Иностранец ее Величества

Нет колонне конца и краю. Троцкисты, как всегда, примазались. Раздают листовки, призывают к национализации и социализму. Но это так, эпизод, в основном нормальные люди идут, смеются, что-то скандируют.

Общаются. Хорошие лица, в основном это английский средний класс. Сами себя называют с великолепной долей самоиронии «chattering class» — «класс болтунов». Одеты кто во что горазд. Как всегда, эксцентрики решили воспользоваться случаем, показать себя во всей красе. Один дед вырядился в красные шортики, бант какой-то шутовской нацепил и на голову нечто зеленое и странной формы. Инопланетное что-то. Но тоже имеет право протестовать и себя выражать заодно.

Где-то анархисты разбили витрины магазинов, ворвались в здание банка. Но здесь у нас все пока спокойно и добродушно. Вполне джентльменская демонстрация. Только шумно.

С горя стоим с Джимом и болтаем, комментируем происходящее. Джим уверен, что анархисты, как всегда, наломают дров, вернее, витрин и машин. И дискредитируют весь марш в целом. В глазах и властей, и обывательских масс. Запомнятся новости о погромах, а не лозунги и требования демонстрантов. В ходу теория заговора: мол, полиция нарочно анархистов поощряет. Я в это не верю, Джим колеблется. Рассказывает, что видел сегодня анархистов в каких-то боковых улочках, как они перестраивались неподалеку, разбивались на хорошо организованные группы, у каждой свой лидер, но есть и общий координатор. Какие же это анархисты? Штурмовики какие-то! В чем их отличие от скинхедов, от нацистов? Мы обсуждаем наше общее подозрение, что этим молодым людям просто хочется размять кости, выплеснуть накопившуюся внутри агрессивную злую энергию, а лозунг может быть в конечном итоге любой. Хотя приятно вдобавок ощущать себя революционером, борцом против всесильных зловещих корпораций и банков, одним из тех, кого так убедительно изображают во всяких триллерах. Но главное все-таки подраться, подебоширить, поломать что-нибудь. Откуда только такие англичане берутся, спрашиваю. Джим пожимает плечами. По какой-то ассоциации вспоминает, как ехал до Пикадилли на кэбе — чудом успел проскочить. Так кэбмен ему рассказывал, что только что купил себе электронную книгу «Киндл». И теперь взялся наконец читать «Войну и мир» Толстого. А то раньше все никак не мог собраться, потому как тяжело и страшно неудобно такую томину в руках держать.

Не знаю, что тут важнее: сам ли факт, что шоферюги в зрелом возрасте интересуются Толстым. Или то, как этому обрадовался дружище Джим. Или, наконец, то, что он старается виду не подать, как обрадовался, рассказывает так, между прочим, равнодушным тоном, но в душе гордится. Демонстрирует то, что называется английским лицемерием. А на самом деле — это нечто другое, гораздо более сложное. Стыдно показывать свои эмоции, навязывать их другим. И вообще, джентльмен должен быть невозмутим, сдержан, даже холодноват. Никакой вовлеченности, никакой необъективности, тем более восторгов. Даже если ты современен и крут, как Джим.

Джентльмены встречаются и среди таксистов, и среди рабочих. Знания и воспитание не одно и то же, но часто они идут вместе. Сталкиваешься время от времени, но регулярно и с хорошими манерами, и с высоким уровнем начитанности и самообразования среди пролетариев. У меня в фолкстонском поезде пара кондукторов ходят — такой Queen’s English, то есть королевский английский (его еще называют оксфордским) демонстрируют. (Почитайте речь кондуктора в приложении 2.)

А какой-нибудь лишенный передних зубов работяга в перепачканных штанах может вдруг за кружкой пива заговорить о Достоевском, или Тинторетто, или Иммануиле Канте, или (был у меня такой случай) о российской истории что-нибудь может этакое завернуть. Один такой неожиданный кадр, школу не окончивший, вдруг спросил меня, как раньше назывался в России парламент. Я ответил: Верховный Совет. Он подумал и сказал: «Нет, я имею в виду, до революции. Разве он не так же именовался, как сейчас — дью-юма?»

Причем бывает и так, что это не обрывочные какие-то сведения, а обширные, хотя чаще и беспорядочные знания по какому-нибудь любимому предмету. Ну, хобби такое у укладчика асфальта — репродукции художников Итальянского Возрождения собирать. Ну и он, естественно, много чего на эту тему поднабрался, лекции может читать. Хотя и перепутать может запросто — кого угодно с кем угодно. Неважно. Живет человек.

Даже в сложнейшей игре «Мастермайнд», требующей и интеллекта, и фантастической эрудиции (что-то вроде «Что? Где? Когда?», но с элементом зловещего допроса, как в гестапо), выигрывают водители такси или кровельщики. А то и слесари-сантехники.

Последняя профессия, впрочем, пользуется здесь каким-то повышенным всеобщим уважением — просто культовая какая-то профессия. И высокооплачиваемая.

Часто встречаются английские работяги, исключительно много знающие о растениях. Но еще чаще — знатоки футбола.

Вот в этом отношении это просто нация знатоков-энциклопедистов. Но подобное и в других странах нередко встречается. А вот процент читателей русской и мировой классики, наверное, в английском рабочем классе выше среднего по Европе.

Квалифицированные рабочие и строители, великолепно зарабатывающие и пребывающие в большом респекте слесари-сантехники — это вообще особая публика. По пятницам, правда, потребляют многовато пива и эля в пабах, но это, в конце концов, не самый страшный порок. Не раз уже обнаруживалось, что у этой категории людей несколько поколений назад могли быть предки, занимавшие гораздо более высокие социальные позиции — и землевладельцев, и состоятельных купцов, и даже профессиональных интеллигентов. А потом вдруг что-то случилось и несколько поколений то ли природа отдыхала, то ли гены легли, соединились как-то не так или же просто не везло, но потомки ушли в пролетариат. А теперь вот вроде подтягиваются опять потихоньку. Сам водит такси и читает в свободное время Толстого, а дочь уже в университете изучает экономику. Таких вариантов полно. Нечто подобное даже в роду у Кейт Миддлтон произошло. Когда-то ее предки были и состоятельны, и высоко стояли на социальной лестнице. Потом вдруг на несколько поколений упали вниз. Но затем опять выправились. Родители Кейт стали миллионерами, и вот теперь Миддлтоны с королевской семьей породнились. Еще одно наглядное опровержение модных разговоров об особой классовости и социальных перегородках в британском обществе.

До наших дней сохранились некоторые институты — например, журнал «Спектейтор», которые дают снобам из среднего класса возможность ощущать себя аристократами. Впрочем, снобизм, дендизм, безусловно, были исторически крайне важным социальным инструментом (о чем я уже рассказывал в главе III). Они помогали социальной мобильности, превращению представителей среднего класса в подобие аристократии, слиянию и тех и других, причем слиянию мирному.

Так это происходило на протяжении столетий. Последний яркий пример — фигура Маргарет Тэтчер. Более чем скромного происхождения (ее родители были мелкими лавочниками). Выпускница классической (грамматической) школы (это уж само собой, про этот поразительный британский институт читайте в главе XIV, в разделе «Губка как символ Англии»), а потом Оксфордского университета. Вся ее манера говорить и держаться несколько аффектированным, почти пародийным образом копировала аристократию, вернее, то самое, заветное представление средних классов об облике, манерах и речи знати.

Сказать такое о политике на континенте означало бы подвергнуть его осмеянию и издевательству, но в Англии это практически комплимент, потому что именно подобная мимикрия отражает путь эволюционного развития страны, способ, которым формировался и мирно преобразовывался высший класс. Разумеется, выйдя в отставку, Тэтчер получила титул баронессы, в этом уже нет совсем ничего удивительного, титулы полагаются и политикам куда меньшего уровня. Но она еще задолго до этого олицетворяла собой новую элиту. Ее публичная персона помогала безболезненно объединять старые и новые деньги, старую и новую власть. Ее могли считать своей самые что ни на есть замшело-консервативные круги старой земельной аристократии. Это позволило им с энтузиазмом поддерживать ее неолиберальную экономическую политику, английский вариант «рейганомики», ассоциирующийся с совсем другими классами.

То же самое, но уже в смягченном варианте являл собой наследник Тэтчер премьер-министр Джон Мейджор, державшийся элегантно, подчеркнуто сдержанно, по сути аристократично. Его родители и вовсе были циркачами, а сам он остался без высшего образования. Но вообще достаточно вспомнить графа Биконфилда, он же еврей Бенджамин Дизраэли, считающегося самым националистическим из всех консервативных премьеров, консервативным и талантливым защитником правящего класса, чтобы понять: это давняя, прочная традиция. Мало кто ее понимал до конца. Например, еще один озабоченный Англией иностранец (немец французского происхождения Теодор Фонтане) писал: «Ни одна страна, несмотря на все свои гражданские свободы, так не далека от демократии, как Англия, никто, как англичане, не склонен так ублажать свою аристократию и подражать ее блеску и мишуре».

Ничего-то он не понял, не догадался, что, как ни странно, есть прямая связь между одним и другим: игрой в почтение к знати и прочностью английских свобод. И что все вместе это и цементирует как раз самую демократичную и свободную демократию в мире… Хотя, конечно, смотря что понимать под демократией, ведь многие путают ее с охлократией, властью толпы…

Иэн Бурума в своей книге «Кокосы Вольтера» сравнивает свои впечатления от социалистов и консерваторов девяностых: первые показались ему «барчуками, косящими под пролетариев», а вторые — «вчерашними пролетариями, изображающими из себя барчуков».

Это, конечно, преувеличение, гротеск, но не лишенный доли истины. И опять же комплимент английскому обществу, потому что речь вновь идет о способе мирного преобразования и смены элит.

Если поискать аналогию в недавней российской истории, то что-то отдаленно (сильно отдаленно) похожее можно разглядеть в опыте перестройки, когда партийная «знать» конца восьмидесятых видела в Михаиле Горбачеве «своего»: он говорил на жаргоне партаппарата, «правильно» держался и жестикулировал. Только это и позволило советской номенклатурной элите смириться, скрепя сердце согласиться на реформы без вооруженного сопротивления, без казавшейся по логике неизбежной гражданской войны. Это был, пожалуй, единственный пример в российской истории, когда смена социального строя произошла мирным путем, почти без кровопролития, по-английски.

Ужасы политкорректности

Я на своем горьком опыте испытал, что с официальными лицами в Англии опасно шутить. Раньше, бывало, и они могли сострить и посмеяться с вами вместе, и вашу шутку могли оценить. Теперь все, не вздумайте!

А случилось со мной несколько лет назад вот что. В Брюсселе при посадке на «подводный» поезд я предъявил свой британский паспорт (я счастливый обладатель паспортов обеих родных для меня стран). Понятное дело, в документе написана вся правда не только про мой возраст, но и про место рождения — город Москву. Что, видимо, и подвигло офицера воззриться на меня со странно неприязненным выражением лица и задать роковой вопрос: «Как вы получили этот паспорт?» Я десятки раз уже пересекал по нему британские границы, но столь идиотскую формулировку услышал впервые. «Разумеется, украл, — весело сказал я. — Где же еще берут такие вот паспорта — с точно указанными местом и датой рождения и фотографией впридачу?»

И что же, вы думаете, сделал страж границы? Немедленно без тени улыбки вызвал охрану и предложил арестовать меня как признавшегося в серьезном преступлении.

Коллеги его были, как мне показалось, несколько смущены таким предложением. И арестом то, что я испытал затем, назвать трудно. Просто меня усадили на скамейку перед штабной комнатой иммиграционной службы. Но и на поезд не пускали. Бедная моя жена, успевшая условную границу пересечь, тем временем сходила с ума, бегала по другую ее сторону и грозила мне кулаком.

Я попытался объясниться с начальницей смены, доказать ей, что это была только шутка, что никакой вор так весело не стал бы признаваться в преступлении. Тем временем меня тщательно проверили по компьютерной базе данных, выяснили дату, место и причину получения гражданства, убедились, что это именно я, что я действительно живу по названному мной адресу, что паспорт настоящий и что в него и впрямь вклеена моя фотография с такими уровнями голографической защиты, что подделать ее никак невозможно. Ну, в общем, начальница не имела никаких оснований сомневаться, что я именно тот, за кого себя выдаю. Но совершенно справедливо заметила: офицер имел полное право задать такой вопрос, а я, наоборот, не должен был саркастически шутить в ответ. А не саркастически можно? Вообще никак нельзя, отрезала начальница.

Словом, наказали меня, заставив понервничать, но в самый последний момент, когда остались считанные секунды до отправления поезда, все-таки позволили занять место в своем вагоне рядом с сердитой женой.

Легко еще отделался. Могло быть гораздо хуже — могли и штраф заставить платить, а то и посадить… А уж вынудить покупать новый билет на поезд — это само собой. В общем, это был нелепейший с моей стороны поступок, и слабым оправданием служат только жара, усталость и прежде всего мое неверное представление о чувстве юмора британских государственных служащих. Вспоминаю я тот эпизод, мягко говоря, без удовольствия, гордиться тут нечем, и пишу о нем лишь потому, что опыт сей может быть полезен для оказавшегося в Англии соотечественника. Учитесь на чужих ошибках — не шутите с британскими властями!

Правда, подозреваю, что чуть было не испортивший мне жизнь офицер вовсе не был поборником политкорректности, а скорее наоборот. Возможно, даже из тех, кто ворчит «понаехали тут» и голосует за местный эквивалент ДПНИ, называющийся ВНП («Бритиш нэшнл парти»), выступающей, впрочем, как против нелегальной, так и против легальной иммиграции тоже.

Уж очень смотрел он на меня брезгливо, да и вопрос тот вполне мог задать в чуть более корректной форме.

Вот видите, как бывает: окажешься вдруг на «другой стороне» и затоскуешь по политкорректности!

Ведь намерения у адептов политкорректности были самые лучшие: защитить «слабых мира сего» от бесчувственности сильных, ликвидировать дедовщину, bullying, в быту, на работе и в школе. Но, полагаю, не надо напоминать читателю о материале, которым мостятся некоторые особенно примечательные дороги…

Так или иначе, все хорошо в меру, а мера в данном случае давно нарушена.

В утешение мне — и более выдающиеся деятели иногда не уверены, где и как сейчас можно шутить.

Ставший знаменитым на весь мир (хотя бы в силу своей полной непонятности для неангличан) эпизод — это история, как премьер-министр Дэвид Кэмерон в пылу дебатов «обозвал» представительницу лейбористской оппозиции «дорогушей». И какой это вызвало чудовищный фурор. Нашли из-за чего так возбуждаться, иронизировала французская пресса, да и в других странах на континенте только разводили руками.

А случилось следующее: Анджела Игл, министр финансов в теневом кабинете лейбористов, выступала в парламенте по поводу проекта реформы системы здравоохранения и пришла в такой раж и ярость, что принялась просто очень громко говорить, почти кричать, заглушая оппонентов. Вот тут премьер и применил недосказанность. На континенте сказали бы: ведите себя прилично, дама, здесь парламент, а не базар. Но, будучи политиком и джентльменом, Кэмерон искал эвфемизм и, как ему показалось, нашел. Вспомнил популярный юмористический рекламный сюжет и сказал вслед за его героем: «Успокойтесь, дорогуша» — «Calm down, dear». Слово «dear» в этом контексте можно перевести еще и как «голубушка».

Популярнейший английский актер, режиссер и вообще культовая фигура Майкл Виннер (с российским корнями, разумеется) на веки вечные ассоциируется теперь у англичан с этим скетчем, рекламирующим автомобильную страховку. Сюжет таков: машина, которой управляет Виннер, врезается в автомобиль, за рулем которого сидит некая дама. Та впадает в страшную ярость, а Виннер пытается втолковать ей, что это не всерьез. «Успокойтесь, дорогуша, это всего лишь реклама, и я играю роль», — декламирует он в разном темпе и на разные лады, и все это в конце концов превращается в подобие песни в жанре хип-хоп. А даме нет дела, что это телесъемка: она (якобы) сердится всерьез…

Меня, кстати, давно интересовал вопрос: почему англичане находят этот скетч столь безумно смешным? Ну, забавно, спору нет, такое вполне могло бы быть снято и в Германии, и в России. Но чтобы такой ошеломляющий успех: выражение стало крылатым и постоянно цитируется по всякому поводу и без оного… Вот даже до парламента дошло.

Наверное, дело в английском чувстве юмора, в любви к абсурду и сюру, в том, что они видят в этом скетче несколько слоев смысла — пародия на пародию, равно как и на рекламные жанры, и легкая издевка над политкорректностью заодно…

Ну вот премьер-министр и подумал, видимо, что, процитировав Виннера и рекламу, он таким юмористическим образом разрядит ситуацию. Но не тут-то было!

В газете «Дейли мейл» Джан Мойр написала: «„Успокойся, дорогуша“, наряду с „Ты напоминаешь мне свою мать“ и „Ну почему ты не можешь быть разумной?“ — входит в число фраз, которые вызывают наибольшую ярость у женщин». Джеки Эшли, одна из ведущих левых обозревательниц пошла значительно дальше, объявив, что «обращение „дорогуша“ — это словесный эквивалент игривого шлепка по одному месту».

Ну уж, право дело, хочется воскликнуть мне, это уж вы слишком… Успокойтесь, до… Ну, хорошо, не дорогуши.

Наверное, в результате Консервативная партия потеряла поддержку феминисток. Впрочем, таковых в рядах поклонников тори по определению не может быть много. Зато среди многочисленных противников политкорректности (особенно мужчин) она, наоборот, набрала очки.

Один из них, Саймон Хоггер из «Гардиана», удивлялся, что оппозиционные политики не поняли юмора, не оценили шутки. А его тезка Саймон Хеффер написал в «Дейли телеграф»: «Я зову свою любимую дорогушей постоянно… но стражи мыслительной корректности считают, что такой жуткий сексизм должен быть наказан — несколькими месяцами каторги, наверное».

Позднее Дэвид Кэмерон вынужден был все же принести извинения за этот эпизод — голоса женщин важны. В интервью газете «Санди таймс» он также признался, что терпеть не может парламентского мероприятия, именуемого «Вопросы к премьер-министру». Трудно представить себе, чтобы в России главный человек в стране приходил бы раз в неделю в Государственную думу, где должен был бы полчаса отвечать на самые каверзные, неприятные, часто злые вопросы, вынужден был бы вертеться-крутиться, отбиваться от атак и личных выпадов, и все это перед глазами телекамер. А вот в Британии такое выпадает на долю премьер-министра каждую среду.

Среди самых неприятных и мучительных человеческих болезней — те, что вызваны чрезмерным усилением замечательных биологических инструментов, призванных организм защищать. Например, доведенный до крайности иммунный механизм вдруг начинает атаковать суставы собственного тела и вызывает артрит, который причиняет страшную боль, уродует человека, превращает его в калеку.

Вот и с английской «морской» цивилизацией произошло что-то в этом роде, когда она породила политическую корректность. Это — настоящая чума-артрит современного мира. И не только потому, что она вызывает сильнейшее раздражение у здравомыслящих людей, создает массу нелепых трудностей, отвлекает от осмысленной деятельности. Но, что еще хуже, политкорректность дискредитирует свою прародительницу — англосаксонскую демократию, давая великолепную возможность ее врагам и справа и слева издеваться над ее ценностями — идеями свободы, вольности и равноправия.

Один из самых неутомимых борцов против PC (интересно, что аббревиатура у политкорректности та же, что и у персонального компьютера; они в английской журналистике стали тезками) — Род Лиддл, о котором мы еще не раз упомянем в этой книге.

Его колонки в «Санди таймс» регулярно вызывают бурные скандалы, он уже объявлен и расистом, и исламофобом, и женоненавистником и бог знает кем еще. В действительности же Лиддл просто выработал некий особый стиль, который позволяет ему говорить не только все, что он думает, но даже больше того. То есть Род утрирует, преувеличивает, эпатирует. Примерно те же приемы использует и мой коллега и соавтор Генри Феофанофф, за что ему тоже время от времени достается по макушке.

Недавно Род сообщил стране и всему миру о присуждении очередной «премии имени Ронни Хаттона» (которую сам же и придумал) за выдающиеся достижения в области политической корректности. На этот раз ее удостоена полиция графства Гэмпшир, которая была в числе соискателей и три года назад. В то время полицейские арестовали двух старушек по подозрению в педофилии. Стражей закона не остановило, что пожилым женщинам обычно не свойственно совершать такого рода преступления: в конце концов, все когда-нибудь бывает в первый раз. Но уж больно весомые были против бабушек доказательства: их поймали с поличным, когда они фотографировали неработавший бассейн в Саутхэмптоне. Ведь там теоретически могли находиться и несовершеннолетние в купальных костюмах (неважно, что в тот момент их там не было и быть не могло, ведь в бассейне без воды редко кто купается).

Однако в 2008-м полиция Гэмпшира проиграла другому соискателю, но зато победила в 2011-м! А именно: был арестован дерзкий преступник, позволивший себе публично распевать старый поп-хит 1974 года «Kung Fu Fighting» («Борьба кун-фу»), Саймон Леджер, совершивший это чудовищное преступление, был обвинен в расизме, пропаганде национальной розни и в издевательстве над людьми желтой расы, каковым было сочтено пародийное исполнение означенной песни. И напрасно Саймон пытался доказать, что и в оригинальном исполнении ямайский певец Карл Дуглас веселится и дурачится, изображая свирепого китайца. И что песня эта высмеивает стереотипы, а вовсе не китайцев. Нет, ничего не помогло.

В постановлении жюри, присудившего премию, говорится, что полицейские получили ее за «проявленную ими фантастическую тупость, значительно превосходящую все, что требовал от них долг, и устанавливающую новый рекорд безумия политической корректности».

Род Лиддл замечает, что благодаря созданному прецеденту тысячи песен, выпущенных музыкальной индустрией за последние пятьдесят лет, могут считаться расистскими, гомофобскими или сексистскими. И любые попытки спеть их могут привести исполнителя за решетку. Непонятно, правда, распространяется ли прецедент лишь на дилетантов вроде несчастного Саймона или же теперь полиция будет врываться в концертные залы и студии звукозаписи и тащить в кутузку профессиональных певцов и музыкантов. По крайней мере, это было бы вполне логично. Еще один не до конца проясненный вопрос: будет ли отныне считаться тяжким преступлением, карающимся лишением свободы, тихое насвистывание оскорбительных мелодий (а таковыми могут быть объявлены какие угодно). Если быть последовательным, то ответ и на этот вопрос должен быть положительным. Так что, если хотите быть в безопасности в современной Англии, то не пойте и не свистите.

И уж тем более не шутите. Запомните, что случилось с одним студентом Оксфордского университета, который решил сострить по поводу удивительно ласкового коня. «Вы знаете, сэр, мне кажется, ваш конь — гей», — сказал студент со смехом полицейскому. Нашел над чем смеяться! Его немедленно обвинили в распространении ненависти к определенной группе населения, а также в том, что он оскорбил сразу двоих — и полицейского, и лошадь.

Род напоминает, почему премия носит имя Ронни Хаттона. Так звали человека, который в 2006 году «припарковал свою машину расистским образом». Что сие означает, так и осталось неясным, но два мусульманина сочли, что мистер Хаттон сумел таким образом проявить свои антиисламские чувства. За что и провел два дня за решеткой. Большего срока ему впаять все же не сумели, поскольку юридическое определение «расистского способа парковки» все еще вызывает споры среди судей и адвокатов.

За каждый пук

Думаю, что даже в самой бульварнейшей из бульварных газет России такого бы никогда не напечатали. А в деликатной, тактичной, джентльменской Англии — пожалуйста!

Со смакованием подробностей, всех деталей, с зубоскальством и злопыхательскими издевками! И не только желтая пресса это сделала, но и всеми уважаемая газета левой интеллигенции — «Индепендент».

Итак, член правительства, важный британский министр пришел давать интервью телекомпании «Скай ньюз». Не буду называть его по имени и должности, язык не поворачивается и клавиша заедает.

Так вот, в ожидании интервьюера сидел высокопоставленный гость в студии один, на него слепо смотрели объективы камер: не было никаких признаков, что они уже включены, уже записывают все происходящее. И о том, что микрофон тоже включен и записывает каждый звук, тоже догадаться было трудно.

Сидел гость в студии, сидел себе и думал, и вдруг что-то такое с ним стало происходить странное, вроде как нехорошо человеку. Лицо искривила гримаса. Глаза закрыл. Открыл снова. И вдруг… Что бывает вдруг?

Газеты сладострастно цитируют сотрудника телекомпании, счастливого обладателя видеозаписи инцидента: «Вдруг министр опускает голову, на секунду застывает в неподвижности, опирается правой рукой на подлокотник кресла, наклоняет верхнюю часть туловища на двадцать градусов, приподнимает левую ягодицу над сиденьем — и издает громоподобный, одну секунду длящийся, мощный звук. После чего облегченно возвращается в прежнюю позу и принимается за кофе».

Фу, какая низкопробность, скажет читатель. Как такое возможно в стране джентльменов? В стране, где для «этого дела» придумали лицемерный эвфемизм «ветер»? Если что, в аптеке надо спрашивать средства именно от «ветра в животе». А пукнуть будет «сломать ветер», «break the wind».

Есть и просторечие «to fart» (русский корень «п-е-р-д»), но оно считается невозможно грубым, почти приравнивается к нецензурной брани, к мату, к другому слову, начинающемуся на «f», так что в приличном обществе, на людях, его употреблять невозможно.

И вдруг — вот такой почти детский натурализм. По крайней мере, нечто по-детски неприличное. И в этом-то как раз самое главное, вот тут-то собака и зарыта.

Нет для англичанина, джентльмена и не очень, с детских лет ничего страшнее вещи под названием «embarrassment».

Это одно из тех понятий, которые невозможно перевести на русский. Но словари пытаются. Я накопал двенадцать вариантов, но нет ни одного, точно отражающего предмет. Девять совсем далеких отбросим, оставим трех финалистов: «замешательство», «конфуз», «позор». Но все равно не то. Первое — слишком слабо: может, и замешательство, но какое! Третье — слишком сильно, хотя, конечно, ближе. Конфуз, наверное, теплее всего, но это слово какое-то историческое, книжное, смешное, а англичанину, оказавшемуся в «embarrassing situation», не до смеха бывает. Правда, над ближним, в такую ситуацию угодившим, очень даже приятно бывает посмеяться, но только желательно заочно, потому что в глаза несчастному невыносимо будет смотреть. А вот в газете прочитать без свидетелей — это самое оно! Можно даже взвизгнуть от восторга, особенно если лично знаком с угодившим впросак. Причем особую, запретную сладость этому смеху придаст работа воображения, представившего тебя самого в столь же конфузном положении. Внутреннее содрогание — до холодных мурашек.

С детства англичанин больше всего боится показаться смешным, оконфузиться. Проявить некую позорную слабость, тем более физиологического характера.

Но как же в таком случае эксцентрики — скажете вы. Разве они не смешны, не нелепы? А ведь не смущаются сами и другие их уважают. Как же так?

Эксцентрики — дело особое. У них свои, ими самими установленные и очень строгие правила и ограничения: чего нельзя делать, а что можно и как, при каких условиях. (Об этом более подробно — в главе VII, в разделе «С сапогом на голове».)

Но что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. И наоборот. Обратите внимание, все английские «сапоги на головах» — это обязательно некие продукты эксцентричной фантазии, но ни в коем случае не физиологические слабости и тем более не преступления.

И вот что еще чрезвычайно важно понимать: политик в Англии — не человек. Про любого другого «Индепендент» не написал бы, да и «Сан» вряд ли. Может быть, про какую-нибудь знаменитость эстрадную или футболиста кое-кто из «желтых» не постеснялся бы, рассудив, что, мол, интересно публике и вообще полезно «этих воображал» немного на место поставить, напомнить, что раз уж они стали публичными людьми, получают свою славу и бешеные деньги, то и отвечать должны за слова и поступки. Даже за любую секундную слабость, которую можно и нужно прощать простому смертному.

Ну а политик — про него вообще можно рассказывать все и всегда. Круглый год открыт сезон охоты. Одно из старых и священных правил английской демократии: назвался груздем — полезай в кузов, рвешься к власти — отвечай за каждый пук.

Я выбрал в качестве иллюстрации этот анекдотический случай, но, разумеется, СМИ то и дело выкапывают куда более серьезные грешки сильных мира сего. Так, еще во времена лейбористов Питер Мендельсон, чуть ли не второй после Блэра по влиянию человек в правительстве, вынужден был подать в отставку, когда обнаружилось, что он взял деньги в долг на покупку дома у своего приятеля. Но приятель этот одно время был как бы в косвенной зависимости от Мандельсона по служебной линии. И хотя долг был вовремя и с процентами возвращен, все равно пришлось могущественному министру подавать в отставку.

Или, например, у одной деятельницы муж оказался охоч до порнографии, да еще норовил оплачивать аренду соответствующих информационных носителей за государственный счет. Ух, и оттянулась пресса по этому поводу. Ну и карьера деятельницы на этом завершилась, хотя речь шла о какой-то смешной сумме.

Куда более серьезно нагрешили многие представители основных партий в парламенте, незаконно предоставляя к оплате счета за лишнее жилье и всякие такие дела. Например, за починку крышки унитаза в доме, который по правилам к официальной резиденции не относился.

Кого пожурили и заставили вернуть деньги, кто, опозоренный, ушел в отставку, а кто и оказался на скамье подсудимых и даже за решеткой.

Кое с кем из грешников я и сам лично знаком, но особенно мне обидно за лорда Тейлора Варвикского. Уж больно симпатичный, остроумный, интересный человек.

Стыдно наверное, признаваться, но когда я впервые увидел его в палате лордов, то испытал небольшой шок. Не ожидал, что лорд, да еще один из столпов консервативной партии — чернокожий. Причем даже не мулат, а такой — настоящий, черный негр. (Кстати, вот и политкорректный «Майкрософт ворд» подчеркивает это слово красным, утверждая, что в русском языке его не существует. Но я в этом смысле старомоден. Настаиваю: существует и означает всего лишь человека с кожей черного цвета, не больше и не меньше. С тем же успехом можно запретить слово «белый».)

Итак, натуральный чернокожий в смокинге и при бабочке тепло улыбался мне своей белозубой улыбкой. Первое впечатление: очень уж оригинально смотрелся он в своем безупречном наряде на фоне фантастической красоты палаты лордов — со всей этой резьбой по камню и дереву, с готическими (пусть «псевдо», какая разница!) сводами, арками, огромными эпическими полотнами, высоченными окнами, переливающимися яркими витражами. Потом я быстро привык к этому зрелищу, и при следующей встрече оно уже больше не казалось мне экзотическим.

Позвал меня лорд по замечательному поводу — он создал благотворительный фонд, помогающий одаренной зарубежной молодежи получить дополнительное образование, завязать важные связи, продвинуться в западном обществе. Назывался фонд «Warwick Leadership Foundation»: то есть он ставил себе целью готовить новое поколение лидеров в самых разных областях. Среди стипендиатов были и русские, а также юноши и девушки из других бывших советских республик. Лорд познакомил меня с несколькими из них, и все они произвели великолепное, просто потрясающее впечатление. Добытые лордом стипендии помогли этим явно одаренным молодым людям найти себя, показать во всем блеске, твердо встать на путь успешной национальной и международной карьеры. Общаться с этими ребятами было одно удовольствие. Сразу возвращалась вера в будущее всех наших стран: и России, и Англии, и государств Восточной Европы и Кавказа.

Да и сам лорд Тэйлор оказался шармёром. Даром что эрудит, доктор юриспруденции, лауреат, глава (канцлер) Борнмутского университета и так далее и тому подобное, да еще и юморист. И еще он обладал замечательным умением — быть ироничным по отношению к самому себе, не принимать себя слишком всерьез. Это одно из самых удивительных и труднодостижимых качеств истинного джентльмена.

Родившийся в совсем небогатой, простой семье (мать, работавшая медсестрой, воспитывала его одна), мальчик вытянул счастливый билет, когда попал в грамматическую школу, а потом в университет. Иначе пропали бы все его способности и таланты втуне. И вот, став состоятельным человеком и получив баронский титул и место в палате лордов, решил он постараться изготовить как можно больше таких «счастливых билетов» для других — нового поколения талантливых, но не богатых и не привилегированных. И вдобавок происходящих из стран, где молодежь находилась в заведомо проигрышном положении по сравнению со своими сверстниками из развитых государств.

И вот теперь с ним приключился конфуз. Такой стыд и позор, такой ужасный «embarrassment», и для него и для всех стипендиатов его фонда, прошлых и нынешних. Из-за каких-то жалких нескольких тысяч… одиннадцати тысяч двухсот семидесяти семи фунтов, если быть точным. И за это — двенадцать месяцев тюрьмы. Ну уж и само собой — конец политической карьеры и крышка всем благотворительным начинаниям.

Вынося приговор, судья признал, что бухгалтерская система в палате лордов оставляла желать лучшего. А также, что он получил на лорда Тейлора такие характеристики, что с ними впору в правительство или в генсеки ООН, а не в тюрьму. Однако ничего поделать нельзя: предавшие доверие публики должны быть серьезно наказаны.

Адвокаты лорда объяснили, что случилось: деньги эти как бы сами шли в руки. Система (да что там система — конкретные люди) как бы подмигивала: это не воровство, это такой способ хоть как-то отблагодарить себя за никак не оплачиваемый, но такой общественно полезный и нелегкий труд лорда. (Члены верхней палаты никакой зарплаты не получают, все на общественных началах.)

И вообще, «все так делают», причем издавна. Действительно, похоже, что располагающий к злоупотреблениям бардак в бухгалтерии парламента продолжался чуть ли не десятилетиями, а попались лишь некоторые из представителей нынешнего поколения. Им просто сильно не повезло.

Видите, начинаю я невольно искать оправдания лорду Тэйлору. Что, наверное, неправильно и нечестно. Жалко мне даже и «сломавшего ветер» министра: ну за что издеваются над человеком, гады… Но все-таки чернокожего лорда жаль гораздо больше — никак не могу отделаться от горького сочувствия и сожаления: эх, такую сказку испортили…

Когда я уже завершал работу над этой книгой, в Британии разразился чудовищных масштабов скандал, причем политики получили редкую возможность чуть-чуть поквитаться с журналюгами. Выяснилось, что бульварный еженедельник Руперта Мердока «News of the World» годами использовал информацию, полученную в результате незаконного прослушивания телефонных разговоров. Жертвами оказались всякого рода знаменитости, видные политики и даже члены королевской семьи. Но настоящий гнев общественности вызвали сообщения о том, что в погоне за сенсацией сотрудники издания не пощадили родственников погибших в Афганистане и Ираке солдат и даже родителей девочки, убитой маньяком-педофилом.

Газета «News of the World» за свою сташестидесятивосьмилетнюю историю сама разоблачила немало безобразий и злоупотреблений. Последним на моей памяти было сенсационное расследование коррупции в профессиональном крикете. Разумеется, при этом не обошлось без каламбурного заголовка: «This is just not cricket!» — «Это просто не крикет!» Подобная идиома используется англичанами для выражения в очень резкой форме негодования, возмущения чьим-то крайне неджентльменским поведением. Теперь в роли поправшего «правила крикета» оказалась сама газета. Стараясь спасти свою репутацию, Мердок газету закрыл. Хотя издатель не может быть свободен от ответственности за создание атмосферы вседозволенности, погони за тиражами любой ценой.

А ведь совсем недавно медиамагнат считался чуть ли не самой влиятельной фигурой за кулисами британской политики. Его обхаживали и консерваторы, и лейбористы, полагавшие, что король бульварной прессы способен повлиять на исход выборов. Но вот чаша общественного негодования переполнилась, и король был низвергнут.

Из этого случая можно сделать три вывода. Во-первых, и в Британии могут твориться ужасные безобразия. Во-вторых, в условиях свободы слова нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. И третье, самое главное: страна не утратила спасительную способность к самоочищению. Чаще других в эти дни цитировали британцы еще одно старинное выражение: «without fear or favour», что значит буквально «без страха и услужливости», а по сути — невзирая на лица, без оглядки на чины и заслуги. Интересно, что фраза эта — требование провести глубокое расследование и очистить мир СМИ от такой скверны — звучало из уст и левых, и правых, и центристов, и политиков, и просто людей с улицы.

Что же касается журналистов газеты «News of the World», то они явно заигрались, перешли все границы. Перестарались. Забыли не только о законе, но и о великом правиле нестарания.

Интермедия

Английские правила (из дневника Генри Феофанофф)

3. Правило нестарания

Случилась как-то со мной оплошка: я фактически совершил акт воровства. Причина преступления кроется в моей манере не вовремя задумываться. И вот, представляете, не разглядел на дне супермаркетовской тележки пачку печений-крекеров «Каррз» (Carr’s). Откуда их черт принес, не представляю, наверное, упали с полки или что-то в этом роде. И хорошо бы заметил я кражу сразу после оплаты, где-нибудь возле кассы: тогда можно было бы печенье без проблем куда-нибудь вышвырнуть. Или даже извиниться со смехом перед кассиром и оплатить его отдельно. Так ведь нет, обнаружил я неоплаченный товар, только выйдя уже за пределы магазина — в момент выкладывания мешков из тележки. Стал я тут чертыхаться, но вполголоса, конечно, осторожно, по-воровски оглядываясь при этом.

Не буду слишком подробно расписывать все свои последующие приключения: как я прокрадывался назад в супермаркет, пряча печенье в рукаве, как подозрительно смотрели на меня охранники, с которыми я вежливо попрощался за несколько минут до этого, как забросил, в конце концов, печенье в лоток с огурцами… И как торжественно, с облегчением, проходил во второй раз мимо охраны, победоносно ей улыбаясь.

Признаюсь честно: большой был соблазн избежать всех этих сложностей и отправиться домой с незаконно присвоенным печеньем: сколько оно там стоит, в конце концов, — шестьдесят пенсов, что ли, или семьдесят? А сколько лет я в этом супере отовариваюсь, какую прибыль я им принес и принесу еще в будущем?

«Могли бы вообще и подарить мне эти жалкие пенсы, жадины несчастные», — ворчал я про себя. Но потом вспомнил дочку одного своего близкого знакомого, у которой столько неприятностей в жизни произошло из-за магазинной кражи, и как я ее из полиции выручал, и как потом жизни учил, и подумал: «Ну уж нет, принципиально прокрадусь, проникну сквозь все барьеры, рискну личной свободой и достоинством, но верну проклятое печенье».

Хотя оно на самом деле не проклятое, а очень даже вкусное. Его изобрели английские моряки в стародавние времена: оно могло месяцами храниться в трюме, не плесневея и не теряя вкусовых качеств. Одно из главных достижений английской кулинарной мысли, я считаю.