Дочери Лалады. (Книга 1)

Из полутора тысяч девушек на выданье, явившихся на отбор, поездки на смотрины удостоились триста. И Ждана тоже – кто бы сомневался! И потянулись по дорогам к Жаргороду, Любину и Лебедыневу длинные вереницы повозок, а в этих городах уже вовсю готовились к приёму огромного количества приезжих. Возводились временные гостевые дома – огромные, длинные деревянные сооружения на двести человек, с каморками для каждой девушки и её сопровождающих. Размещались они за городской чертой, прямо в поле, но снабжались всеми удобствами – кухней, уборными, банями, конюшнями. Одним словом, это были целые гостевые поселения, которые после окончания смотра невест разбирались, дабы ни у кого не возникло соблазна занять дармовое жильё, почти всё время пустующее и используемое только раз в три года.

Ждане выпало ехать в столицу – Лебедынев. Занятый важными делами отец не мог надолго отлучаться из города, и девушка отправилась на смотрины с матерью, служанкой и двумя мужиками-возницами, правившими повозкой поочерёдно: пока один отдыхал, другой погонял четвёрку лошадей. В колымаге можно было не бояться дождя и иногда дремать на ровной дороге, да и снедью они запаслись как следует. Провожая взглядом бегущие мимо поля, лесочки, озерца, деревни, Ждана предавалась мечтаниям. Воображение рисовало ей встречу с женщиной-кошкой – обязательно голубоглазой, огромного роста, с крупными, пружинистыми кудрями, длинными сильными ногами, тонкой талией… Ох. Колымагу встряхивало на кочках, мечты разлетались вдребезги, и Ждане приходилось снова собирать их по кусочкам. Под конец поездки, измотанная дорогой, она растеряла почти весь образ своей будущей избранницы, ясным остался только кусочек мозаики с голубыми глазами. Из телесных ощущений её донимала боль в пояснице от тряски и долгого сидения, а голова отяжелела от недосыпа. Больше всего ей хотелось упасть на мягкую постель с периной и выспаться, вымыться в бане и съесть хороший обед, а не кусок недельного калача с квасом – под гнётом этих простых нужд мечта о прекрасной дочери Лалады немного отступила в тень, но совсем не улетучилась. Голубые глаза маячили вдали.

В гостевом доме Ждане не понравилось. Теснота, духота, проходной двор… Каморки для приезжих располагались в два ряда и не имели даже дверей – спереди закрывались матерчатыми пологами. В каждой каморке было четыре спальных места, в два яруса. Для удобства сна город снабдил гостей только соломенными тюфяками, а все остальные принадлежности – подушки, одеяла, простыни – те должны были захватить с собой. Запасливая и предусмотрительная мать всё это, конечно, взяла из дома, но Ждану, впервые отправившуюся в такое далёкое путешествие, эти условия потрясли своей стеснённостью. Сами толкаться в общей трапезной они с матерью не захотели – послали туда за обедом служанку и одного из возниц. Баня тоже не доставила никакого удовольствия: во-первых, ждать своей очереди пришлось невесть как долго, во-вторых, ни попариться основательно, ни полежать разморённо на полке, сколько душа пожелает, было невозможно – только помыться наскоро, в тесноте, да побыстрее освободить место. Смутная надежда, что хотя бы выспаться с дороги удастся, тоже не оправдалась. Когда Ждана наконец устроилась на своей лежанке, на казённом тюфяке, но зато на домашней пуховой подушке, стало ясно, что о таком же по-домашнему сладком сне придётся забыть. Отовсюду слышалась сорочья трескотня: взволнованные девушки без умолку болтали со своими матерями, няньками, служанками, обсуждая предстоящие смотрины. Продолжалось это почти до рассвета.

«Ох, матушка, спать невозможно», – не утерпев, вздохнула Ждана.

«Ничего, ничего, – сказала мать с соседней лежанки. – Чай, не дома – в гостях, тут уж что хозяева дали – тому и радоваться надо. Ради такого дела можно и потерпеть малость. Да и как тут спать, сама посуди! – улыбнулась она, приподнявшись на локте. – Когда завтра твоя судьба должна тебя найти, думки об этом любой сон отнимают!»

