а не при Фермопилах. Ганнибал же, часто наблюдая неразумные предприятия царя, ни разу от него не отступился. Командуя небольшой эскадрой, которую ему приказали перевести из Сирии в Азию, он повел ее в бой у берегов Памфилии против родосского флота. И хотя в этом сражении превосходящие силы противника одолевали его корабли, сам он одержал победу на том фланге, которым командовал[255].
9. После того как Антиох обратился вспять[256], Ганнибал, страшась быть выданным врагу, что и случилось бы, если бы он не остерегся, удалился в Гортиний на Крите, дабы поразмыслить там, куда деваться дальше. Тут этот самый хитрый человек на свете заметил, что угодит в большую беду из-за алчности критян, если не придумает какой-нибудь выход. Дело в том, что он привез с собой большие богатства и знал, что слух о них уже распространился. Тогда он придумал такой способ: взял множество амфор и наполнил их свинцом, присыпав сверху золотом и серебром. Эти сосуды в присутствии знатнейших граждан он поместил в храме Дианы, притворись, будто вверяет свое состояние честности критян. Введя их в заблуждение, все свои деньги засыпал он в медные статуи, что привез с собою, и бросил эти фигуры во дворе дома. И вот критяне с великим рвением охраняют храм не столько от чужаков, сколько от Ганнибала, опасаясь, чтобы он без их ведома не извлек сокровища и не увез их с собой.
10. Сохранив таким образом свое достояние и обманув всех критян, пуниец явился в Понт, к Прузию[257]. У него он вынашивал все те же планы против Италии и добился даже того, что настроил и вооружил царя против римлян. Когда же убедился, что тот недостаточно силен сам по себе, то склонил на его сторону других царей и привлек воинственные племена. Но царь пергамский Эвмен, преданнейший друг римлян, выступил против Прузия, так что между ними шла война на суше и на море, и в то время, как Ганнибал горячо желал разгромить Эвмена, тот, благодаря поддержке римлян, имел успех на обоих фронтах. Полагая, что устранение Эвмена облегчит исполнение всех прочих его замыслов, Ганнибал надумал погубить его следующим способом: через несколько дней им предстояло сразиться на море. Противник имел численное превосходство, и потому, уступая в силе, Ганнибал должен был бороться с помощью хитрости. И вот он приказал раздобыть как можно больше живых ядовитых змей и велел поместить их в глиняные горшки. Собрав великое множество этих гадов, созвал он в самый день предстоящей битвы матросов и дал им наказ общими силами напасть на одно единственное судно — корабль царя Эвмена, ограничившись в отношении прочих лишь обороной; это, мол, им легко удастся сделать с помощью скопища гадов, сам же он позаботится известить их, на каком корабле находится царь. И он обещал им щедрую награду на случай, если они убьют царя или захватят его в плен.
11. После этого обращения к воинам тот и другой флот вышли на боевую позицию. Когда обе эскадры построились, но не был дан еще сигнал к бою, Ганнибал выслал вперед гонца с жезлом, дабы открыть своим людям местонахождение Эвмена. Подплыв к судам противника, посол предъявил письмо и заявил, что должен вручить его царю. Поскольку никто не усомнился, что в послании содержатся какие-то мирные предложения, его тотчас доставили к царю, а он, обнаружив для своих корабль командующего, возвратился туда, откуда прибыл. Эвмен же, вскрыв письмо, не нашел в нем ничего, кроме оскорблений. Изумляясь и недоумевая о цели такого посольства, он все же не замедлил тотчас начать бой. При столкновении противников вифинцы, следуя наказу Ганнибала, дружно атаковали судно Эвмена. Оказавшись не в состоянии выдержать их натиск, тот стал искать спасения в бегстве, и не нашел бы его, если бы не укрылся в одной из своих укрепленных гаваней, которые были расположены на ближайшем берегу. Остальные пергамские корабли все ожесточеннее теснили противника, как вдруг на них посыпались глиняные горшки, о которых я упомянул выше. Эти метательные снаряды сначала вызвали у бойцов смех, поскольку невозможно было понять, что все это означает. Когда же они увидели, что суда их кишат змеями, то пришли в ужас от нового оружия и, не зная от чего спасаться в первую очередь, пустились в бегство и возвратились на свои стоянки. Так Ганнибал хитроумно одолел пергамскую рать. И не только в этом бою, но и во многих других уже сухопутных сражениях побеждал он неприятеля с помощью таких же уловок.
12. Пока эти события происходили в Азии, случилось так, что в Риме послы Прузия обедали у консуляра Т. Квинкция Фламинина, и когда за столом был упомянут Ганнибал, один из них сказал, что тот находится во владениях Прузия. На следующий день Фламинин доложил об этом сенату. Отцы-сенаторы, считавшие, что не будет им покоя, пока жив Ганнибал, отправили в Вифинию легатов, среди которых был и Фламиний, с наказом требовать от царя, чтобы он не держал при себе злейшего врага Рима, но выдал его послам[258]. Прузий не посмел отказать гостям и уперся лишь на том, что послы не должны требовать, чтобы он выдал Ганнибала лично, поскольку это нарушило бы долг гостеприимства. Пусть, мол, они сами ловят его, как могут, а местонахождение его будет найти легко. В самом деле Ганнибал всегда пребывал в одном месте — в крепости, данной ему царем в подарок. Замок этот он отстроил таким образом, чтобы со всех сторон здания имелись выходы, которые, как он опасался, ему пригодятся. Так оно и случилось. Когда римские послы явились туда и окружили дом большим отрядом, мальчик-слуга, заметив их от порога, сообщил Ганнибалу, что появилось необычно много вооруженных людей. Тот приказал ему обойти кругом все двери и спешно доложить, со всех ли сторон одинаково обложено здание. Мальчик быстро донес ему, как обстоит дело, удостоверя, что все выходы заняты, и тогда Ганнибал понял, что это сделано не случайно, что охотятся за ним и что жить ему дольше нельзя. Не желая, чтобы чужие люди решали его судьбу, верный прежней своей доблести, он принял яд, который привык всегда держать при себе.
13. Так, на 70-м году жизни, после долгих и многих трудов, упокоился этот доблестнейший человек. При каких консулах он скончался — неясно. Например, Аттик в своих Анналах сообщает, что он умер в консульство М. Клавдия Марцелла и Кв. Фабия Лабеона, Полибий говорит о Л. Эмилии Павле и Гн. Бебии Тамфиле, а Сульпиций Блитон называет П. Корнелия Цетега и М. Бебия Тамфила[259]. Добавим, что этот великий муж, обремененный великими военными предприятиями, не жалел времени на ученые занятия, ибо после него осталось несколько сочинений на греческом языке, в том числе книга к родосцам о деяниях Гн. Манлия Вольсона в Азии[260].
Многие историки описывали его войны, но среди них есть два автора, Силен и Сосил Лакедемонянин, которые сопровождали его в походах и жили вместе с ним, пока это угодно было судьбе. Тот же Сосил служил Ганнибалу и как учитель греческой словесности.
Но пора уже мне кончить эту книгу и поведать о подвигах римских полководцев, чтобы читатель, сравнив деяния иноземных и своих вождей, легче решил, кому отдать предпочтение.
Из Книги О Римских историках
XXIV. М. Порций Катон
1. М. Катон родился в муниципии Тускуле[261]. Юношей, не начавшим еще добиваться должностей, он подвизался в Сабинской области, где у него было именьице, доставшееся ему от отца. Позже, по совету Л. Валерия Флакка, будущего своего товарища по консульству и цензуре, о чем любит упоминать цензорий М. Перпенна, он перебрался в Рим и начал посещать Форум. Первое солдатское жалованье он получил в 17 лет[262]. В консульство Кв. Фабия и М. Клавдия он служил военным трибуном в Сицилии, а по возвращении оттуда присоединился к войску Г. Клавдия Нерона и весьма отличился в сражении при Сене, где погиб Гасдрубал, брат Ганнибала[263]. Будучи квестором, он попал под начало консула П. Африканского, но не ужился с ним вопреки служебному долгу: так он ссорился с ним потом всю жизнь[264]. Плебейским эдилом он был избран вместе с Г. Гельвием, а когда стал претором, то получил в управление провинцию Сардинию, откуда еще раньше, во время своей квестуры, вывез на обратном пути из Африки поэта Энния[265]. Заслугу эту я ценю не менее любого самого пышного сардинского триумфа.
