Иностранец ее Величества

И еще одно мною двигало — нежелание присоединиться к тысячам британцев (и «гостей Альбиона»), для которых «шоплифтинг», мелкое магазинное воровство, стал национальным спортом. Потому как у меня с ними глубокие идейные разногласия.

Британия вообще, оказывается, считается европейским лидером по этому дивному занятию. Вот ведь странная нация: и найденные кошельки они сдают в полицию чаще, чем на континенте, но и по магазинным кражам мастаки. Как только подобное в одном народе уживается?

Знаете, на какую сумму здесь «пропадает» товара с полок? На полтора миллиарда фунтов в год (умножьте еще на полтора, если хотите получить эту цифру в долларах). Ритейлеры даже уже ввели новый экономический термин для обозначения этого воровства — shrinkage, то есть «съеживание». Что-то вроде «усушки» и «утруски» на советской овощной базе. Как бы неизбежные потери, которые надо заложить в расходы. Только «усушивают», «утрясают» и «съеживают» товар покупатели своими ловкими пальчиками. Недаром сами шоплифтеры именуют свое занятие «скидкой пяти пальцев».

Конечно, в их числе не все сплошь спортсмены, есть и действительно обездоленные, а также наркоманы плюс некоторый процент организованных в банды профессионалов, разыгрывающих целые блистательные интермедии для отвлечения внимания службы безопасности и изымающих товары в индустриальных количествах для последующей перепродажи. («Дейли телеграф» писала об одной мастерице, сумевшей за девяносто секунд снять сигнальные маячки с одиннадцати пиджаков!)

Но основная часть шоплифтерской братии — все же дилетанты-любители, совершающие акт магазинного воровства из любви к искусству. То есть приятно втройне: тут вам и острые ощущения, и материальная выгода, и подо всем этим еще и подводится идеологическое обоснование. Типа: мы современные Робины Гуды. Вроде как вершим акт социального возмездия. Если от многого взять немножко, то это не кража, а просто дележка.

Среди объяснений, которые дают охране магазинов, полиции и социологам принципиальные шоплифтеры, — борьба против засилья западных монополий и вообще глобализации, протест против эксплуатации детского труда в странах «третьего мира», защита мелкого торговца, проигрывающего в конкурентной борьбе с гигантами и так далее.

Но мои английские друзья уверяют, что есть и еще одно объяснение, связанное с одним из самых глубинных и загадочных свойств английской души. Я бы назвал его «правилом нестарания».

Как ни странно, весьма постыдным для англичанина считается, если его увидят очень старающимся, сильно пыхтящим в попытке что-то сделать или чего-то достичь.

Причем не надо путать это с буддизмом, проповедующим равнодушие к сиюминутной злободневности. Нет, тяжко трудиться можно и даже нужно, главное, чтобы тебя за этим занятием не застукали. Нечто обратное, прямо противоположное русскому правилу: «Вспотел — покажись начальству!»

Вернее, с начальством, особенно корпоративным, на самом деле все обстоит сложнее. Этот институт в эпоху глобализации начал утрачивать национальные черты, по всему миру капиталистические боссы стали поощрять вспотевших. Но перед своими «пэрами», то есть тебе равными, нормальными людьми, выглядеть сильно напрягающимся по-прежнему считается в Англии неприличным.

И вот некоторые так далеко в этом заходят, что начинают демонстративно отказываться от своих социальных обязанностей (или того, что принято ими считать).

Один из главных теоретиков принципиального, идейного шоплифтинга — некий анонимный автор самиздатовского культового труда «Evasion», напечатанного затем анархистским издательством «Crimethlnk». Сами эти названия — знаковые и многозначительные (даже слишком, на мой английский вкус). Первое слово означает «уклонение» или, если хотите, «дезертирство», только не в армейском, а гражданском смысле слова — рассказ ведется от имени человека, принципиально отказавшегося от всех обязанностей перед обществом. А издательство следует по-русски называть не иначе как «Преступная мысль», или, сокращенно, «Престмыс» — звучит столь же изящно, как и на языке оригинала.