Мать всегда отличалась смирением и скромностью, а привередливостью и барским чванством не страдала. Отец взял её из небогатой семьи, где она работала и по дому, и в поле; а выбрал не по расчёту, а за красоту и добродетель. Пусть ныне, будучи замужем за знатным человеком, от тяжёлой работы она отвыкла, но сохраняла свою прежнюю кротость нрава. Каким бы жёстким и неудобным ни казалось соломенное ложе изнеженным бокам Жданы, привыкшим к пуховым перинам, а всё же, равняясь на мать, она довольствовалась тем, что предоставили городские власти. Гостевой дом не отапливался, а ночи стояли ещё прохладные, и Ждана была благодарна матери за то, что та взяла стёганые одеяла. Но первая ночь прошла почти без сна: только под утро дрёма дохнула девушке на усталые веки, налив их сладостной тяжестью. Сквозь щебечущую головокружительную пелену в душу Ждане снова заглянули голубые глаза, накинув на сердце прохладное покрывало волнения…

Наутро всех девушек собрали в широком поле и поставили в круги по двадцать пять – тридцать человек. Центром каждого круга служила большая бочка, от которой девушкам не следовало удаляться. Всего бочек в поле стояло восемьдесят, рядами по десятку. Богатый, но тесноватый венец с жемчужными подвесками и фатой сдавливал Ждане голову, солнце припекало, но спину холодил коварный весенний ветер, который, казалось, продувал до самого сердца. Или это призрак голубых глаз витал в небе, среди кисейно-тонких, растянутых до прозрачности облаков?

И вот, Ждана наконец увидела их – женщин-кошек. Издали своим высоким ростом, статным сложением и одеждой они показались ей похожими на мужчин, но лица… Гладкие, светлые, прекрасные, они словно излучали внутренний свет, а взгляды затмевали собою солнце. Одеты дочери Лалады были по-разному: кто в кафтане, кто в епанче (6), а многие – в белых рубашках и коротких безрукавках разных цветов, но обязательно вышитых. К безрукавке прилагался широкий яркий кушак, туго перехватывающий талию. Сердце Жданы заколотилось, колени ослабели, воздуха стало ужасающе мало, и она опустила взгляд, не смея смотреть женщинам-кошкам в глаза… Только их ноги в сапогах шли мимо неё – неторопливо и мягко, бесшумно, скользяще. Вдруг одни красные сапоги, с шитьём по верху голенищ и золотыми кисточками, задержались напротив. Изящные, с «гармошечкой» на тонких щиколотках, они уверенно приминали ещё невысокую весеннюю траву. Над ними были серые штаны из атласно блестящей ткани, красный кафтан с широкими укороченными рукавами, не покрывавшими рубашку. Талию перетягивал узкий золочёный пояс. Кисти рук – большие, гладкие, с длинными пальцами. Выше Ждана просто не могла посмотреть: в груди стало совсем невыносимо от волнения. Неужели голубые глаза?

«Взгляни на меня», – раздался мягкий, как тёмно-красный бархат, голос.

Золотая копна крупных кудрей, коротко подрезанных над шеей, пшеничные брови вразлёт, точёный прямой нос и длинные ресницы. А глаза – голубовато-серые… Нет, не того оттенка, какие Ждана видела во сне. Их обладательница обошла весь круг, пытливо заглядывая девушкам в лица, а потом как вкопанная замерла напротив одной из них, одетой скромнее всех, но с золотисто-русой косой невероятной толщины – единственным великолепным украшением. Концы голубой шёлковой ленточки в ней колыхалась на ветру почти у самых колен девушки, а в невинно-розовых ушках даже не было серёжек. Лоб скромницы охватывал плетёный шнурок, с которого спускались по вискам подвески из деревянных бусин. Нарядная женщина-кошка стояла напротив девушки, пожирая её сверкающим, напряжённым взглядом, а потом, поклонившись ей в пояс, сказала:

«Здравствуй, лада моя. Как тебя зовут?»

«Веселинка», – выдохнула девушка нежно-серебристым голосом и вдруг закачалась, как верба на ветру.

Упасть ей не дали: женщина-кошка молниеносно подхватила Веселинку, с великой бережностью помогла опуститься на траву, одной рукой прижимая бесчувственную невесту к себе, а другой шаря у себя на боку. Сняв с пояса флягу, она набрала в рот воды и обрызгала девушку, потом отёрла рукой её побледневшие мокрые щёки. Ресницы Веселинки задрожали и поднялись. Женщина-кошка с мягким, мурлычущим смешком прильнула к её губам, блаженно прикрыв в поцелуе глаза, а потом сказала:

«А меня – Драгана. Это я тебе снилась».