2. Исполняя консулат в паре с Л. Валерием Флакком, он получил по жребию провинцию Ближнюю Испанию и вывез оттуда триумф[266]. Когда он задержался там дольше срока, П. Сципион Африканский, консул во второй раз, чьим квестором Катон был во время первого консульства, пожелал удалить его из провинции и самому занять его место. Но хотя Сципион и первенствовал в государстве, провести свое решение в сенате он не смог, ибо тогда Республика управлялась законом, а не влиянием. Обидевшись по этому случаю на сенат, Сципион после окончания консульства остался в городе как частное лицо, а Катон, избранный цензором все с тем же Флакком, сурово использовал свои полномочия. Так, он наложил взыскания на многих знатных лиц и внес в свой эдикт многие новые постановления, обуздывавшие роскошь, которая начала уже проникать в общество. Прожив около 80 лет, с юности до последних дней он непрестанно наживал себе врагов, защищая интересы государства[267]. Многие нападали на него, но доброе имя его от этого нисколько не пострадало, напротив — на всем протяжении его жизни слава его добродетели возрастала.
3. Во всяком деле он проявлял исключительное рвение, так что был и умелым земледельцем, и опытным правоведом, и великим полководцем, и отменным оратором, и усерднейшим писателем. Страсть к чтению проявилась у него в позднем возрасте, однако он настолько преуспел в занятиях, что трудно было бы сыскать какие-нибудь события из греческой или италийской истории, которые бы он не знал. С молодых лет он сочинял речи, в старости начал писать исторический труд, насчитывающий семь книг. Первая содержит деяния римских царей. Вторая и третья рассказывают о происхождении всех италийских городов, и от этого, по-видимому, все книги называются «Началами». В четвертой говорится о 1-ой Пунической войне, в пятой — о 2-ой, но все их события изложены в общих чертах. Таким же образом пересказал он и остальные войны до претуры Сервия Гальбы, который ограбил лузитан[268], — не называя участвовавших в них полководцев и отмечая сражения без имен. В тех же книгах представил он все примечательные или казавшиеся таковыми события, имевшие место в Италии и обеих Испаниях[269]. Произведение это обнаруживает много усердия и добросовестности, но мало искусства. О жизни и нравах Катона я подробно рассказал в отдельной, посвященной ему книге, написанной по просьбе Т. Помпония Аттика. К этому сочинению и отсылаю поклонников Катона.
XXV. Т. Помпоний Аттик
1. Т. Помпоний Аттик происходил из древнейшего римского рода и навсегда сохранил за собой всадническое звание, унаследованное от предков[270]. Отец у него был любящий, по тем временам богатый и чрезвычайно приверженный к науке. Увлекаясь книгами, он сам обучил сына тем предметам, которые полагается знать ребенку. А мальчик, помимо природной сообразительности, обладал необыкновенно красивым голосом и приятною речью, так что не только быстро воспринимал то, чему его учили, но и великолепно говорил сам. Поэтому еще в детстве он был знаменит среди сверстников и так блистал среди них, что благородные однокашники не могли снести этого равнодушно. Так, прилежанием своим подхлестывал он других товарищей, в числе которых были Л. Торкват, Г. Марий-сын и М. Цицерон[271]. Общаясь с ним, они настолько подпали под его обаяние, что впоследствии никто и никогда не был им дороже его.
2. Отец его умер рано, а сам юноша, будучи родственником П. Сульпиция, убитого в должности народного трибуна, подвергся опасности из-за этого родства; дело в том, что Аниция, двоюродная сестра Помпония, была замужем за Сервием, братом Сульпиция. И вот после убийства Сульпиция, глядя на государство, потрясенное мятежом Цинны, и понимая, что при гражданском раздоре, когда одни сочувствовали сулланцам, а другие — циннанцам, невозможно ему в его звании жить, не ссорясь с той или другой партией, он решил, что настало подходящее время предаться любимым занятиям, и уехал в Афины[272]. Несмотря на это, он помог по мере сил молодому Марию, объявленному вне закона, снабдив его деньгами при бегстве[273]. А чтобы отъезд за рубеж не нанес вреда семейному имуществу, переправил туда же значительную часть своего состояния. Здесь он вел такой образ жизни, что заслужил горячую любовь всех афинян. Дело заключалось не только в обаянии, присущем ему с юных лет, но и в том, что он с помощью своего достатка облегчал недостатки их казны. Когда у государства возникала необходимость сделать заем с ростом, но невозможно было найти приемлемых условий, он всегда предлагал свои услуги, причем так, что, с одной стороны, не требовал с них чрезмерных процентов, с другой — не терпел, чтобы выплату задерживали дольше оговоренного срока. Оба эти условия оборачивались для афинян во благо, ибо отказ от поблажек не давал их долгу застареть, а постоянный процент — увеличиться. К этой услуге присовокупил он еще одно благодеяние, оделив всех граждан хлебом, так что на каждого человека пришлось по 6 модиев пшеницы (такая мера сыпучих тел называется в Афинах медимном)[274].
3. Держался он, по общему мнению, с низшими — по-товарищески, с высшими — на равных. Поэтому афиняне воздавали ему всевозможные почести и горячо желали предоставить ему гражданские права, но он не захотел воспользоваться этой милостью. Некоторые объясняют его отказ тем, что принятие чужих прав влечет за собой потерю римского гражданства. Проживая в Афинах, он запретил воздвигать статуи в свою честь, а когда покинул их — не мог воспрепятствовать этому. Тогда афиняне поставили несколько статуй ему в Мидии[275] в самых священных местах города, почитая его как исполнителя и вдохновителя всех своих государственных мероприятий. Итак, даром судьбы было то обстоятельство, что родился он в могущественнейшем городе, средоточии мировой власти, что там были и отечество его, и дом; мудрость же его проявилась в том, что, переселившись в самое древнее, человеколюбивое и просвещенное государство на свете, он стал там всеобщим любимцем.
4. Сулла, возвращаясь из Азии, заехал в Афины[276] и в течение всего пребывания там держал при себе Помпония, очаровавшись изящными манерами и ученостью молодого человека. По-гречески он говорил как прирожденный афинянин, а латинская речь его звучала столь приятно, словно он пользовался природным, а не выработанным благозвучием. Так же безукоризненно читал он латинские и греческие стихи. Из-за этих достоинств Сулла не расставался с ним и хотел увезти его с собою. В ответ на настойчивые уговоры Помпоний ответил: «Не зови меня в поход против тех, из-за кого я покинул Италию, дабы не поднять на тебя оружие». И Сулла, похвалив юношу за чувство долга, отъезжая, приказал отнести к нему все свои подарки, полученные в Афинах. Много лет провел он в этом городе, заботясь о своем имуществе так, как это пристало рачительному главе дома, и посвящая свободное время или ученым занятиям, или государственным делам афинян. При этом он не ленился оказывать услуги друзьям в Риме, приезжал на их выборы и не оставлял их при более серьезных обстоятельствах. Например, он оказал несравненную поддержку Цицерону во всех его испытаниях, а когда тот бежал из отечества, подарил ему 250 тыс. сестерциев[277]. По водворении на родине покоя он возвратился в Рим — думаю, что было это в консульство Л. Котты и Л. Торквата[278]. Все Афины вышли на его проводы, и горькие слезы граждан свидетельствовали о том, как они будут тосковать по нему.
5. Был у него дядюшка Кв. Цецилий, римский всадник, приятель Л. Лукулла[279] — богач с тяжелым характером. Грубость его он переносил столь уважительно, что человек этот, невыносимый для всех, до глубокой старости сохранил к нему нерушимое благоволение. Почтительность принесла свои плоды, ибо Цецилий перед смертью усыновил племянника и оставил ему 3/4 своего наследства, с которого тот получил около 100 тыс. сестерциев. Сестра Аттика была замужем за Кв. Туллием Цицероном[280], а устроил этот брак М. Цицерон, закадычный друг Аттика со школьных лет, более близкий ему, чем Квинт; отношения их позволяют прийти к выводу, что в дружбе сходство характеров важнее родства. Близок он был также и с Кв. Гортензием[281], занимавшим первое место среди ораторов того времени, и нельзя было понять, кто любит его больше — Цицерон или Гортензий. Ему удалось добиться самого трудного — того, что эти двое соперничая между собой в славе, не завидовали друг другу, а он служил связующим звеном между этими великими мужами.
6. Подвизаясь на гражданском поприще, он всегда и был и считался приверженцем партии оптиматов[282], но не погружался в общественные течения, полагая, что люди, окунувшиеся в эти дела, располагают собой не более, чем пловцы, носимые морскими волнами. Должностей он не искал, хотя легко мог получить их благодаря своему влиянию или положению; ведь было уже невозможно ни добиваться магистратуры по обычаю предков, ни получить ее без нарушения законов при распространившихся злоупотреблениях и подкупе, ни исполнять ее, не подвергаясь опасности при царящем в государстве падении нравов. Публичные торги он никогда не посещал и ни разу не выступал в качестве поручителя или откупщика. Никого не привлекал он к ответу от своего имени или вместе с другими обвинителями, никогда не искал защиты в суде и ни с кем не судился. Принимая поручения многих консулов и преторов, никого из них не сопровождал он в провинцию, удовлетворяясь оказанной честью и не заботясь о прибылях. Так, например, он не пожелал отправиться в Азию с Кв. Цицероном, хотя мог получить у него место легата, ибо считал, что стыдно ему, пренебрегшему претурой, быть нахлебником претора. Поступая таким образом, он сохранял не только достоинство свое, но и покой, избегая поводов к обвинениям. Такая щепетильность его была всем весьма по душе, ибо видели, что соблюдается она ради долга, а не из страха или расчета[283].
