Дочери Лалады. (Книга 1)

Радимира задумчиво потёрла подбородок.

– Не самое подходящее время сейчас для таких дел, сама понимаешь. Ну да ладно… Боюсь, моего разрешения будет мало: случай особый. Придётся тебе с этим к самой княгине идти… – И, блеснув искорками усмешки в глубине глаз, добавила: – Да и девушка тебе пока ничего не ответила.

Алые птицы на рушнике, что висел на стене, клевали смородину… Точно так же, как они делали это у Дарёны дома – на полотенцах, которые вышивала мама.

4. Наследник. Голубоглазая судьба

Много серебристых нитей вплело горе в косы Жданы. Искусным мастером оно показало себя: теперь не нашлось бы такого средства, чтобы вернуть волосам женщины их прежний цвет… Но и седая она оставалась прекрасной: осеннее солнце сияло в её глубоких глазах, делая их похожими на хрусталь-смазень [16]. Там под ресницами навеки поселилась тоска, которую не прогоняла даже улыбка. Впрочем, последняя стала совсем редкой гостьей на её лице.

Позднеспелые яблоки, лаская душу щемяще-грустным ароматом, склонялись в руки Жданы с отягощённых веток… Сорвав два, женщина окликнула игравших неподалёку сыновей:

– Радятушка! Мал! Хотите яблочек наливных? Идите скорее, я вас угощу!

Братья-погодки сражались на деревянных мечах, и в пылу боя им было не до того. Вдыхая тонкий, сжимающий сердце запах от прохладной, жёлтой с румянцем яблочной кожицы, Ждана с грустной улыбкой в глазах смотрела на сыновей. Мальчики год от года всё больше походили на Добродана: такие же русоволосые, светлоглазые, красивые, они своими упрямыми взглядами и по-отцовски сильными очертаниями подбородков пронзали душу матери напоминанием о пропавшем без вести муже.

Княжеский сад своей оградой из частокола замыкал её золотую клетку. Бродя здесь по дорожкам и собирая букеты из резных красно-жёлтых листьев орешника, Ждана тосковала по вольным берегам реки, по шепчущей берёзовой роще… Не знала она, что её скиталица-дочь Дарёна, вернувшись однажды в родные места и увидев их заброшенный дом, решила, что матери нет в живых. А мать не только была жива, но и переселилась вместе с младшими детьми в усадьбу князя Вранокрыла.

Цена, которую Ждана заплатила за то, чтобы смертную казнь дочери заменили на изгнание, не осталась без последствий: спустя положенный срок, в весеннем месяце снегогоне [17], родился мальчик. Только Радятко и Мал удерживали женщину от рокового шага… Она не могла уйти из этого мира, покинув детей на произвол судьбы, а потому продолжала жить, пусть и обесчещенная князем. Девять месяцев она носила его дитя, почти не выходя из дома, дабы не слушать сплетен, а когда ребёнок родился, князь пришёл к ней сам. Окутанный сырым вечерним сумраком, в чёрной, богато расшитой серебром и отороченной мехом однорядке, надетой внакидку, он казался олицетворением тьмы. Сидя во главе стола, на месте, которое когда-то занимал Добродан, он долго молчал и сверлил Ждану тёмным, как ночь, тяжёлым взглядом, потом попросил кваса. Ждана только подала знак, и горничная девушка поднесла высокому гостю кружку пенистого, ядрёного напитка. Отведав его и утерев усы, князь одобрительно чмокнул:

«Добрый квасок, хозяйка. Мяту добавляешь?»

Ждана чуть слышно ответила:

«Точно так, государь… Мяту и чабрец».

Повисло молчание. Первой не выдержала Ждана:

«Какое дело привело тебя ко мне, княже?»

Побарабанив пальцами по столу и огладив бороду, Вранокрыл устремил на неё сквозь прищур блестящий, игольно-острый взгляд.

«Трёхлетний срок с тех пор, как твой муж тебя покинул, уже давно миновал, и теперь ты свободна от уз брака, – начал он. – Вокруг да около ходить не буду… Люба ты мне. Давно уж люба, не один год… Хочу взять тебя в жёны. Овдовел я опять, а сына нет как нет, только дочь одна. Ну, а дочь – сама знаешь, ключница чужому отцу, ларечница чужой матери. Замуж выйдет – и поминай, как звали. Наследник мне нужен. Хочу спросить тебя: никого, кроме меня, у себя не принимала?»