Ага! – про себя насторожилась Ждана: значит, и Веселинке что-то снилось… Видимо, дочери Лалады ещё до смотрин пытались мысленно найти своих будущих супруг, приходя в их сны. Драгана тем временем подхватила девушку на руки и выпрямилась, согревая её ласковым взглядом.

«Ну что, пойдём?»

Вместо ответа Веселинка робко обняла её за плечи, доверчиво устремив на неё светло-карие, медвяные глаза. Остальные девушки заворожённо провожали взглядами удаляющуюся пару: «Счастливая…» – думали они вслед Веселинке.

Постепенно Ждана осмелела и с пристальным любопытством стала следить за тем, как женщины-кошки находят своих суженых. Обморок, как оказалось, ознаменовывал благословенное соединение предназначенных друг другу сердец: отклик в душе истинной избранницы накрывал её столь мощно, что она лишалась чувств. Ждана поняла значение испытующего, повергающего в трепет взгляда, который дочери Лалады устремляли на невест: они таким образом искали, звали своих единственных, окликая души. Если девушка просто нервничала и смущалась под этим взглядом, то женщина-кошка шла мимо и искала дальше, а если выбор попадал в точку, ей следовало как можно скорее ловить в объятия свою будущую супругу, потерявшую сознание.

Когда солнце перевалило за полуденную точку на небосводе, на поле появились разносчики угощений. На их лотках можно было найти всевозможную снедь… Особенно гордились собою калачи – пышные, румяные, заплетённые в пухлые «косички»; ватрушки, поджаристые по краям, с желтовато-белой творожной серединкой, так и просились в рот: «Съешь меня!» Пироги – с мясом, рыбой, птицей, капустой, рублеными яйцами – подворачивались на любой, самый привередливый вкус; печатные пряники, медово-сладкие, с душистыми травами – ну как не ухватить парочку, с выпуклой чудо-птицей или лесным зверем! Также в изобилии были жареные утки, перепёлки и гуси, уже напластанные на куски для удобства гостей. Не забыли и о медовой кутье, завёрнутой в тонкие лепёшки; золотисто возвышались на лотках бессчётные горы блинов с кружевными, хрупко-хрусткими краями, а к овсяному киселю всем раздавали ложки… Наряду с едой разносили и питьё: мёд ставленный, мёд сытный, сбитень, квас, чай из кипрея. Пируй – не хочу!

Хмельной ставленный мёд двадцатилетней выдержки наполнил Ждану солнечной, весёлой бесшабашностью. Хотелось сбросить долой мешающие, отягощающие украшения, лишнюю одежду и пуститься в пляс… Особенно ненавистен был свадебный венец, стискивавший голову обручем. Где же глаза, которые пронзали её душу под утро? Ах, как невыносимо духовит и крепок мёд, настоянный на можжевеловых ягодах, мяте и душице… Первая чарка – колом, вторая – соколом, а прочие – мелкими пташками полетели в рот Жданы, а голубоглазая судьба всё никак её не находила. Вокруг головы обручем билась боль, земля качалась под ногами и тянула к себе, а солнце так и норовило острыми лучами выклевать глаза. Что же делать? Вопрос тяжело набух, давя на душу, и вдруг – щёлк! Решение пришло, созрело, со стуком упало и покатилось, как спелый орех. Остекленело глядя перед собой, Ждана побрела между девичьих кругов, ища и не находя заветные, самые нужные на свете глаза…

Вместо глаз она нашла куст. Осев под ним наземь, Ждана устремила взгляд в небесную высь, где висели мучительно-лёгкие облака. Прохладная тень у корней куста манила прилечь, растечься по траве, что Ждана и сделала. Над головой сочувственно шевелилась молодая листва, а липкие тенёта хмеля прочно опутали её коконом, приклеив к земле так, что и не подняться.

…Какие-то празднично разодетые, расфуфыренные в пух и прах тётки – по всему видно, матери приехавших на смотрины невест – нашли её и расквохтались над ней, всплёскивая руками.