7. Ему было около 60-ти лет, когда началась Цезарева гражданская война[284]. Пользуясь преимуществом своего возраста, он никуда не уехал из города, друзей же своих, отправившихся к Помпею, снабдил всем, в чем они нуждались. Не обидел он и самого Помпея, дружески к нему расположенного, ибо не имел от него никакой корысти, в отличие от прочих приятелей, получавших из его рук почести или богатства; некоторые из этих людей неохотно присоединились к войску Помпея, а иные остались дома, нанеся ему тем самым тягчайшую обиду. Цезарю же миролюбие Аттика было настолько по душе, что после победы, письменно требуя у частных лиц денег, он не только не обеспокоил этого человека, но даже помиловал из уважения к нему сына его сестры и Кв. Цицерона, подвизавшегося в лагере Помпея. Так, старинные жизненные правила Аттика избавили его от бедствий нового времени.
8. Такой же тактики придерживался он и после убийства Цезаря, когда казалось, что государство находится во власти Брутов и Кассия, и было похоже, что все граждане приняли их сторону[285]. С Марком Брутом у него были такие хорошие отношения, что этот молодой человек предпочитал старого Аттика всем своим сверстникам, так что тот занимал у него первое место и на пиру, и в совете. И вот пришла кому-то в голову мысль, чтобы римские всадники учредили особую казну для убийц Цезаря. Полагали, что план этот легко осуществится, если столпы всаднического сословия внесут свои средства. Тогда Г. Флавий, приятель Брута, попросил Аттика возглавить это дело. Но тот, считавший, что следует оказывать друзьям только беспартийные услуги и всегда уклонявшийся от подобных замыслов, ответил: если Брут захочет воспользоваться его имуществом, то возьмет столько, сколько будет возможно из него взять; что до предложения, то он не станет ни обсуждать его, ни вступать с кем бы то ни было в соглашение. Так и распалась эта кампания единомышленников из-за того, что ее осудил один Аттик. Вскоре после этого победа начала клониться на сторону Антония, а Брут и Кассий, покинув свои провинции, данные им для вида консулом… при отчаянных обстоятельствах удалились в изгнание[286]. И тут Аттик, отказавшийся примкнуть к тем, кто хотел предоставить деньги их партии в период ее процветания, теперь, когда сломленный духом Брут покидал Италию, послал ему в дар 100 тыс. сестерциев, заочно приказав выдать ему же в Эпире еще 300 тыс. Так, не заискивая перед усилившимся Антонием, не покинул он и тех, кто был на краю гибели.
9. Вслед за тем произошла Мутинская война[287]. Если я скажу, что в это время он вел себя благоразумно, то похвала моя окажется слишком слабой, ибо он явил поистине божественную прозорливость, если можно назвать таковой постоянное врожденное благомыслие, не изменяющее себе ни при каких обстоятельствах. Антоний был объявлен врагом отечества и покинул Италию, не имея никакой надежды на возвращение. Не только многочисленные и могущественные враги его, но и примкнувшие к ним гонители, надеявшиеся извлечь из травли Антония ту или иную пользу, преследовали его домочадцев, стремились дочиста ограбить жену его Фульвию, а детей были готовы даже убить. Аттик же, ближайший друг Цицерона и Брута, не только не присоединился к обидчикам Антония, но поступил противоположным образом, укрыв, по мере сил, его близких, бежавших из города, и оказав им помощь в их нуждах. Например, П. Волумния[288] он оделил столь щедро, что родной отец не мог бы дать ему большего. Самой же Фульвии, которая была завалена тяжбами и пребывала в великих тревогах, он столь доброжелательно предложил свои услуги, что в суд она ходила только с ним, и он был поручителем во всех ее делах. А еще случилось так, что в благополучные времена она купила в рассрочку поместье, а после того, как разразилась беда, не могла занять денег, и тогда подоспел Аттик, давший ей заем без процентов и без расписки. Величайшим своим прибытком считал он возможность выказать себя человеком благодарным и заботливым, доказывая одновременно, что всегда дружит с людьми, а не с их удачей. И когда он совершал все эти поступки, никто не мог заподозрить, что он приноравливается к обстоятельствам, ибо никому не приходило в голову, что Антоний станет хозяином положения. Впрочем, некоторые оптиматы исподволь осуждали его за недостаточную, как им казалось, враждебность к дурным гражданам, он же предпочитал делать то, что считал нужным, а не то, за что его похвалят другие.
10. Вдруг судьба перевернулась. Когда Антоний возвратился в Италию, не было человека, который не счел бы, что Аттику грозит большая беда из-за дружбы его с Цицероном и Брутом. Поэтому незадолго до прибытия полководцев он покинул Форум, страшась проскрипции, и укрылся у П. Волумния, которому, как сказано выше, незадолго до того оказал помощь — так переменчивы были в то время обстоятельства, что сегодня одни, а завтра другие люди оказывались или на вершине счастья, или в пучине бедствий. При Аттике находился Кв. Геллий Кан, сверстник его, во всем на него похожий. В отношениях их тоже проявилась сердечность Аттика, ибо, познакомившись еще в школе, они неразлучно прожили всю жизнь, причем дружба их крепла до глубокой старости. Что до Антония, то он, люто ненавидя Цицерона, пылал враждою не только к нему, но и ко всем его друзьям, которых намеревался подвергнуть проскрипции; поддавшись, однако, уговорам многих защитников, принял во внимание услуги Аттика и, разведав его убежище, написал ему своею рукой, чтобы он, не страшась, тотчас явился к нему, так как он, Антоний, вычеркнул из проскрипционного списка как его, так и помилованного ради него Кана. А поскольку дело происходило ночью, он послал ему охрану, дабы не приключилось какой беды. Так, в случае величайшей опасности Аттик защитил не только себя, но и того, кто был ему всех дороже. Ни у кого не просил он помощи и для спасения себя одного, доказав, что не хочет иметь участи, отличной от судьбы друга. Итак, если всячески превозносят кормчего, спасшего корабль от шторма средь морских скал, то можно ли не оценить несравненное благоразумие того, кто сумел уцелеть в столь частых и тяжких гражданских бурях?
11. Избавившись от этих бед, он только и делал, что помогал многим по мере сил. Когда чернь, соблазненная наградами триумвиров, охотилась за проскрибированными, не было среди тех человека, который, добравшись до Эпира, испытал бы в чем-нибудь нужду или не получил бы разрешения задержаться там сколь угодно долго[289]. А после битвы при Филиппах, когда погибли Г. Кассий и М. Брут, он начал опекать претория Л. Юлия Моцилла, сына его Авла Торквата и прочих их товарищей по несчастью, приказав доставлять им из Эпира на Самофракию все необходимое[290]. Трудно, да и не столь уж необходимо перечислять все его благодеяния. Мне хотелось бы только, чтобы все поняли, что щедрость его была постоянной и бескорыстной. Сами дела и обстоятельства свидетельствуют об этом, ибо не благополучным людям оказывал он услуги, но приходил на помощь несчастным. Например, о Сервилии, матери Брута[291], он заботился после смерти сына нисколько не меньше, чем в счастливые ее времена. При таком великодушии он не нажил себе ни единого врага, поскольку сам никого не задевал, а если терпел от кого-нибудь обиду, то предпочитал забывать, а не мстить. Оказанные ему услуги он запоминал навсегда, а те, что оказывал сам, помнил до тех пор, пока сохранял благодарность тот, кто их принял. На нем как бы оправдывалась поговорка: нрав человека образует его судьбу. Впрочем, он образовывал скорее самого себя, чем свою судьбу, опасаясь заслужить какой-нибудь справедливый упрек.
12. Этими достоинствами своими он заслужил то, что М. Випсаний Агриппа, ближайший друг молодого Цезаря, имевший возможность заключить любой брак благодаря своему влиянию и цезареву могуществу, загорелся желанием породниться с Аттиком и предпочел дочь римского всадника более знатным невестам. Устроил эту свадьбу триумвир М. Антоний, глава государства[292]. Используя влияние этого человека, Аттик мог бы увеличить свое состояние, но страсть к деньгам была ему совершенно чужда, и он обращался к Антонию лишь для того, чтобы просить за своих друзей, которым угрожали беды или убытки. Особенно все это проявилось во времена проскрипций. Например, однажды триумвиры, по заведенному тогда порядку, конфисковали имущество римского всадника Л. Сауфея, сверстника Аттика, который из любви к философии жил в Афинах, но обладал богатыми поместьями в Италии. Благодаря настойчивым хлопотам Аттика вышло так, что Сауфей одновременно получил известия и о потере, и о возвращении своего имущества. Подобным же образом во время избиения всадников спас он Л. Юлия Калида, которого заочно внес в проскрипционный список П. Волумний, командир антониева саперного отряда, прельстившийся его огромными африканскими поместьями; о Калиде я осмеливаюсь с уверенностью утверждать, что после смерти Лукреция и Катулла это был первый поэт нашего времени и к тому же — благородный и прекрасно образованный человек. Трудно теперь судить, чего больше — славы или труда — приносили Аттику эти хлопоты, ибо известно, когда дорогие ему люди попадали в беду, то о далеких друзьях он заботился не меньше, чем о тех, кто был рядом.