Этот вопрос обдал Ждану ледяным дыханием негодования. На миг сверкнув тёмными глазами, она тут же опустила ресницы и ответила:

«Никого, княже. Одна я жила и честь свою всегда берегла. Да вот только после того, как ты в гости наведался, пошли кривотолки… Но верить тому, что люди судачат, нельзя».

Хоть и старалась Ждана почтительно снижать голос, но дрожь возмущения в нём всё же послышалась, а на бледных щеках проступили розовые пятнышки нервного румянца. Так хороша она была в этот миг – Вранокрыл даже залюбовался.

«Бабьи сплетни – сорочий грай, – весомо отрезал он. И добавил уже мягче: – Что моё дитё – в том у меня сомнений и так нет… Это я для порядка спросил, ты не обижайся. Так вот, предлагаю тебе войти в мой дом новой княгинею, а сын наследником моим станет. Старшие твои ребята как подрастут – в дружину мою вступят, их я тоже милостью не обойду. Коли толковыми себя покажут – выслужиться дам, награжу. Ума хватит – в люди выйдут, станут видными мужами».

Ждана не знала, то ли плюнуть князю в чёрную с проседью бороду, то ли… Ошеломлённая и онемевшая, она несколько мгновений не могла вымолвить ни слова. Вранокрыл выжидательно смотрел из-под насупленных бровей… Его давняя страсть пугала Ждану, как тёмная, сырая и гулкая глубина старого колодца, и только муж был ей защитой, каменной стеной. А сейчас некому стало за неё вступиться. Одна она осталась, будто на вершине холма, обдуваемая беспощадными ветрами.

«Не ровня я тебе, государь, – пролепетала Ждана. – Муж мой был твоим ловчим».

«Это не беда, – ответил Вранокрыл. – Пожалую тебе землю… Десять сёл под Зимградом. – И, проницательно прищурившись, добавил: – Только ты, матушка, не так проста, как хочешь казаться. Думаешь, я ничего про тебя не знаю? Родом ты из-за Белых гор, из Светлореченских земель, а отец твой был княжеским посадником [18]в городе Свирославце. Так что не прибедняйся, роду ты знатного, и мне вовсе не зазорно тебя в жёны взять. Пусть ты и не княжеских кровей, но и не простолюдинка. Выходи за меня, Жданка… – И, сверкнув глазами, Вранокрыл грозно прибавил: – А откажешься – содержания лишу, а своего сына заберу – пойдёшь по миру».

Долго молчала женщина. Гордость била в ней крыльями, кричала надрывно, звала или в небо – или в омут камнем… Потерять всё, сгинуть в нищете и сыновей сгубить, закрыв им дорогу в жизнь? Если бы Ждана была одна, она не задумываясь выбрала бы путь в никуда – на свободу, где и смерть красна…

«Думай, Жданка… Просто так я тебя кормить больше не могу, – подталкивал её Вранокрыл к принятию решения. – Тебе детей растить надо – выкормить, в люди вывести. Муж тебе нужен, защитник. Негоже тебе одной быть».

На длинных ресницах Жданы повисли крупные блестящие капли. Она моргнула, и слёзы скатились по щекам, отчаянно сжатый рот шевельнулся:

«Не люб ты мне, княже».

Жёстко сложенные бледные губы Вранокрыла только чуть изогнулись в усмешке.

«Не люб я ей… При чём тут это, когда тебе о детях думать надо? Куда ты с ними одна? Побираться пойдёшь? Я ж не зверь какой – ни тебя, ни их не обижу, слово князя даю. А ты… – Вранокрыл наклонился вперёд, и его большая, покрытая жёстким тёмным волосом рука тяжело легла на кисть Жданы, жадно сгребла её тонкие пальцы, сжимавшие вышитый платочек. – Ты, злодейка, иссушила мне душу. Очи твои мне ночами снятся, веришь? Не могу без тебя ни есть, ни пить. Дума не думается, дело не делается – а всё оттого, что ты у меня засела, как заноза, и в уме, и в сердце. Сознавайся – приворожила меня?»