«Девонька, что ж ты так! Разве ж можно? Кто тебя после этого замуж возьмёт? Стыд-позор…»

Ждана и сама уже всем нутром ощущала горечь от совершённой ею глупости… Зачем она соблазнилась медвяной сладостью, обманчивой и коварной, следом за которой в её душу вползло чудовище хмеля? И теперь все смотрели на неё, укоризненно и неодобрительно качая головами, точно над горькой пьянчужкой, хотя она никогда в жизни не упивалась прежде. Дома никто не давал ей на то воли, а здесь её подхватила, завертела, понесла праздничная круговерть… И не довела до добра.

«Ох, Жданка, как же тебя угораздило! – сокрушалась над ней откуда-то взявшаяся мать. – И что теперь нам делать прикажешь? Кому такая невеста бедовая нужна?»

Окончательно она пришла в себя вечером, на лежанке в гостевом доме. Медовая сладость сменилась терпким отрезвляющим питьём – длинным потоком материнских упрёков. Смотринам предстояло длиться ещё два дня, и первый прошёл для Жданы впустую, а второй она пропустила сама, не в силах показаться людям на глаза после вчерашнего позора. Праздник продолжался без неё: сердца-половинки находили друг друга, девушки падали в счастливые обмороки, а она лила слёзы в привезённую из дома подушку.

«Ой, гулёна, ой, шалопутка! – корила её мать, ещё пуще надрывая душу. – Разве ж мы за этим сюда столько по дорогам тряслись? Чтоб ты долю свою, счастье своё вот так взяла да и променяла на похмелье? Ох, горе с тобою горькое…»

На третий, последний день смотрин мать всё-таки выпихнула Ждану в поле. Вопреки опасениям незадачливой пьянчужки, никто и не думал тыкать в неё пальцами, стыдить и ругать. Судя по всему, на случившуюся с ней неприятную оказию мало кто вообще обратил внимание, и Ждана понемногу приободрилась. Когда снова начали разносить яства и напитки, она в сторону хмельного даже не смотрела – пила только квас, простоквашу и отвар кипрея, да с тоской ждала назначенных ей судьбой глаз цвета неба.

Многие девушки на этих смотринах стали счастливыми избранницами дочерей Лалады. Многие, да не все… Так и не увидела Ждана женщину-кошку, чьи глаза мерещились ей в снах. С горечью и тоской девушка думала: не напейся она мёда, может, и случилась бы эта долгожданная встреча. Может быть, второй, пропущенный ею день и сулил счастье, о котором она мечтала из года в год и к которому себя готовила, но… Подвёл её медок.

С не просыхающими от слёз глазами Ждана сняла своё праздничное платье и облачилась в дорожное. Подушки с одеялами спрятались в сундуки, и колымага тронулась в обратный путь, увозя Ждану домой – прочь от мечты… Печальной и безысходной была эта дорога, тянувшаяся серой лентой в никуда. Мать, видя страдания Жданы, не добивала её укорами и выговорами. Почти всю дорогу она хранила горестное молчание, только один раз сказала:

«Ну, что поделать… Значит, не судьба тебе в Белые горы отправиться. Следующие смотрины только через три года, а тебе дальше в девках сидеть нельзя – куда уж, кто потом перестарку возьмёт? Будем жениха доброго искать».

Эти слова упали на душу Жданы невыносимой, неподъёмной тяжестью. Слёзы, и без того всё время щекотно подбиравшиеся к глазам, брызнули и покатились по щекам горько-солёными ручьями.

«Матушка, не нужен мне никакой жених! – вскричала она, заламывая руки. – Лучше дочери Лалады нет никого на свете… Никакой мужчина с нею не сравнится…»

«Не обессудь, голубка, – отвечала мать, разводя руками. – Удачу ты свою упустила, только кто ж в том виноват? Не станешь же ты свой век одна вековать. Да и мы с отцом не бессмертные, всю жизнь тебя кормить не сможем. Так что надо тебе мужа искать, как ни крути».

Предгрозовой ветер низко стлал траву, трепал кусты и волновал деревья, небо затягивали тучи. Тяжёлый багрянец вечерней зари ещё пылал на горизонте, но облака давили его своими полными дождя брюхами.