13. Домохозяином этот человек был не менее хорошим, чем гражданином. Несмотря на богатство, покупал и строил он весьма умеренно, а жил при этом великолепно, имея все лучшее. Так, на Квиринале был у него Тамфилов дом[293], доставшийся ему по наследству от дядюшки. Привлекательность его заключалась не в строении, а в парке. Само же здание, возведенное в древние времена, было скорее своеобразно, чем роскошно, и он ничего в нем не переменил, кроме того, что пришлось обновить по ветхости. Челядь у него была с точки зрения прока от нее — превосходная, а если судить по внешнему виду — едва посредственная. В нее входили высокообразованные рабы — чтецы и переписчики и даже слуги, сопровождавшие его на улице, все прекрасно умели читать и писать[294]. Равным образом замечательными умельцами были и другие мастера, обслуживавшие домашние нужды, причем среди них не было ни одного купленного раба, но только рожденные и воспитанные в доме, что свидетельствует не только о бережливости, но и о рачительности хозяина. Ведь бережливым почитается тот, кто не проявляет чрезмерной алчности к вещам, свойственной столь многим людям, а умение наживать добро скорее усердием, чем деньгами, присуще лишь весьма рачительным людям. Был он изящен без пышности, блистателен без расточительности, стремился к опрятности, а не к роскоши. Домашняя утварь его была немногочисленна и скромна, так что не казалась ни бедной, ни богатой. Не премину упомянуть также об одном обстоятельстве, хотя некоторым читателям оно покажется, наверно, незначительным: несмотря на то что он был видным римским всадником и довольно щедро приглашал к себе в гости представителей разных сословий, по расчетной книге его я знаю, что на месячные расходы он определял обычно не более 3 тыс. сестерциев. И утверждаю я это не по слухам, но по личному опыту, ибо, как друг, часто бывал причастен к его домашним заботам.
14. За трапезой его никто не слыхивал иного увеселения, кроме голоса чтеца, который кажется мне самым приятным развлечением. Ни одно застолье его не обходилось без какого-нибудь чтения, так что сотрапезники наслаждались и душой, и телом; а приглашал он тех гостей, чьи вкусы совпадали с его собственными.
Ничего не изменил он в своих ежедневных привычках и образе жизни и тогда, когда состояние его значительно увеличилось. Не слишком блистая при 2 млн. сестерциев, полученных от отца, не стал он роскошествовать сверх обыкновения и при 10 млн., придерживаясь в обоих случаях одного потолка. Не заводил он ни садов, ни пригородных дач, ни дорогих приморских вилл, имея в Италии всего две сельские усадьбы — Арретинскую и Номентанскую. Весь его денежный доход поступал от владений в Эпире и Риме. Отсюда видно, что деньги он тратил, как правило, не столько широко, сколько разумно.
15. Он никогда не лгал и не переносил лжи. Вообще любезность его не лишена была строгости, а суровость — снисходительности, так что трудно было понять, любят ли его друзья или, скорее, уважают. На просьбы отвечал он осторожно, полагая, что не щедрый, а легкомысленный обещает то, что не может исполнить. Дав же согласие, так старательно его соблюдал, словно занимался не чужим делом, а своим собственным. Взятыми на себя поручениями он не тяготился, связывая с ними свою добрую славу, которая была ему всего дороже. Вот почему занимался он делами и обоих Цицеронов, и Катона, и Кв. Гортензия, и Авла Торквата, а также многих римских всадников. Отсюда понятно, что государственных дел он избегал не по лености, но по убеждению.
16. Я не могу привести лучшего доказательства его высоких человеческих качеств, чем сославшись на то, что в юности он был милее всех старому Сулле, в старости — молодому М. Бруту, а со сверстниками своими Кв. Гортензием и М. Цицероном прожил так, что трудно было бы рассудить, с каким возрастом ладил он лучше всего. Впрочем, особенно любил его Цицерон, которому даже брат Квинт не был дороже и ближе Аттика. Об этом свидетельствуют не только изданные книги Цицерона, где он сам признается в этом, но и 16 томов писем к Аттику, написанных в период от консульства Цицерона до его последних лет. Кто их прочтет, тому не понадобится историческое повествование о тех временах[295]. В них так подробно описаны политические страсти вождей, развращенность военачальников и перемены, происходившие в государстве, что все становится ясным. По ним легко можно понять, что мудрость есть некое божественное откровение, ибо Цицерон предсказал не только то, что случилось при его жизни, но пророчески предугадал и то, что происходит сейчас.
17. Нужно ли много говорить о семейных добродетелях Аттика, если я сам слышал на похоронах его матери, умершей в 90-летнем возрасте, когда ему самому было 67 лет, как он с гордостью говорил, что ни разу не был с нею в размолвке и никогда не ссорился с сестрою, приходившейся ему почти ровесницей. Это значит, что либо между ними не было никаких обид, либо он очень снисходительно относился к своим близким, почитая за грех сердиться на тех, кого положено любить. Такое поведение его основывалось не только на характере, от которого все мы зависим, но и на убеждении. Ибо, знакомясь с учениями великих философов, он усваивал их не тщеславия ради, но для того, чтобы следовать им в жизни[296].
18. Кроме того, он рьяно подражал нравам предков и был любителем старины, которую он тщательно изучил и описал в книге, посвященной порядку магистратур. Нет такого закона, или мирного договора, или войны, или славного подвига римского народа, которые бы не отмечались здесь в свой срок. В конце книги он поместил семейные родословия, требующие большого труда и позволяющие нам познакомиться с происхождением знаменитых мужей. Та же тема разработана им отдельно в других книгах, где по просьбе М. Брута перечислены все члены семейства Юниев от его начала до последних лет и отмечено по порядку, кто от кого родился, когда и какие магистратуры занимал. Точно так же по желанию Клавдия Марцелла представлена в них родословная Марцеллов, а по просьбе Корнелия Сципиона и Фабия Максима — генеалогия Фабиев и Эмилиев. Нет чтения более приятного для тех, кто увлекается изучением великих людей. Занимался он немного и поэзией — пожалуй, лишь для того, чтобы вкусить прелести стихотворства. Так, например, он воспевал в стихах граждан, превзошедших всех прочих римлян величием своих подвигов или высокими званиями, излагая под изображением каждого все их деяния и должности в 4–5 строках[297]. И еще у него есть одна книга о консульстве Цицерона, написанная по-гречески.
19. Рассказ мой, доведенный до этого места, был обнародован при жизни Аттика. А теперь, пережив его по воле рока, продолжу повествование дальше[298] и наглядными примерами постараюсь, по мере сил, убедить читателей, что именно нрав человека, как было замечено выше, определяет его судьбу. Так, например, мой герой, удовлетворявшийся званием всадника, в котором он родился, сделался родственником императора, сына Божественного, дружбу которого он приобрел еще до этого ничем иным, как своим утонченным образом жизни, завоевавшим ему ранее симпатии других столпов государства — не менее достойных, но менее удачливых, чем Цезарь. Ведь последнему выпало на долю такое счастье, словно судьба вручила ему все, отнятое сначала у других, одарив его тем, чего до сих пор не мог добиться ни один римский гражданин. Итак, у Аттика родилась внучка от Агриппы, за которого он выдал свою дочь-девицу. Этого едва годовалого ребенка Цезарь обручил с Тиб. Клавдием Нероном, сыном Друзиллы, своим пасынком. Такого рода союз упрочил их дружбу и сделал ее более тесной[299].