Так вот, этот Дезертир подвел мощную антиглобалистскую и антикапиталистическую базу под свой образ жизни. А жизнь его состоит не только из постоянного, доведенного до совершенства воровства в супермаркетах. Не чурается он и копания в мусоре (для этого тоже есть свой изящный термин — scavenging), и ночевок на свежем воздухе. Принципиально не платит этот Дезертир также и за услуги транспорта. И вообще ни за что не платит и нигде не работает, нигде нисколько не старается! То есть уклоняется по большому счету.

И вот под его влиянием немалое число молодых и не таких уж молодых людей стали предаваться шоплифтингу (почему-то питание отходами и спанье на голой земле несколько менее популярны). Среди шоплифтеров есть и рабочие, и инженеры, и представители сферы услуг, и, разумеется, студенты. И кстати, насчет молодости: по сведениям той же «Дейли телеграф», была задержана ну очень немолодая женщина, пойманная с поличным при воровстве продуктов питания. Объясняя свой поступок, она ссылалась на нищету и преклонный возраст. Но при этом интересны два обстоятельства: во-первых, она была вполне в своем уме, никакого там альцгеймера или продвинутого склероза. И во-вторых, в кошельке у злоумышленницы при обыске обнаружили триста фунтов наличными.

Без ответа остался вопрос, было ли это преступным дебютом или, наоборот, просто на старости лет дама проявила небрежность и впервые попалась? Впервые за всю жизнь — за все свои девяносто восемь лет.

Недостаточно, наверное, старалась.

Глава VII. Мы любим странное

С сапогом на голове

Сегодня пятница, но не простая. Замечательна она тем, что Амире Роберте Мариам не надо надевать на себя надоевшую школьную форму, и даже сине-красный галстук не придется завязывать. Сегодня в школе Святой Энсвиты Фолкстонской объявлен «пижамный день».

Полнейшая потеха наблюдать, как Амира серьезно рассматривает себя в зеркале, а потом готовится к выходу на улицу в пижаме, накинув для тепла и из соображений гигиены сверху тонкий плащ. Некоторые ее товарки предпочли натянуть поверх пижамы банный халат и так шествуют по городским улицам. Но на мой вкус это уже некоторый перебор… Ну в самом деле, не предназначен же банный халат для хождения по улицам! Но с другой стороны, и пижама изначально не предназначалась для учения в школе. Мне невольно вспомнилось, как в Багдаде вечерком некоторые тамошние джентльмены имели привычку выйти в пижаме на улицу и даже в кафе в таком виде могли заглянуть, выкурить кальянчик. Но там это давняя традиция, ничего в этом на Востоке не видят смешного и хохмаческого. А здесь, в английской провинции, — другое дело.

Причем в школе за эту привилегию надо платить: сдать один фунт на благотворительные цели — в помощь африканским детям, кажется.

Но если не сдашь, то ничего тебе за это не будет. Не отправят назад домой в школьную форму переодеваться.

Так что это так, добровольно-принудительно.

И вообще все это не только ради сбора денег делается. Учат заодно детей, во-первых, юмору, а во-вторых, терпимости к странному, непохожему.

— Как ты думаешь, — спросил я Амиру на следующий день, — зачем нужен этот «пижамный день»?

Она немного подумала, ответила твердо:

— For fun. (То есть смеха ради. Или для веселья, для развлечения.)

На эксцентрика не выучишься, это или дано или не дано от природы. Но для того, чтобы эксцентрики существовали и процветали, общество должно относиться к ним без раздражения, даже с улыбчивой симпатией.

И вот этой терпимости можно научить.

Решительное отличие Англии не только от России, но и почти от всего остального мира заключается в нежном и бережном отношении к своим эксцентрикам. Ими дорожат как талисманами нации. И такую фразу я слышал: «Мы любим странное, мы ведь англичане».

Но эту любовь, конечно, надо воспитывать с младых ногтей.

Ходит по городу Фолкстону некая экстремалка, одетая в любую погоду, в жару и холод, в одно и то же глухое черное платье. На лице — устрашающая грубая белая маска: густой слой грима, белил или бог его знает, как это называется. Пугающе красно-кровавые губы и черным намалеванные глаза. А на платье — великое множество каких-то ярких ленточек, значков и бубенчиков. И на широкополой шляпе тоже колокольчики висят.

Ходит медленно, торжественно: марширует, а не ходит. Бубенчики звенят, предупреждая о ее приближении. Но главное не это, а то, что никто на нее никакого внимания не обращает. А если и обращает, то виду не подает. Амира тоже уже к ней привыкла, воспринимает как часть действительности. Ну, бывают, значит, и такие вот тети.

Ходит такое чучело и ходит. Нормально. Ненормально и неприлично было бы открыто на нее глазеть, смеяться, показывать пальцем или кивать. Или даже шептаться у нее за спиной. Я же всегда слегка теряюсь: здороваться с ней или нет? Ведь я уже тысячу раз ее встречал, и много раз она мимо нашего дома шествовала. И пару раз даже останавливалась рядом и пыталась что-то сказать. Похвалить как-то наши садоводческие усилия, кому-то даже в пример, кажется, поставить.

А с ней ведь какая дополнительная проблема? Молчаливый всеобщий договор «не здороваться чтоб» основан на одном небольшом допущении. Даже если вы в сотый раз влезаете вместе с одним и тем же человеком в один и тот же вагон, все равно вы можете сделать вид, что друг друга не узнаете. Очень удобно, дает вам обоим возможность избежать неловкого, натужного разговора. Все компьютеры чуть-чуть друг на друга похожи, разве нет? Все люди в вагоне с портфелями или сумками, у всех напряжение на лицах, на работу спешат… Можно теоретически и не узнать.

Но с этой тетей-то как? Бывало, иду домой со станции и уже метров за двести вижу чучело в черном платье, а вскоре и колокольчики слышу. Как тут притвориться, что такое не узнаешь? Идем мы с ней друг другу навстречу, и с каждым шагом все мучительнее выбор: здороваться с психованной или нет? Может, просто головой кивнуть? А как она на это отреагирует, не обидится ли?

И вот я так шел в очередной раз, мучился, и вдруг меня осенило: может, это все и делается, все это представление ставится специально, чтобы спутать ее нельзя было ни с кем и никогда…

Идет, матушка, по городу, звенит своими колоколами… Написал я это и вдруг подумал: а что, если она — мужик? А что, вполне даже возможно, ведь гендерная составляющая здесь совсем не существенна… Да и какая разница, в общем-то… Динь-динь.

Голос у нее такой — нет гарантии, что женский. Судя по тем полутора фразам, которыми она (будем считать, что все-таки она) комментировала мои хозяйственные старания.

Как же так, скажет поднаторевший в английских правилах читатель, разве на нее (или на него?) не распространяется великий запрет на разговоры с незнакомцами?

Распространяется, разумеется. Обычно английские эксцентрики проявляют свою странность в чем-то одном, а во всех остальных отношениях они еще те педанты.

Анекдот: идет по английской улице джентльмен с сапогом (Wellington boot) на голове. Его останавливает полицейский:

— Знаете ли вы, сэр, что у вас на голове — сапог?

— Ну разумеется! Я всегда по четвергам гуляю с сапогом на голове!

— Но сегодня пятница, сэр.

— О боже, в таком случае я выгляжу идиотом!

В каком-то смысле это даже не анекдот.

Вот и наша мистическая дама в черном тоже не стала бы, наверное, правила нарушать. Но в том-то и дело, что в данном случае речь идет о законном исключении.

Если вы работаете в своем палисаднике перед домом или, скажем, подметаете свой участок улицы, заговаривать с вами не возбраняется. Здороваться не нужно, но выдать какой-нибудь комментарий, как правило, положительный, приободряющий, отмечающий ваше трудолюбие — это общая практика. Можно даже постоять немножко рядом и дождаться ответа.

Поначалу моя жена недоумевала. Говорила: не понимаю, что происходит, твои сдержанные англичане все время пристают ко мне, стоит мне заняться благоустройством палисадника или уборкой территории. Я тоже удивлялся, пока не вычитал в одной из социологических книг, что это, оказывается, хорошо известный феномен, которому уже много столетий. Чуть ли не от времен «открытого поля» это идет!

Так или иначе, а здороваться с женщиной в черном мне совсем не хочется. Потому что это будут уже некие отношения. Один раз заговорив, придется разговаривать всегда. А я не очень знаю, как общаться с такими людьми.

Однажды по дороге из Лондона я наблюдал в поезде такую сцену. Ехала в Кент семья: муж, жена и двое детишек лет по восемь-десять. Он — образцовый отец, всю дорогу рассказывал детям какие-то забавные, но поучительные истории, загадывал загадки. Периодически вскакивал со своего места, бегал в туалет — без ботинок, в одних носках. Эксцентрично, но в меру. Никто никакого внимания не обращает. Эка невидаль, тут и чемоданы на голове носят, и волосы сплетают в невозможные косы, и даже могут надеть сверху пиджак с галстуком, а снизу — шорты, и еще бог знает что.

(Одно только считается абсолютно неприличным: надевать открытые сандалии с носками, вот этого никак нельзя, это скандал.)

Прибыло семейство на станцию назначения в город Тонбридж. Вышли все вчетвером на платформу и почему-то выстроились, словно почетный караул — провожать отъезжающий поезд. Отец стоит в носках, хотя на улице зябко, земля наверняка очень холодная, ноябрь как-никак. Улыбаются радостно, машут прощально руками и что-то скандируют хором. Прислушался: оказывается, «Вуе-Ьуе, shoes!» кричат. Разонравившаяся главе семейства обувь была аккуратно завернута сначала в газету, потом в полиэтиленовый пакет и сложена на полочку для вещей над головами пассажиров. А теперь вся семья на платформе стройным хором выкрикивает: «Прощайте, ботинки, счастливого пути!»

Но это все еще так — легкая форма эксцентризма. И опять же никто (кроме меня, может быть) нисколько этим происшествием не заинтересовался, абсолютно не удивился, никто его никак не комментировал.

А чему тут удивляться? Ну как же, это ведь один из наших эксцентриков! Часть национального достояния, талисман.

Такой человек-талисман даже в самой августейшей семье имеется. Совсем рядом с Ее Величеством королевой.

Принц — патрон эксцентриков

Это был тот еще завтрак — в кабинет директора Всемирной службы Би-би-си нас набилось чуть ли не двадцать человек. Но неважно, по чашке чая и круассану каждому хватило. Да и не затем мы сюда пришли.

А пришли посмотреть с близкого расстояния на принца Филиппа, герцога Эдинбургского. Внука великой княжны Ольги Константиновны Романовой (она же королева Греции), внучатого племянника последней российской императрицы Александры Федоровны. И еще он троюродный брат ныне царствующей королевы Елизаветы И. Ну, он ей еще и муж к тому же.

Вообще этот человек настолько родовит, так тесно связан кровными узами с королевскими династиями Европы, что теоретически входит в число наследников шестнадцати престолов. А уж кто он по национальности — вообще бессмысленный вопрос, хотя выходила Елизавета вроде как за греческого принца. Но это условность: он же и датчанин, и немец, и русский. В общем, англичанин, короче говоря.

Его прадед, датский король Христиан, пытался в свое время жениться на английской королеве, сватался к Виктории. Не вышло. Ничего, зато у правнука получилось.

Полное имя его Филипп Эндрю Маунтбаттен, герцог Эдинбургский (Philip Andrew Mountbatten, Duke of Edinburgh). Он к тому же еще и граф Мерионет, и барон Гринвич. Кстати, по-английски Филипп пишется с одним «р» — Philip. Но в русской традиции надо непременно добавлять еще одно «п» в конце.

Помнится, я как-то читал в прессе, что у него какой-то особый, орлиный взгляд, что он якобы видит людей насквозь. У меня такого впечатления не сложилось, впрочем общались мы, наверное, полчаса, не больше, и вдобавок в большом коллективе. Мне показалось, что он рассеян, не очень фокусируется на происходящем, возможно думает о чем-то о своем, о королевском. Ну и вообще, устал, может быть, человек, надоели ему за долгую жизнь все эти бесконечные встречи, беседы и прочее. Мельтешение лиц. Да и не молод уже. Хотя посадка головы, выправка, стать — все, как полагается. Трудно было поверить в его возраст (а ему было в то время уже за восемьдесят).

В самом начале встречи герцог меня слегка обидел. Ну, или удивил. Заставил впасть в некоторое недоумение.

Директор Всемирной службы представлял нас ему по очереди — журналистов из китайской, арабской, таиландской, нескольких африканских и других языковых служб; Би-би-си вещало в то время почти на весь мир.

Пожимая нам по очереди руки, Филипп что-то бормотал, иногда кивал молча и почти не улыбался. Его, разумеется, ничуть не смущали все эти черные, смуглые, желтые лица — все в порядке вещей, именно их он и ожидал здесь увидеть. Привычно, похоже на его бесконечные поездки по Африке, Азии, Латинской Америке. Но, дойдя до меня и украинского коллеги, он будто удивился, что-то буркнул, я не разобрал, что именно. Какое-то приветствие. Потом прошел вперед, но вдруг остановился, обернулся. Поколебавшись секунду, вернулся к нам. Описал рукой в воздухе круг, жестом объединив нас в группу из двух человек, и спросил: «What are you? Some kind of refugees?» To есть: «А вы-то кто такие? Беженцы какие-нибудь, что ли?»

Звучало как-то грубовато; честно говоря, мы слегка опешили. Я стал уверять принца, что вовсе нет: мы работаем здесь по контракту, как и все прочие, можем в любой момент вернуться на родину, если захотим, а потом, наоборот, можем снова уехать за границу, что хотя бы с этим советским принципом — закрытости границ, вроде бы покончено, неизвестно, конечно, навсегда ли. Принц кивнул, потом двинулся дальше. Кажется, еще раз на нас обернулся, посмотрел внимательно. Затем как будто потерял интерес, а может, просто выучка такая: он же должен стараться свое внимание размазывать ровными слоями, распределять поровну между всеми присутствующими.

До самого конца завтрака нам уже с принцем отдельно поговорить не удалось. Так, принимали участие в общей беседе, и все.

Его странная реплика, впрочем, как бы подтверждала репутацию, о которой мы уже были наслышаны. Считается, что принц постоянно совершает какие-то gaffes, ошибки-бестактности: делает неуместные заявления, говорит удивительные вещи, иногда обидные, а иногда — просто нелепые или смешные.

Сам он об этом своем качестве отзывается так: «Есть такая наука — Dontopedalogy — „лучше-рот-не-открывать“ называется… Я этой науке служу много лет».

В прессе идут упорные споры, есть ли его ляпы особый вид абсурдного юмора или это такая форма эксцентризма, на грани чудачества или даже чего-то похуже. Кто-то из русских сравнил его с покойным Виктором Черномырдиным. Сравнение справедливое лишь в том смысле, что и от российского премьера на родине постоянно ждали — и получали — нечто необычное, неожиданное и часто очень смешное. Вроде афоризма: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Как-то раз, находясь в Китае и разговаривая с обучавшимися там британскими студентами, принц Филипп сказал: «Если пробудете здесь долго, то окосеете».

В разгар финансового кризиса он заявил: «Все хотели для себя больше досуга. А теперь жалуются, что они безработные».

Вот небольшая выдержка из составленного британскими журналистами длинного списка удивительных вещей, которые супруг королевы сказал в разное время разным людям.

Австралийским аборигенам:

«Вы что, все еще бросаете друг в друга копьями?»

Слепой женщине с собакой-поводырем:

«А вы знаете, что теперь есть собаки-едоки для 200 анорексиков?»

Своей супруге-королеве:

«Ну и шляпа у тебя, где ты ее взяла?» (Это про корону.)

Бизнесменам, жаловавшимся, что трудно стало накопить капитал:

«Ну а как же Том Джонс? Он миллионер, а ведь поет-то отвратительно». (Видимо, под свежим впечатлением от концерта певца накануне).

Крупной женщине-африканке, подарившей ему национальный головной убор:

«А вы точно женщина?»

Парагвайскому диктатору Стресснеру:

«Как приятно побывать наконец в стране, в которой у народа нет власти».

Нигерийскому государственному деятелю, одетому в просторные национальные одежды:

«Такое впечатление, что вы приготовились ложиться спать».

Президенту Обаме, рассказавшему о том, что он только что общался сразу с несколькими иностранными лидерами:

«И вы что, действительно умеете их всех отличать друг от друга?»