«Будь же оно всё трижды неладно!» – пробормотала Ждана, впившись себе пальцами в грудь, где печально и бесцельно билось её сдавленное отчаянием сердце, ненужное и только причиняющее боль.

И, словно послушавшись её проклятия, правое переднее колесо колымаги наскочило на торчавший из земли крупный камень, крякнуло и отвалилось, а заднее надломилось. Повозка качнулась, накренилась, а возница Буйко закричал «тпррррууу!» Мать испуганно вжалась в сиденье и вскрикнула, а Ждана вцепилась в нижний край окошка дверцы. Взъерошенные лошади кое-как остановились, но колымага неумолимо заваливалась набок: окаменевшая Ждана видела это по приближающейся земле. Вдоль дороги тянулся длинный и глубокий овраг, по дну которого бежал ручей; ещё мгновение – и их завертело бы в смертельном падении…

Вдруг к ним подскочил высокий путник в длинном чёрном плаще с поднятым наголовьем. Он будто возник из воздуха, выскочив из какой-то дыры, которая сразу сомкнулась за его спиной, колыхнув пространство волнами. Ждана зажала свой крик ладонью: опрокидывающаяся карета должна была непременно накрыть и раздавить незнакомца, но… Тот выбросил вперёд руки, словно защищаясь, и принял на них падающую колымагу. Ногами в высоких сапогах он упёрся в землю, ветер откинул наголовье, и Ждана обомлела, увидев ярко-голубые глаза и крупные растрёпанные кудри цвета воронова крыла. Плащ распахнулся на груди, и путник оказался женщиной-кошкой. Её ясноглазое, темнобровое лицо исказилось от усилий, белые зубы с чуть удлинёнными клыками обнажились под приподнятой верхней губой: женщина-кошка удерживала гружёную колымагу с пятью седоками. Какой же богатырской силой надо было обладать для этого!

Колымага встала на три колеса. Синеглазая незнакомка крикнула возницам хлёстким, как бич, и звенящим от натуги голосом:

«Эй! Ребята, сюда, помогайте!»

Оба мужика соскочили наземь, а путница уже приказывала:

«Отпрягайте лошадей! Сундуки, тюки, вещи, какие есть – под переднюю ось!»

Возницы всё понимали с полуслова. Дорожные сундуки и узлы пошли на подпорки, вместо отвалившегося колеса поддержав кузов. Но всё равно положение оставалось шатким, и спасительница сказала перепуганным женщинам:

«Вам лучше выйти. Не ровен час – упадёт. – И добавила, видя, как все ринулись к дверце со стороны сломанных колёс: – Не сюда, не сюда. С другой стороны выходите, а то опрокинется!»

Ветер трепал её чёрные кудри, переплетая их с сизыми космами грозовых туч, а небо, отражаясь в глазах, придавало им решительный и холодный, как блеск клинка, оттенок. Ступившие на землю ноги Жданы вдруг подвели её, уши наполнил сплошной колокольный гул, а губ зябко коснулось обморочное онемение, но упасть ей не дала каменно-твёрдая рука. Дурнота быстро прошла, едва начавшись – сознание лишь вздрогнуло, как пламя свечи от дуновения сквозняка, но не угасло. А «сквозняком» послужил, несомненно, взгляд черноволосой женщины-кошки, которая сейчас поддерживала Ждану, крепко, но бережно прижимая к себе. Под плащом на ней был короткий шерстяной кафтан, опоясанный кожаным ремнём, на котором висел длинный кинжал в неброских, но при ближайшем рассмотрении искусно украшенных тончайшим чернёным узором ножнах. Знаменитое белогорское оружие…

«Ох, слава Лаладе, что она послала нам тебя на помощь! – с низким поклоном проговорила мать. – Как зовут-величают тебя, госпожа?»

Судя по прозорливым искоркам, блестевшим в её глазах, она уже начала смекать, что к чему.

«Зовут меня Младой, – отвечала незнакомка, отпуская из объятий Ждану и также кланяясь. – А величать ещё рано – не по годам. Вы, я вижу, из Лебедынева, со смотрин?»

«Оттуда, с них самых, – охотно подтвердила мать, подходя ближе. – Ехали издалече, из Свирославца, да вот не посчастливилось моей дочке найти свою судьбу…»

В ответ на это в глазах женщины-кошки сквозь улыбчивый прищур замерцал голубой огонёк.