20. Впрочем, и до этой помолвки Цезарь, находясь вне Рима и отправляя письма кому-нибудь из близких, никогда не оставлял без весточки Аттика, сообщая ему о своих занятиях, о прочитанных интересных книгах, о том, где и сколько времени он пробудет; мало того, даже когда он был в городе, но из-за нескончаемых дел не мог наслаждаться обществом Аттика столько, сколько ему хотелось, ни один день не проходил впустую без того, чтобы он не написал ему, то задавая какой-либо вопрос из истории, то ставя перед ним какую-нибудь поэтическую задачу и тут же шутливо выманивая его обстоятельные ответы. Благодаря этой переписке Цезарь по совету Аттика распорядился восстановить храм Юпитера Феретрийского на Капитолии, основанный Ромулом, который вследствие ветхости и запустения медленно разрушался под дырявой крышей. Не менее усердно снабжал Аттика письмами при разлуке и М. Антоний, постоянно славший ему вести о своих делах и заботах из самых отдаленных стран. Оценить это обстоятельство по заслугам может лишь тот, кто способен понять, сколько ума требуется для того, чтобы поддерживать добрые отношения с людьми, разделенными на самом высоком поприще не просто соперничеством, но той ожесточенной распрей, которая неизбежно должна была возникнуть между Цезарем и Антонием, поскольку, каждый из них стремился первенствовать не только в Риме, но и во всем мире[300].
21. Так прожил он 77 лет до глубокой старости, увеличивая не только достоинство свое, но также дружеские связи и благосостояние, ибо многие оставляли ему наследство по одной единственной причине — ради его благородства. А здоровье его было настолько превосходно, что в течение 30 лет ему вовсе не приходилось лечиться. Вдруг обнаружилась болезнь, на которую сначала ни он сам, ни врачи не обратили внимания. Последние сочли, что у него запор, против которого имелись простые и действенные средства. Три месяца Аттик прожил без особых неприятностей, не считая тех, что происходили от лечения. Но внезапно болезнь со всей силой устремилась в низ живота, так что под конец в паху выступили гнойные язвы. Еще прежде, чем это случилось, Аттик, чувствуя, что боль с каждым днем усиливается и жар возрастает, приказал вызвать к себе зятя Агриппу и вместе с ним — Л. Корнелия Бальба и Секста Педуцея[301]. Когда они пришли, он, приподнявшись на локте, сказал: «Нечего много говорить о том, сколь усердно и основательно заботился я ныне о моем здоровье — вы сами тому свидетели. Усилия эти, надеюсь, доказали, что я перепробовал все возможные способы излечения и теперь мне остается придумать собственное средство. Не хочу скрыть от вас, что не намерен более кормить свою болезнь. Ведь пищею, принятой в эти дни, я продлевал жизнь, усиливая страдания без надежды на спасение. Итак, прошу вас, во-первых, одобрить мое решение, во-вторых — не пытаться понапрасну отговорить меня от него».
22. Все это он произнес таким спокойным голосом и с таким безмятежным видом, словно не из жизни уходил, а переезжал из дома в дом. Когда же Агриппа, плача и целуя его, стал просить и умолять чтобы он не торопил добровольно того, на что обрекает нас природа, но поберегся ради себя самого и своих близких в надежде переждать беду и на сей раз, то Аттик превозмог мольбы зятя упорным молчанием. И вот после двухдневного воздержания от пищи лихорадка вдруг спала, и больному стало легче. Тем не менее, от решения своего он не отступился и на пятый день после того, как принял его, скончался. Произошло это накануне апрельских календ, в консульство Гн. Домиция и Г. Сосия[302]. Погребальные носилки вынесли из дома, как он велел, — без всякой похоронной пышности; сопровождали их все почтенные люди при большом стечении простого народа. Похоронен он при Аппиевой дороге, у пятого милевого столба, в гробнице дяди его Кв. Цецилия[303].
Исторические очерки к группам биографий
Афины в V в. до н. э. К жизнеописаниям Мильтиада, Фемистокла, Аристида, Кимона, Алкивиада и Фрасибула
Книга Непота открывается жизнеописаниями знаменитых афинян, живших в самое славное столетие греческой истории. На их веку сильнейшими государствами Эллады считались Афины и Спарта, в устройстве которых воплощались две противоположные политические системы греческого мира: демократия — власть народа, и олигархия — господство немногих. Как видные граждане Афин герои Непота были активными участниками истории становления афинской демократии, современниками ее расцвета. Как полководцы они возглавляли сражения двух великих войн V столетия: старшее поколение (Мильтиад, Фемистокл, Аристид, Кимон) участвовало в пятидесятилетней борьбе с персами (500–449 гг.), младшее (Алкивиад, Фрасибул) — в отчаянной схватке со Спартой, продолжавшейся, в соответствии древними пророчества, трижды девять лет (431–404 гг.). Почти все афинские военачальники V в. были не только военными командирами, но и государственными мужами, лидерами политических группировок; военная или гражданская специализация вождей народа была в те времена не в моде. Поэтому, ставя перед собой цель ввести неподготовленного читателя в курс дела, представляя ему фигуры непотовых героев на фоне их исторического времени и места, мы должны, во-первых, познакомить его с общим ходом военных событий той эпохи, во-вторых, обрисовать Афинское государство V в. до н. э. в двух его главных ипостасях: как блистательную, неповторимую афинскую демократию, руководимую вождями-аристократами, и как великую Афинскую морскую Державу, претендовавшую на роль гегемона (владыки) Эллады. Начнем наш очерк, как говорили древние, «от яйца».
Аттика — гористая область Средней Греции, треугольником врезающаяся в Эгейское море. Словно предчувствуя, что страна эта достанется знаменитым на весь свет мастерам-демиургам, природа снабдила ее недра немалыми сокровищами: хребет Пентеликон славился великолепным мрамором, Колиадский мыс — замечательной гончарной глиной, Лаврийская гора — богатыми залежами серебра. Аттический крестьянин, также не обделенный дарами родной земли, собирал мед со склонов Гиметта и сеял ячмень в священной Элевсинской долине, где сама богиня Деметра научила людей хоронить в земле плодоносное зерно; главное же богатство земледельца заключалось в оливе — древе богини Афины, щедро плодоносившем на каменистой почве Аттики.
Население Аттической земли сложилось в эпоху ранней бронзы. Некогда греки из племени ионийцев смешались здесь с пеласгами — древнейшими обитателями Эллады, родоначальниками земледелия, градостроительства и мореходства. Переселение ионийцев, первого потока греческих племен, происходило в столь незапамятные времена (на рубеже III–II тыс. до н. э.), что впоследствии они считали себя исконными обитателями Аттики, производя свой корень от рожденного землей змееногого царя Кекропа, основателя двенадцати аттических городов. Согласно преданию, при этом царе происходил спор между Афиной и Посейдоном за обладание страной; богиня, признанная покровительницей кекропова града, подарила своему народу священную оливу, родоначальницу оливковых садов Аттики.
Имя главного города области и начало его государственного устройства возводятся к царю Тесею, правившему за поколение до Троянской войны. По свидетельству полуисторической легенды, этот великий герой объединил Аттику, подчинив ее 12 городов Афинам, и разделил беспорядочно смешанный народ на разряды земледельцев (геоморов); ремесленников (демиургов) и «благородных» (эвпатридов), поручив последним дела религии, должности, суд и совет. Примечательно, что помимо рассказа о предоставлении власти «благородным» сохранились смутные воспоминания об уступках Тесея простому люду, вследствие которых афиняне первыми из греков превратились из народа-толпы (лаос) в народ-граждан (демос).
После Троянской войны, т. е., по нашему, на заре железного века, греческие аристократы повсеместно перестали выбирать царей, сосредоточив власть в своих руках. Последний афинский царь Кодр пал в битве с дорийцами (1068 г. до н. э.), после этого на протяжении около 400 лет Афинами правил совет Ареопаг (совет Аресова холма), сочетавший полномочия верховного государственного совета и верховного суда. Высшая исполнительная власть разделялась между девятью правителями-архонтами: архонт-жрец, архонт-военачальник, архонт-глава гражданских дел, шесть архонтов — хранителей судебных правил. На должности и в Ареопаг избирались только эвпатриды, редкие народные сходки пассивно одобряли волю знати. Общественный строй Афин этих темных веков (XI–VIII вв. до н. э.) представлял собой разновидность олигархии — «власти немногих»; круг правящих и судящих состоял приблизительно из 300 знатных родов.
В VIII–VII вв. до н. э. в приморских районах Греции настала эра чеканной монеты, ростовщического процента и торгового мореплавания. Естественно развившиеся социальные противоречия взорвали мирное сосуществование архаических сословий. В разных точках греческого мира появились первые писаные законы, учреждавшие «справедливые» государственные устройства. Во многих городах происходила ожесточенная борьба демоса и аристократии, завершавшаяся новыми формами гражданского единения. В Спарте смуты прекратились после передела земли и установления формального равенства всех членов спартанской общины. Афиняне пошли по иному пути.
В конце VII — начале VI в. до н. э. в сотрясаемых внутренними распрями Афинах появились писаные «конституции», известные под именем законов Драконта и законов Солона. Драконтовы постановления были поглощены более поздним законодательством, и в конечном счете надолго утвердились солоновы порядки, ставшие Основой классического Афинского государства.