Ждана похолодела, вздрогнула, попыталась вырвать руку, но князь прижал её крепко. Потемневшими глазами он неотрывно смотрел ей в лицо – не то с ненавистью, не то с горькой и больной страстью. А может, с тем и другим вместе.

«Ворожбою не занималась никогда, государь, – еле слышно пробормотала женщина, едва не падая с лавки и еле ощущая свои онемевшие губы. – Мужу своему была верна, на чужих не заглядывалась… Невиновна я».

Рука князя разжалась и выпустила её пальцы. Его веки устало опустились, взгляд потускнел.

«Правду говоришь или брешешь – неважно. Так что ты ответишь мне? Согласна пойти за меня?»

Горница с серебряным звоном плыла вокруг Жданы. Бревенчатые стены пошли в пляс, рушники с вышитыми петухами, клюющими смородину, будто ожили и замахали концами, как крыльями. В груди висела тяжким муторным комком безысходность. Пустота… Бескрайнее поле раскинулось вокруг, и ни одной живой души. Неоткуда было ждать поддержки. Далеко, в Белых горах, остался мудрый, окрыляющий взгляд той, по кому тосковало её сердце на самом деле. Но тоску эту Ждана давно схоронила так глубоко в душе, что ей самой порой казалось: всё прошло и быльём поросло. Отпели птицы на могиле её любви, и всё, что осталось от её выжженного сердца, она отдала Добродану. Дом и дети стали её явью, а в Белых горах осталась недостижимая, прекрасно-горькая мечта.

«Дай мне сроку три дня, – проронила Ждана сипло. – Мне надо подумать, княже».

«А по мне, так нечего тут думать, – проворчал Вранокрыл. – Однако ж, будь по-твоему… Через три дня приду за ответом».

…И вот, она гуляла по саду с осенью в сердце, а на её белом парчовом летнике [19]золотился мудрёный узор. Но что ей эта роскошь? Жемчужное очелье [20]не могло придать её думам блеск радости. Переселяться пришлось недалеко: родное село Звениярское располагалось всего в трёх вёрстах от загородной усадьбы Вранокрыла, где он любил подолгу жить, устраивая охоты. Приставленные няньки присматривали за маленьким княжичем, а старших мальчиков поручили угрюмому кормильцу – дядьке Полозу, худому, чернявому, остролицему, чем-то и правда похожему на змею. Подойдя, он отвесил Ждане почтительный поклон и увёл её сыновей на конюшню – учиться верховой езде, а она осталась в саду одна.

В зарослях вишни и калины пряталась деревянная резная беседка – туда и направилась задумчивым шагом Ждана, дыша грустной осенней прохладой. Сочные грозди пылали алым огнём, рука так и тянулась сорвать их, да горька ягода калина – без мёда не съешь. Присев в беседке и сложив руки на коленях, на золотом парчовом узоре, Ждана устремила взгляд на вечерний небосклон над кронами садовых деревьев. Сердце её рвалось в Белые горы…

Долго сидела новая княгиня Воронецкая, листая страницы своего прошлого, написанные кровью сердца. Солнце уже спряталось, и последние отблески заката догорали над верхушками деревьев, когда кусты калины зашуршали и раздвинулись, и обмершей от ужаса женщине явилось страшное лицо с жёлтыми глазами – наполовину человеческое, наполовину звериное, заросшее. Борода захватывала большую часть щёк, подбираясь к скулам, а густые брови сливались с ней, разрастаясь к вискам. Оскалив в хищной улыбке клыки, эта волосатая харя сказала:

– А вот и наша пташечка… Попалась!

***

В пору, когда в тёмной косе Жданы ещё не было серебра, и она свободно падала ей на грудь, перевитая шёлковой лентой, к ней сваталось много женихов. Дочь свирославецкого посадника Ярмолы Кречета слыла первой красавицей в городе, но ни одному из молодцев Светлореченского княжества не суждено было назвать её своей женой. Бытовал в княжестве обычай – самых красивых девушек предлагать в качестве невест жительницам Белых гор. Лаладу, покровительницу этих земель, чтили как главную богиню, её дочерей любили и уважали все от мала до велика, а потому любая девушка считала счастливейшей долей стать супругой женщины-кошки. Раз в три года в Жаргороде, Любине и столице княжества Лебедыневе устраивались смотры невест, на которые прибывали из Белых гор дочери Лалады, достигшие тридцатипятилетнего возраста, и искали среди собранных красавиц свою избранницу. Происхождение девушки значения не имело, ценилась только красота и здоровье, но главным условием было девство. Примерно в это же время в остальных городах и сёлах проводилось гуляние, приуроченное к Лаладиному дню; считалось, что в этот день богиня полностью входила в свою силу после зимы. В отличие от смотрин, гуляния на Лаладин день проходили ежегодно, каждую весну, и продолжались семь дней. Молодёжь плясала и веселилась, девушки с парнями присматривались друг к другу, а порой на праздник заглядывали и женщины-кошки. Поиск избранниц мог затянуться на многие годы, и порой они посещали соседнее княжество снова и снова – благо, трёхсотлетняя жизнь это позволяла. Если женщина-кошка не находила свою невесту на смотринах, это не мешало ей продолжать поиски самой, руководствуясь знаками, приходящими к ней в снах. От тщательности выбора супруги зависела сила и полноценность будущего потомства, а поэтому поиск суженой не ограничивался какими-либо временными рамками. Каждая женщина-кошка обязана была произвести на свет не менее двух детей: дочь Лалады, вкусившую молока родительницы-кошки, и так называемую белогорскую деву, вскормленную молоком её жены. Искать свою половину можно было и у себя – среди белогорских дев, но свежая кровь из соседнего княжества ценилась выше: она давала разнообразие.

В детстве, бывало, мать расчёсывала волосы Ждане и приговаривала с гордостью:

«Какая же ты у меня красавица! Вот вырастешь – поедешь на смотрины…»

Так Ждана и привыкла к мысли, что ей суждено отправиться в Белые горы. Глядясь в миску с водой, она придирчиво всматривалась в свои черты. Её занимал вопрос: достаточно ли она красива, чтобы пройти отбор и удостоиться чести предстать перед светлоглазыми жительницами гор, а потом, быть может, и получить заветное кольцо? В воде отражалось округлое личико с изящным подбородком, прямым носиком с точёными ноздрями, маленьким невинным ртом, а глаза… Бездонно-тёмные, под пушистыми опахалами ресниц, они таили в себе и грусть, и лукавые искорки, и завораживающую томность. «Красивая», – успокаивала вода в миске. «Красавица!» – вторила ей мать. Как тут не поверить?

И вот, долгожданная пора настала: пришёл месяц цветень [21], и глашатаи на улицах закричали:

«Красны девицы, что по горенкам прячетесь? Пришло время вам свою судьбу найти, что под светлым крылом Лалады вас поджидает!»

Для начала надлежало явиться на отбор в своём родном городе. Что могло быть проще? Отбором руководил отец Жданы, и покои Владычного дворца наполнились сотнями прекрасных девушек, одетых по такому случаю в самые лучшие наряды. В глазах рябило от пестроты и разноцветья платьев; нарумяненные богатые красавицы высокомерно поглядывали на скромных дочерей бедных семейств. Под расписным великолепием сводов дворца колыхался, перешёптывался и взволнованно дышал цветник девичьей красы: участниц отбора заставляли умыться из большой позолоченной чаши, дабы стало ясно, что всё, чем любовался глаз, было неподдельным. Под омовениями исчезали румяна и белила, подкрашенные собольи брови бледнели, и оставалось только то, чем девушек наделила природа.

Гораздо больше пугала проверка девственности. В специально отведённой комнате девушек осматривали повитухи. Выходили оттуда участницы краснее макового цвета, хоть стыдиться им было и нечего: все пришедшие попытать своего счастья красавицы невинность свою сберегли.

Ждана явилась на отбор чисто умытой, в роскошном свадебном убранстве – рогатом венце с жемчугами и фатой, парчовом платье с накидкой, обмотанная ожерельем и отягощённая обручьями [22]и серьгами. Самые богатые соискательницы чести стать супругами дочерей Лалады с досадой хмурились и кусали губы, когда она павой проплыла по ковровой дорожке мимо них, со скромно опущенным взором и целомудренно сложенным ртом. В её покорно сложенные горстью руки полилась из кувшина вода, и девушка, склонившись над чашей, символически омыла своё и без того чистое лицо. Не поблёкла её красота, а на белом полотенце не осталось ни пятнышка краски.