Сам Солон происходил из царского рода Кодридов, но состояние имел среднее и по роду своих занятий (а был он купцом-мореходом) — принадлежал к демосу. Избранный в 594 г. архонтом-примирителем с чрезвычайными правами, он не позволил, чтобы одна часть граждан подавила другую, и не стал уравнивать сословия, но переделил вместо земли власть, отведя в ней отдельные поприща для аристократии и народа.
Кажется, еще Драконт выделил в среде демоса добрых хозяев, признав их право на участие в управлении общественными делами. При Солоне этот порядок окончательно утвердился: зажиточные афиняне, имевшие коня или тяжелые доспехи (всадники или крестьяне-гоплиты), стали избираться на должности и в новый Совет, подготовлявший дела для Народного Собрания. Если честь руководить государством была увязана с достатком, то источником власти и тех законов, которым власть повиновалась, был признан весь народ в целом, т. е. Народное Собрание (экклесия), в котором голосовал и первый богач, и последний бедняк. Со времени Солона экклесия стала избирать всех должностных лиц, включая архонтов. Тогда же граждане, недовольные судебным приговором властей, получили право жаловаться народу как высшей инстанции: появились многолюдные комиссии присяжных заседателей (гелиастов), творивших суд как бы от имени Народного Собрания. Как часть экклесии народный суд (гелиэя) включал в свои ряды не только всадников и гоплитов, но и бедняков, и поденщиков, именуемых фетами.
При солоновом порядке знать сохранила за собой высшие должности и Ареопаг, обладавший огромным авторитетом и важными полномочиями: этот совет самых благородных и безупречных граждан, состоявший из бывших архонтов, творил уголовный суд и обладал правом надзора за нравственностью, религией, законами и должностными лицами афинского народа. Солон называл аристократический Ареопаг и новый народный Совет двумя якорями, обеспечивающими устойчивость государства. В целом же законы Солона свели воедино три принципа власти: народный суверенитет, правление средних классов и руководство аристократии.
Солон рассчитывал, что установленный им строй продержится не менее века — и не ошибся. Когда через 30 лет после его реформы власть в Афинах захватил тиран Писистрат (560–527 гг. с перерывами), солоновы законы и учреждения остались в силе, а тирания Писистрата вылилась в порядок, напоминающий скорее правление «народного» царя Тесея, чем кровавые режимы других греческих узурпаторов. Повелитель города оказывал уважение властям и гражданам, над которыми царила его единоличная воля, покровительствовал материальным интересам простого народа и как обычный гражданин судился в аристократическом Ареопаге. С такой «разделенной» властью, установившейся после двух изгнаний Писистрата из города, мирилось, по свидетельству Аристотеля, большинство знати и народа. Но едва сыновья тирана попытались установить более жесткое единовластие, демос и аристократия общими усилиями уничтожили тиранию (510 г. до н. э.).
После освобождения Афин законодатель Клнсфен восстановил солоновы порядки с некоторыми изменениями в пользу народа (508–507 г.). Было введено новое административное деление Аттики на 10 территориальных областей, названных по традиции филами, т. е. племенами, хотя главное назначение их состояло в перекройке исконных родоплеменных кланов (роды, филы и фратрии), в которых процветало влияние знати. От 10-ти новых демократических фил стали избираться члены Совета и должностные лица, в том числе — коллегия 10-ти стратегов, возглавившая афинское войско. При Клисфене был принят и закон против тирании, сыгравший большую роль в жизни непотовых героев. Народному Собранию предоставилось право удалять в изгнание без суда и следствия любого гражданина, подозреваемого в покушении на единоличную власть. Постепенно голосования такого рода превратились в ежегодный пристрастный «суд черепков» (остракизм, от остракон — черепок), сокрушавший самые высокие головы: по предложению председателя Народного Собрания, граждане писали на черепках имена ненавистных им политиков, и злосчастный вождь, набравший 6 тыс. Голосов, должен был покинуть родину на 10 лет. Остракизм, действовавший до начала Пелопоннесской войны (отменен в 417 г. после изгнания низкородного демагога Гипербола), не столько оберегал Афины от тирании, сколько давал выход чувствам зависти и подозрения, окружавшим выдающихся людей любой партии. Трое из четырех непотовых полководцев, живших при солоново-клисфеновых порядках, побывали в изгнании по «суду черепков»: аристократ Кимон, консерватор Аристид и демократ Фемистокл, Четвертый герой той же эпохи, Мильтиад, стал жертвой солоновой гелиэи, являвшейся плотью от плоти Народного Собрания. Как простодушно замечает римский историк, слишком влиятельный победитель при Марафоне кончил жизнь в тюрьме потому, что «народ, решил, что лучше Мильтиаду понести незаслуженную кару, чем афинянам жить в страхе».
С начала до середины V в. до н. э. солоновско-клисфеновый строй понемногу демократизировался, сохраняя свою основную суть — принцип разделения власти между «благородными» и народом. Доля участия гражданина во власти все менее зависела от его имущественного ценза, но простой афинянин не домогался, как правило, высших должностей и на выборных собраниях голосовал по традиции за людей известных, богатых и образованных — потомственных полководцев и правителей государства. «Таких должностей, которые приносят спасение, если заняты благородными людьми, и подвергают опасности весь вообще народ, если заняты неблагородными — этих должностей народ вовсе не добивается» — констатировал древний публицист (
Четыре из шести непотовых биографий V в. относятся к первой половине столетия, ко времени «отеческого строя» — как называли эту эпоху консерваторы поздних Афин. Незнатные Фемистокл и Аристид составляли пару известнейших политических соперников той поры; обычно они характеризуются как вожди демократической и консервативной партий. Высокородные Мильтиад и Кимон, полководцы по преимуществу, считались лидерами аристократии. Как бы то ни было, политические разногласия этого поколения имели довольно расплывчатый и личный характер. Противоречия между аристократией и народом были тогда, по выражению Плутарха, незаметны, как трещина в металле (
На время ранней солоновско-клисфеновой демократии приходится развитие внешнего могущества Афин: закладываются основы морской политики Афинского государства, отражается нашествие персов на Элладу, начинается объединение приморских греческих государств Эгеиды под властью афинян. Именно эти события составляют основное содержание непотовых жизнеописаний знаменитых афинских полководцев, стоявших во главе тех битв и походов.
В середине VI в., при «народном» тиране Писистрате, покровительствовавшем ремеслу и торговле, афиняне решительно вышли на морской простор, устремившись на север — к золотоносным берегам дикой Фракии и к проливам, разделяющим Европу и Азию; через Геллеспонт (Дарданеллы) и Боспор Фракийский (Босфор) открывалась дорога к богатым черноморским источникам сырья, в том числе — к скифской пшенице, в которой остро нуждалась бедноватая злаками Аттика. В середине VI в. Писистратиды утвердились на золотоносных копях фракийской горы Пангея и на азиатской стороне Геллеспонта — в колонии Сигей, расположенной у самого входа в пролив. В это же время противоположный, европейский берег Геллеспонта, образующий Фракийский полуостров (Херсонес Фракийский), осваивал знатный афинский род Филандов, давший трех херсонесских правителей Мильтиадов, слитых в биографии Непота в одно лицо. Чрезвычайно интересны, хотя и спорны, сведения римского историка о том, что Мильтиад Младший, «царствовавший» на Херсонесе незадолго до изгнания Писистратидов из Афин, первым из афинских полководцев увлек сограждан к завоеванию островов Эгейского моря.
Колонизационные успехи афинян на севере пошли прахом при появлении в Европе персов. В 512 г. до н. э. Дарий, двинувшийся походом на задунайских скифов через Геллеспонт и Фракию, наложил руку на все афинские владения, включая Херсонес Фракийский; морем завладела финикийская эскадра Великого Царя, подчинившая крупные острова Эгеиды, — Лесбос, Хиос, Самос. После скифского похода Дария столкновение греческого и варварского мира стало неизбежным. Сигналом к воине Европы и Азии послужило антиперсидское восстание ионийских колонн (500 г. до н. э.) — самых богатых и культурных греческих гродов малоазийского побережья, попавших под власть персов еще при Кире Великом. Европейские греки воздержались от помощи заморским собратьям, только с острова Эвбеи из города Эретрии пришли в Ионию 5 кораблей, да афиняне прислали скромную эскадру в 20 судов. Впрочем, участие этого экипажа во взятии и сожжении Сард — резиденции персидского сатрапа — так задело Великого царя, что слуга Дария в течение нескольких лет должен был напоминать ему за трапезой о провинности афинян.
После подавления ионийского восстания (493 г.) мощная варварская держава занесла пяту над маленькими, разрозненными городами-государствами европейской Греции. В 490 г. до н. э. полководцы Дария Артаферн и Датис повели огромный царский флот от Самоса прямиком через море на Эретрию и Афины. Эвбейский городок пал после мужественного сопротивления. Афиняне, выйдя за стены своего города, вступили в сражение с превосходящими силами противника у прибрежного аттического селения Марафон и одержали победу, увенчавшую их бессмертной славой (12 сентября 490 г. до н. э.). Эти события довольно подробно изложены у Непота в жизнеописании бывшего херсонесского правителя Мильтиада — командира марафонских бойцов. Слава Марафона окрылила патриотов греческой свободы во всей Элладе. Моральный настрой войны переломился в пользу греков, даровав им десятилетнюю передышку.
В 480 г. до н. э. новый персидский царь Ксеркс собрал против Эллады несметные полчища, выпивавшие, если верить Геродоту, на своем пути целые реки. Есть сведения, что владыка Востока, замышляя тотальное сокрушение независимого греческого народа, вступил в союз с Карфагеном — грозным противником западного эллинства Италии и Сицилии. Греки также основательно подготовились к бою — главным образом благодаря активной пропаганде афинянина Фемистокла, который стал как бы душою общегреческого дела. Уступая его упорным советам, афиняне начали укреплять лучшую гавань Аттики — Пирей (до сего времени они пользовались более скромной Фалерской бухтой) и пустили серебро Лаврийской горы на строительство триер — военных кораблей нового типа; к началу войны Афины стали обладателями сильнейшего в Греции флота из 180 боевых судов. Греческие государства Пелопоннеса, возглавляемые Спартой, и некоторые отважные города к северу от Истмийского перешейка (остров Эгина, города Эвбеи), вняв страстным призывам Фемистокла, прекратили межгреческие распри и заключили военный антиперсидский союз, вверив командование спартанским полководцам. Воинство Ксеркса лавиной катилось от Геллеспонта, затопляя северные области Балканского полуострова — Фракию, Македонию, Фессалию. Пролог смертельной схватки разыгрался при вратах Средней Греции — в узком Фермопильском ущелье, соединяющем Фессалию и Беотию. Несколько дней небольшая союзная греческая армия во главе со спартанским царем Леонидом, используя преимущества боя в теснинах, успешно преграждала здесь дорогу персам. Когда же предатель Эпиальт провел врага потайным путем в обход горы, Леонид, отпустив союзников по домам, остался со своими тремястами спартанцами на месте, чтобы выполнить закон отечества, повелевавший предпочесть смерть отступлению. Следует заметить, что участь спартанцев, сложивших головы при Фермопилах, добровольно разделило ополчение из беотийского городка Феспий; мы увидим, как столетие спустя доблестные беотийцы будут оспаривать военное и политическое первенство непобедимых спартанских воинов.
Вскоре после того, как персы прорвали единственный заслон на сухом пути, судьба Эллады решилась на море, во владениях того бога, что судился когда-то с владычицей Афинского акрополя за обладание Аттикой: когда земля и город афинян оказались открытыми вражескому мечу и огню, афинский народ переселился на корабли. 28 сентября 480 г. до н. э. греческий флот, в котором преобладали афинские триеры, разгромил великую армаду персов у острова Саламина, лежащего против берега Аттики. Персидский царь, собственными глазами лицезревший гибель своей эскадры, сразу же обратился вспять с большею частью приведенных из Азии сил. В следующем году союзное греческое войско уничтожило на беотийской равнине у городка Платеи оставшуюся в Элладе армию царского зятя Мардония, а победоносный греческий флот, устремившийся к берегам Малой Азии, сжег флотилию противника в стоянке на мысе Микале. Так, после двух сухопутных и двух морских сражений (Фукид. I, 23) закончилась Мидийская война — так называли греки походы персов (они же — мидяне) в Европу. Натиск варваров захлебнулся и на Западе: по преданию, в самый день Саламинской битвы сицилийские эллины разбили карфагенян при Гимере. Греко-персидские баталии в Эгейском море продолжались еще 30 лет (до 449 г.), но уже как наступление победителей на приморские владения персидского царя.
И в древней, и в новой истории нередко бывало так, что победоносная освободительная война вдыхала силу в народ, вынесший ее тяготы, способствуя росту его самосознания и достоинства. Победы афинян в мидийской войне имели именно такое следствие; энергия и требовательность демоса возрастали от успеха к успеху; после марафонского сражения афинский народ стал смело пользоваться «судом черепков» (
Развитие событий после Саламинской битвы еще больше увеличило значение корабельного люда. Морские походы афинян, прерванные персидским нашествием, возобновились с новым размахом. Отбросив персов назад в их пределы, эллинский союзный флот, ядро которого составляла мощная афинская эскадра, курсировал по Эгейскому морю, сражаясь за свободу греческих городов, рассыпанных по его берегам и островам. Через три года после Саламина (477 г. до н. э.) представители приморских греческих государств, среди которых преобладали освобожденные островные ионийцы, собравшись на острове Делосе — священном центре ионийского племени, заключили новый союзный договор, партнерами которого выступали, с одной стороны — Афины, с другой — все прочие союзники. Афинянам было предоставлено командование кораблями общегреческого флота, заведование союзной казной и раскладка денежных взносов (фороса) по отдельным городам. Таким образом, Делосский союз с самого начала сложился как Афинский морской Союз. Распоряжаясь флотом половины эллинского мира, Афины из государства Аттики стремительно превратились в великую корабельную державу Восточного Средиземноморья.
Три полководца, представленные в книге Непота, имели отношение к этому превращению: горячий демократ Фемистокл — создатель афинского флота, герой Саламинского сражения; умеренный консерватор Аристид — основатель Афинского морского Союза (см. об этом подробнее в жизнеописании Аристида) и знатный потомственный полководец Кимон — «адмирал» союзного флота на протяжении многих лет (70–60 гг. V в. до н. э.) В результате морских походов и побед Кимона афиняне вернули свои владения во Фракии и на Геллеспонте; греческие города Эгеиды скинули иго варваров; персы вывели свои суда из Греческого (Эгейского) моря и отступили от его азиатского берега на расстояние дневного конского пробега.
Основатели афинского морского могущества принадлежали к поколению, прозванному «марафонскими бойцами». Их эпоха была в глазах потомков тем «добрым старым временем», которое имеется у всякого народа, наделенного способностью идеализировать старину. Дух равновесия пронизывал афинскую демократию тех лет. Страсти суверенного демоса сдерживал полновластный Ареопаг, страж отеческих порядков, авторитет которого называли уздой строптивого народа. Общество сохраняло патриархальные вкусы и обычаи, его искусство, моды и нравы тяготели к VI столетию. Герои Марафона и Саламина носили пышные ионийские прически с большими заколками; юноши избегали общественных и злачных мест и не смели возражать старшим; на пирах распевались народные исторические песни-сколии, на сцене царила трагедия высоких страстей.
Эпоха «марафонских бойцов» кончилась в тот год, когда Эфиальт, союзник Перикла, уничтожил важнейшие контрольные и судебные полномочия Ареопага, подлив, как выразился Платон, гражданам неразбавленного вина свободы (462–461 г. до н. э.). Накануне или вскоре после этого события ушли из жизни главные герои марафонского поколения — Аристид (около 466 г.) и Фемистокл (около 459 г.); лишь младший их современник Кимон, знаменитейший военачальник своего времени, захватил первое десятилетие новой, перикловой эпохи.
Блистательный «век Перикла» (50–30 гг. V в. до н. э.) выпадает из повествования Непота, поскольку самый великий вождь афинского демоса, многократный стратег по званию (с 444 по 430 г. непрерывно), был более государственным мужем, чем воином. В 50-е гг. роли разделялись так, что Перикл правил в городе, а Кимон командовал в заморских походах.
На эпоху Перикла приходится пик афинской демократии и государственности. Примечательной чертой этого времени является исчезновение среднего звена солоновой конституции — зажиточных граждан как особой политической прослойки демоса, имеющей преимущественное право на участие во власти. Цензовые привилегии всадников и гоплитов были, за немногими исключениями, отменены. Практика оплаты должностей, введенная Периклом, вовлекла в общественную жизнь массу граждан самого скромного достатка. В 457 г. появился первый архонт-крестьянин; феты стали занимать низшие должности и вошли в Совет, который изображается в аристофановой комедии в виде сборища бедных простаков, продающихся демагогам за даровое угощение и дешевую селедку (
При Перикле Афинское государство достигло апогея своего внешнего могущества. Говорили, что после сокрушения Ареопага народ, как норовистый конь, стал кусать Эвбею и кидаться на острова (
Попытки отпадения жестоко подавлялись. В городах Архе насильно насаждались демократические режимы, зачастую совершенно чуждые местным традициям. Важнейшие судебные процессы союзников велись в афинской гелиэе, так что чужеземцам приходилось заискивать не только перед властями господствующего города, но и непосредственно перед афинским народом в лице его присяжных заседателей. В середине 50-х гг. союзная казна была перенесена с Делоса в Афины, из нее щедро черпались средства на украшение города, на оплату должностей и другие нужды афинян. В целом отношение демоса к его заморским владениям прекрасно выражено в некоем утопическом проекте, согласно которому афинским гражданам надлежало забросить свои поля, переселиться в город и припеваючи существовать за счет дани заморских союзников. Символом демократической Афинской Державы того времени могла бы стать чайка — прекрасная, но хищная птица, высматривающая со скалы добычу на глади моря (
В середине V столетия Афинская морская Держава включала в свои границы едва ли не половину греческого мира — около 250 приморских городов Эгеиды. Целостность ее владений закрепил так называемый Каллнев мир, завершивший полувековые битвы с персами (449 г. до н. э.). Персия отказалась от притязаний на островные и азиатские греческие города, присоединившиеся при Аристиде и Кимоне к Афинскому морскому Союзу. Только одно греческое государство могло поспорить в те годы с владыками моря — Спарта, обладательница лучшей сухопутной армии, глава военного союза, объединявшего большинство городов обширного Пелопоннесского полуострова. Вся Греция — отдельные государства и партии внутри каждого города — разделилась на сторонников Афин и сторонников Спарты: Афинская Держава выступала как представительница демократических сил, Пелопоннесский союз — как оплот олигархии. Вооруженная борьба за гегемонию (господство) между двумя сильнейшими государствами Эллады началась еще в 50-е гг., до окончания греко-персидских войн; через 18 лет после замирения афинян с Персией разразилась великая Пелопоннесская война (431–404 гг.) открывшая новую эпоху греческой истории. К этому времени относятся непотовы жизнеописания Алкивиада и Фрасибула.
«Век Перикла» кончился в самом начале Пелопоннесской войны — с отставкой, а затем смертью благородного лидера афинской демократии (430–429 гг.). Военное поколение 20-х гг. вступило в жизнь со своими проблемами и страстями. На политическом поприще выдвинулись фигуры низкородных и крайне «левых» руководителей демоса, давших афинской сцене образ демагога. Аттическая комедия, живо реагировавшая на пришествие новых вождей, представляла зрителям пророчество о смене отцов отечества:
Демосфен. В начале всех начал пенькой торгующий
Придет и встанет у кормила города.
Никий. Один уж есть торговец. Кто ж потом придет?
Демосфен. Другой, и будет торговать он овцами.
Еще торговец! С этим что же станется?
Пока другого не найдут, мерзейшего,
Он править будет, а потом провалится.
Кожевник-пафлагонец вслед за ним придет —
Буян, горлан, как мельница грохочущий…
Никий. Ужель другого не найти торговца нам?
Демосфен. Есть и четвертый с ремеслом изысканным…
Придет колбасник и сразит кожевника.[304]
На противоположном полюсе объединялись силы «благородных и прекрасных». Аристократы, ревниво боровшиеся между собой за расположение Народного Собрания, под давлением левых сил все более осознавали свой общий, сословный интерес. Первые признаки аристократической партии появились в 40-е гг., когда Фукидид, сын Мелесия, собрал вокруг себя обладателей «голубой крови» для противодействия Периклу (время от смерти Кимона в 449 г. до остракизма Фукидида в 443 г.). В годы Пелопоннесской войны вовсю расплодились гетерии (товарищества) знатной молодежи и тайные олигархические организации, лелеявшие планы государственного переворота.
Народ, подогреваемый справа и слева демагогами и олигархами, оберегал свою власть, установив своего рода террор гелиэи. В конце 20-х гг. моральный суд остракизма вышел из употребления. Подлинным хозяином Афин стал «трехгрошевый» судья-гелиаст (3 обола составляли дневной заработок присяжного заседателя), выносивший смертные приговоры по малейшему подозрению в измене. В мутной обстановке враждебности и недоверия процветали доносчики-сикофанты.
Все эти явления дают ключ к непотовым биографиям периода Пелопоннесской войны, прежде всего — к сложным поворотам судьбы Алкивиада. Сама противоречивая личность этого яркого исторического персонажа также несет на себе характерный отпечаток своей эпохи.
В 20-х гг. из Афин выветривались патриархальные нравы «марафонских бойцов». Молодежь кутила и забывала дедовских богов, увлекаясь интеллектуальными построениями философских учений. Любовные песенки модных авторов вытесняли застольные народные песни старины; нервная еврипидова драма страстей соперничала с величавой эсхиловой трагедией рока. На афинской сцене, заменявшей газету, бурно обсуждались проблемы, близкие, невзирая на разделяющую толщу столетий, нашим дням: порча нравов, отношения отцов и детей, значение традиций, воспитательные качества старого и нового театра… Героические характеры смягчились, гражданские добродетели приняли менее суровый характер, но энергия и доблесть не покинули рафинированных потомков крепких марафонских бойцов: 27 лет, треть жизни молодого поколения, родившегося в середине V в., пробила под военной звездой.
Пелопоннесская война, назревшая как неизбежное столкновение двух основных политических систем классической Греции, олигархии и демократии, вспыхнула после ряда локальных конфликтов, обнаживших противоречия между Пелопоннесским союзом и Афинской морской Державой. Спарта открыла военные действия под лозунгом освобождения эллинов от афинского господства. Первое военное десятилетие (431–421 гг. до н. э.), наполненное встречными походами афинского флота — в Пелопоннес, спартанского войска — в Аттику, кончилось непрочным Никиевым миром (назван по имени афинского стратега Никия), заключенным на условиях сохранения старых границ. Уже в этот период произошли первые восстания подданных Афинской Державы (Потидея, Лесбос, Керкира), жестоко подавленные афинской эскадрой.
На третьем году «пятидесятилетнего» Никиева мира возобновились столкновения в Пелопоннесе, а в 415 г. афиняне, отвлекшись от выяснения отношений со Спартой, снарядили большую экспедицию в Сицилию, грезя о завоевании богатого острова и последующем включении в свою Державу всех западных греков. Идея грандиозного предприятия исходила от любимца города — молодого талантливого аристократа Алкивиада, обернулась эта затея для зачинщика дела — изгнанием (см. жизнеописание Алкивиада), а для прочих его участников — гибелью и пленом на втором году похода (413 г.).
Сицилийская авантюра, унесшая множество средств и жизней, послужила сигналом к возобновлению смертельной схватки со Спартой. Пелопоннесское войско, совершавшее ранее кратковременные набеги на афинские владения, засело теперь в аттической крепости Декелее, держа в постоянном страхе поля и города области, так что запертые в своих стенах афиняне были вынуждены нести круглосуточные караулы и подвозить продовольствие по морю. Одновременно начался развал Афинской морской Державы: сначала взбунтовались крупные острова, потом — вся азиатская Иония (413–412 гг.). Персидские сатрапы Тиссаферн (наместник Лидии) и Фарнабаз (правитель Фригии при Геллеспонте) заключили союз со Спартой (три последовательных договора в конце 412 — начале 411 г.), и вскоре на помощь мятежным членам афинской Архе выступил Пелопоннесский флот, созданный на персидские деньги. Всем этим событиям изгнанник Алкивиад, ставший злым гением своего содействовал отечества.
В начале 411 г. внешнее положение Афин стало критическим. В самом городе начался террор тайных олигархических союзов, вылившийся в государственный переворот: демократические власти и порядки были отменены, правление перешло к Совету 400-т, укомплектованному из убежденных олигархов. Противовесом городскому правительству выступила афинская военная эскадра, базировавшаяся на острове Самосе. После бурных митингов моряки-феты свергли офицеров, стоявших на стороне олигархии, вручили командование капитану Фрасибулу и гоплиту Фрасиллу — сторонникам демократии и призвали на помощь Алкивиада, который давно уже искал возможности примириться с родиной, заводя переговоры то с той, то с другой партией.
По возвращении Алкивиада самосский флот, не заходя домой, в течение 4-х лет вел бои со спартанцами и персами на Геллеспонте и в Пропонтиде (Мраморное море), содержа себя за счет грабежа Фригийской сатрапии Фарнабаза. Благодаря победам Алкивиада и Фрасибула под власть афинян вернулись города этого района, отпавшие во время правления Совета 400-т, Абидос, Кизик, Халкедон, Перинф, Византии, Селимбрия. Восстановились снабжение Афин черноморским хлебом и сбор таможенной пошлины на Геллеспонте, заменившей прямые поборы с союзников. Фарнабаз предпочел заплатить за безопасность своих владений деньгами.
Успехи демократической эскадры придавали силы противникам олигархии в Афинах. Правительство 400-т отказалось от своих полномочий, не продержавшись у власти и полугода. Пришедшее ему на смену правление 5 тыс. всадников и гоплитов (т. е. Народное Собрание зажиточных граждан) пало само собой летом 410 г. после блестящей победы Алкивиада под Кизиком. Восстановив перикловы порядки, упоенные внутренними и внешними успехами афиняне отвергли мирные предложения Спарты, готовясь вести войну до победного конца.
Поделиться книгой: