Помоги проекту - поделись книгой:
Улица Мазарин вплоть до Сены являет собой реликт внешнего рва укреплений, отдельные следы которых мы обнаруживаем в паркинге дома № 27 и в палисаднике при доме № 35. В доме № 13 по пассажу Дофин поднимемся на второй этаж института языков: с террасы открывается вид на вершину башни.
Дальше улица Мазарин должна была бы переходить в улицу де Невер, но стена превращает этот проход в тупик: это стена укреплений. Вернувшись с улицы Мазарин, пойдите по улице Генего и в доме № 29 загляните в здание издательства «Сёй» — в глубине двора вы увидите башню укреплений…
И каменная защита завершалась у Сены знаменитой Нельской башней, которая стояла на месте нынешнего Института Франции на набережной Конти (об этом нам напоминает табличка на левом крыле Института).
Наверное, многие фрагменты стены еще будут обнаружены в домах частных лиц и в зданиях учреждений…
Для людей увлеченных эти поиски станут охотой за сокровищем.
Обнаружение реликтов этой стены Филиппа-Огюста стало моей первой радостью охотника за прошлым! Я предложил вам следовать за мной в этой немного длинной и сложной игре со следами, чтобы вы лучше поняли, какая страсть мной овладела, и какие задачи мне еще предстоит решить. Париж — загадка, которая не отпускает. И если сердце вам говорит о том же…
Подобно своей стене, Филипп-Огюст пленяет воображение! Он все сделал, все придумал, все пересоздал. Он утвердил королевскую власть, увеличил размеры страны, обновил Париж.
Когда тот, кого называют Филиппом II, вступает на трон в 1179 году, ему всего лишь пятнадцать лет, и он ничего собой не представляет. Или почти ничего. Слишком юный король франков, который царствует только в Иль-де-Франсе… Он преобразит свою судьбу. Он завоюет территории, будет признан всеми французским королем, показав тем самым единство земель, которым он дает историю, язык и совместные планы. Благодаря ему, Париж обретает повадки столицы, достойной нового, возникающего королевства. Филипп II при жизни становится Филиппом-Огюстом[53], римским императорским достоинством его наделяют священники в своих проповедях и писцы в своих сочинениях.
Конечно, действует он методами жесткими и быстрыми. Вполне в духе своей эпохи и, скажем это откровенно, иногда отвратительными. Например, испытывая нужду в деньгах с момента вступления на трон, он решает получить выкуп с еврейского сообщества. Однажды в субботнее утро 1181 года парижские евреи оказались в тюрьме. Чтобы получить свободу, узники должны подарить свое имущество королю. Но этого недостаточно, в следующем году Филипп просто и радикально упраздняет все заемные письма христиан евреям. Отличное дело для общественных финансов: должники обязаны внести в королевскую казну пятую часть отмененного долга!
24 июня 1182 года принят эдикт о выселении. Впервые в Истории христианское королевство изгоняет всех евреев официальным постановлением. Парижские синагоги — та, что укрывается под сенью собора на острове Сите, та, что на улице де л’Аташри (нынешняя улица де ла Ташри) на правом берегу — преобразованы в церкви, а особняки евреев проданы по воле короля. Собранные суммы позволили королю создать рынок в бывшем еврейском квартале Шампо, отныне лишившемся своих обитателей. Он приказывает построить два крытых здания, чьи двери запираются на ночь. Эти обустроенные рынки представляют собой очень выгодное новшество: они позволяют негоциантам складировать товары в полной безопасности, закрытые от дождя и от злоумышленников. Очень быстро рынок в Шампо становится самым популярным в столице. Он большой, и там продается почти все — от продуктов питания до тканей. Тем самым король закладывает основы того, что возникнет на этом месте и останется на протяжении почти восьми столетий — Парижский центральный рынок…
КОГДА ИСЧЕЗ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ РЫНОК?
Ввиду изобилия товаров рынок расширился, и в XVI веке Франциск I решил его реорганизовать. Тогда появились частные дома, прозванные «опорами рынка»: на первом этаже крытые галереи с товарами, а в центре этих галерей с аркадами находился «квадрат», куда приходили захлебом и молочными продуктами.
В XIX веке Центральный рынок отягощен проблемами организации и гигиены: следовало вновь все перестраивать. В 1848 году был объявлен конкурс архитекторов, и выиграл его Виктор Бальтар, который между 1852 и 1870 годами построил десять крытых павильонов со стеклянными витражами и литыми колоннами. В 1936 году добавилось еще два павильона.
Старый Центральный рынок будет принесен в жертву торжествующему XX веку. Увеличение парижского населения и ужесточение гигиенических норм вынудили преобразовать квартал и перенести рынок в другое место. Действительно, в 1969 году Центральный рынок собрал багаж, чтобы устроиться в Рюнжи, в парижском регионе.
В следующие годы, между 1971 и 1973, глупость, невежество, высокомерный модернизм и принцип рентабельности привели к тому, что павильоны Бальтара были снесены. Грустное время для Парижа: уничтожение Центрального рынка и появление башни Монпарнас! Один из павильонов Бальтара пощадили, но перенесли в Ножан-сюр-Марн.
Новые преобразования: в ближайшее время нынешний Форум де Аль будет обновлен и получит верхний ярус, сооруженный из зелени и стекла — творение архитекторов Патрика Берже и Жака Анзутти.
Филипп-Огюст следит за всем, что делается в Париже, и он знает, что город должен развиваться и расти. Рядом с Центральным рынком печальное зрелище являло собой старое большое кладбище Невинных[54]: между могилами и открытым общим рвом скапливались нечистоты, бродили, хрюкая, свиньи, а красивые дамы бесстыдно торговали собственным телом. Стена — и здесь тоже — положит конец этому хаосу. Веселых кумушек попросили заняться своим доходным ремеслом в другом месте, свиньей вернули в свинарники, нечистоты вывезли. Отныне сюда входят только днем, чтобы помолиться или захоронить усопшего. Ночью ворота закрыты, все под замком.
Король желает порядка и чистоты, его город не должен напоминать клоаку, открытую всем ветрам. Однажды он, стоя у окна во дворце Сите, чтобы посмотреть на движение судов по Сене, тележек на улице, видит, как кареты утопают в грязи… Лошади встают на дыбы, колеса скрипят, из-под них летят комья земли. Повсюду распространяется зловонный запах гнили и испражнений.
«Как в будущем избежать этого невыносимого смрада?» — задается вопросом король. Некогда римляне заботливо мостили улицы плитами, но со временем слои отбросов, смешанных с глиной, погребли эту облицовку так глубоко, что от нее осталось лишь смутное воспоминание. Филипп собирает буржуа и городского прево: невзирая на существенные расходы, главные артерии всех кварталов должны как можно быстрее быть вымощены «твердыми и мощными камнями», по которым смогут ездить повозки, не поднимая отвратительного ила.
В 1187 году Гераклиус, латинский патриарх Иерусалима, прибывает в Париж, меняющийся на глазах. Прелат привез драматическую новость, от которой разрывается сердце всех христиан и проливаются потоки слез: Саладин, султан Египта, захватил Иерусалим! Город Откровения теперь в руках сарацин… Узнав об этом ужасном событии, папа Урбан III, охваченный страхом, скончался от огорчения. Но Гераклиус считает, что есть иной способ вернуть жизнь Священному городу: завоевать Палестину, набрать войска везде — во Франции, в Англии, в Германии. Патриарх приехал проповедовать третий крестовый поход с целью, многократно произнесенной и отчеканенной: необходимо освободить Иерусалим!
С этой проповедью он выступает в соборе Нотр-Дам, который еще строится. Действительно, старая епископальная церковь Сент-Этьен, довольно ветхая и слишком узкая для постоянно растущего парижского населения, была снесена по воле епископа Мориса де Сюлли. На этом месте больше двадцати пяти лет строится новая базилика.
Работы далеки от завершения, поэтому Гераклиус произносит проповедь скорее на стройке, чем в месте отправления культа. Все вокруг завалено отесанными камнями, веревками, шкивами, лестницами, балками, а с края возвышается то, что можно назвать полусобором: хоры здания, уже внушительного и великолепного. Четыре уровня возносятся к своду, нервюры которого спускаются с высоты и продолжаются на округленных колоннах; вокруг двойная галерея открывается на маленькие часовни.
Каменотесы, плотники, кровельщики, каменщики, кузнецы, возчики работают под надзором чиновника, который на больших листах пергамента чертит планы и эскизы самой большой церкви, которую он только может вообразить. Несмотря на бешенство нетерпения, проявляемое епископом с целью ускорить процесс, стройка продвигается так медленно, что это приводит в отчаяние. В октябре месяце каждый год работа замедляется и входит в период летаргии. Наступающие холода могут заморозить строительный раствор, поэтому каменщики откладывают в сторону мастерки, покрывают соломой начатые стены и мирно ждут весны, чтобы вернуться к делу. Что до каменотесов, то они продолжают работу, невзирая на холод, но в более медленном темпе, укрывшись в понастроенных повсюду деревянных бараках.
На этой величественной стройке Гераклиус рыдает, кричит, угрожает, предвещает огонь Апокалипсиса, если Иерусалим не будет освобожден, открывает врата Неба, и ужасные слова словно возносятся, громыхают, отзываются эхом под сводами хоров. Аудитория трепещет, слова почтенного патриарха волнуют сильных и пугают бедных.
Филипп-Огюст не может поступить иначе, как принять участие в священном деле — освобождении Святой земли и могилы Иисуса. Впрочем, во всей Европе атмосфера очень воинственная. В Париже, как во всем королевстве, как в Англии, аристократы и простолюдины требуют похода «на край веры». У французского короля нет особого выбора, он должен идти. Но не сразу. Сначала надо заключить мировое соглашение с Ричардом Львиное сердце, английским монархом, который будет участвовать в экспедиции. Оба суверена подписывают договор о верности: «Мы совершим вместе поход в Иерусалим под началом Господа. Каждый из нас обещает другому хранить ему верность и дружбу…»
И потом, 15 марта 1190 года, погибает при родах мертворожденных близнецов королева Изабелла, супруга Филиппа-Огюста, ей еще не было двадцати. Десять лет назад Изабелла де Эно, будучи еще ребенком, вышла замуж за короля по причинам территориальным: в приданое она принесла Артуа. Филипп не слишком любил эту хрупкую слезливую девушку, но кончина ее отменяет все обиды. Филипп требует для королевы грандиозных похорон. Они происходят на хорах собора Нотр-Дам, и останки усопшей опускают в могилу, вырытую по этому случаю.
Прежде чем отправиться в Крестовый поход, французскому королю нужно покончить и с другими делами. Он знает, что Париж — город почти беззащитный. Есть, конечно, старые стены на острове Сите, но агломерация сильно разрослась по обеим берегам. На случай вторжения нет внушительной защиты. И пренебрегать опасностью нельзя, норманны и англичане периодически угрожают королевству Франция. Именно тогда и родилась идея о стене, идущей в северном направлении на правом берегу.
Филипп-Огюст предвидит великое будущее своей столицы. Он надеется, что надежные новые укрепления привлекут в Париж множество жителей, и он набрасывает для этого города будущего настоящий план урбанизма. Внутри задуманного кольца укреплений он видит зеленые пространства, сады между жилыми домами, которые еще предстоит построить.
Назначив шесть парижских буржуа надзирать за распоряжениями короля в его отсутствие, Филипп-Огюст отправляется в Сен-Дени, где получает торжественное благословение «святым гвоздем и святыми терниями» и берет стяг, украшенный золотыми крестами, его знак присоединения к походу. Теперь Филипп может двинуться на завоевание Святой земли.
4 июля 1190 года короли Франции и Англии встречаются в Везле. Они прогуливаются вдвоем вдоль долины Роны, где охваченные энтузиазмом толпы приветствуют двух великих монархов, которые сокрушат надменного Сарацина. Филипп садится на корабль в Марселе, Ричард продолжает свой путь к Генуе…
Филипп-Огюст остается далеко от Парижа и своего королевства почти полтора года! И ради чего? Ни для чего. Для него Крестовый поход заключается в шестимесячном ожидании на Сицилии, в тщетной надежде дождаться, когда стихнут средиземноморские бури, потом несчастная осада города Сен-Жан-д’Акр, которая не сдвинула ни на дюйм солдат Саладина. В довершение всего, Филипп заболевает. Серьезно. Его трясет сильная лихорадка, он теряет волосы и ногти, воспаление поднимается к глазу, разъедает его, гасит его свет… Филипп ждет только одного: покинуть эту негостеприимную землю, вернуться в Париж, забыть о своих благочестивых мечтах. Он посылает гонцов к Ричарду Львиное сердце с просьбой освободить его от обязательств и позволить ему как можно быстрее отправиться во Францию.
— Если король уедет, не исполнив обета, — презрительно объявляет английский суверен, — это будет бесчестьем для него и позором для французского королевства. И я не советую ему поступать таким образом. Если он должен выбирать между смертью и возвращением в свою страну, пусть решает сам!
Филипп уже все решил: он садится на корабль в Тире, оставив французских крестоносцев на месте, в распоряжении Ричарда. Король прибывает в Париж 27 декабря 1191 года совсем не таким блестящим кавалером, каким уезжал восемнадцать месяцев назад… В двадцать шесть лет это лысый кривой доходяга, который вблизи видел смерть, который понимает, что время бежит, и хочет действовать, чтобы создать нечто прочное.
Когда он возвращается из злополучной экспедиции, строительство укреплений на правом берегу, конечно, сильно продвинулось. Король продолжает в том же духе и чертит план крепостной стены, которая должна охватить левый берег.
Тем временем Ричард Львиное сердце упорно держится за свой Крестовый поход. Он занимает порт Яффа, восстанавливает Иерусалимское латинское королевство, но взять Святой город ему не удается. В конце концов, чтобы положить конец слишком затянувшейся авантюре, он заключает перемирие с Саладином и покидает Палестину в октябре 1192 года. В пути его застигла буря, и корабль затонул в порту острова Корфу. Взятый в плен, словно вульгарный наемник, английский король становится узником Генриха VI, германского императора.
Эта ситуация явно радует Филиппа-Огюста: он держит в руках Иоанна Безземельного, юного брата плененного короля. Чтобы завладеть короной Англии вместо старшего брата, Иоанн готов на любые уступки. Действительно, он помогает французскому королю осадить крепости в Нормандии, английские владения, и позволяет ему захватить Жизор, а также другие замки, которые принадлежат Плантагенетам, королевской династии в Англии.
Но все хорошее кончается, и Ричард, наконец, выходит на свободу 2 февраля 1194 года. Как веточка, готовая вспыхнуть, война между Филиппом и Ричардом немедленно воспламеняет Францию. Для этого есть политические причины: французский король хочет увеличить свое королевство до его естественных границ, английский король хочет сохранить свои земли на континенте. Но сверх логики этого противостояния есть два человека, которые ненавидят друг друга. Они такие разные! Ричард — это природная сила, воин, сразу хватающийся за боевой топор. Филипп, напротив, сражается лишь тогда, когда этого требует эпоха, но он создан для управления своими государствами, для улучшения жизни своих современников, для работы ради прогресса.
Впрочем, французские войска не слишком сопротивляются английской армии, они отступают повсюду. В самом деле, настоящих столкновений нет — это бегство, маневры, прорывы, сожженные деревни, оставленные и отбитые замки…
Однако 3 июля 1194 года обе армии, конечно, по недосмотру, оказываются друг против друга в лесу Фретеваль, рядом с Вандомом. Ричард атакует во главе своих эскадронов, и французы торопятся отступить. Они бегут так быстро, что Филипп оставляет на месте свою прекрасную посуду и свои серебряные шкатулки. Возможно, еще серьезнее, что на поле боя он бросает то, что называет своими «архивами», свои счета, которые возит с собой, согласно обычаю. «В сущности, — думает он, — так ли разумно таскать эти бумаги на войну?»
Отныне королевские архивы перестанут путешествовать. Они останутся в Париже, за толстыми надежными стенами Лувра. Таким образом, по необходимости, подкрепленной опытом, Филипп-Огюст создает предтечу Национального архива Франции.
Оставаясь вечным забиякой, Ричард Львиное сердце умер, как и должен был умереть — сражаясь.
26 марта 1199 года, осаждая замок Шалю в Лимузене, он серьезно ранен в шею стрелой. Начинается гангрена, и через одиннадцать дней он умирает.
Враждебные действия продолжаются, на сей раз против Иоанна Безземельного. Филипп теперь летит от победы к победе, расчленяет королевство Плантагенетов на французской земле и завоевывает Нормандию, Мэн, Турень, а вскоре и колыбель Плантагенетов — Анжу и Пуату.
В конечном счете, Иоанн Безземельный окончательно побежден сыном Филиппа, будущим Людовиком VIII, при Рош-о-Муан 2 июля 1214 года. Тем временем папа сразил германского императора Оттона IV в знаменитой битве при Бувине и тем самым вырвал капетингский суверенитет у ослабевшей империи.
Если Филипп-Огюст выиграл пари, разбив на войне главных соперников — англичан, немцев, но также и испанцев (в битве при Мюре в 1213 году), то он преуспел и в своем Париже! В последние годы XII века город пошел на взлет. За несколько десятилетий население удвоилось: парижан стало более пятидесяти тысяч. Дороги улучшились, коммерция процветает, ярмарки и рынки получили новое развитие. Париж отныне один из самых больших городов Европы, и главное: это столица самого могучего королевства в Западном мире.
XIII ВЕК
МОБЕР — МЮТЮАЛИТЕ
Белые буквы на фоне синей керамики, станция «Мобер — Мютюалите» являет собой классический жанр
Выйдя, можно направиться ко дворцу де ла Мютюалите (Дворцу Взаимности), который прячет за своим фасадом в стиле ненавязчивого ар-деко протестные митинги любого сорта. Можно также двинуться в противоположном направлении, чтобы увидеть площадь Мобер, ее рынок, ее улочки, насыщенные историей.
Перед преобразованиями Второй империи эта площадь была не такой большой, как сегодня, более удлиненной, зажатой и труднодоступной. Скромная площадка фонтана напоминает ее начальную форму, нечто вроде треугольника, который уходил к северу до улицы де Карм и возвращался в излучину улицы Лагранж.
Парижский университет делал свои первые шаги именно здесь… на свежем воздухе! На эту площадь Мобер, а также на улицу дю Фуар школяры приходили послушать своих наставников.
УЛИЦА ДЮ ФУАР, ПЛОЩАДЬ МОБЕР: ПОЧЕМУ?
Фуар… слово из старофранцузского языка, означавшее «фураж», потому что молодые люди с наметившимися интеллектуальными интересами садились на тюки с сеном, едва выгруженные с судов, которые курсировали по Сене.
А почему Мобер? Это название — шутливое сочетание слов Magister Magnus[56], латинское наименование Альберта фон Больштедта по прозвищу мэтр Альбер, немецкого доминиканца, ставшего магистром теологии в Парижском университете в 1245 году. Кстати, поблизости находится улица Мэтр-Альбер, изогнутый переулок, существовавший уже в XI веке под именем улицы Пердю…[57] В конечном счете, улица вовсе не погибла: она существует уже тысячу лет и без изменений пережила все работы, все модификации здешнего квартала, все урбанистические прожекты!
Мэтр Альбер был доминиканским монахом, но он хотел удалиться от излюбленных тем церкви, удалиться как в прямом, так и в переносном смысле слова: он отринул величественную кафедру Нотр-Дам, чтобы читать лекции сначала в доминиканском монастыре на улице Сен-Жак, в стенах которого вскоре стало немного тесно, такими толпами стекались сюда школяры! Тогда он стал преподавать в грязи на левом берегу! Нужно было иметь и веру, и здоровье, чтобы учить на свежем воздухе, под палящим солнцем или проливным дождем, перед страстно увлеченными школярами, которые сидели на тюках сена. Сегодня нынешние студенты устраивают манифестации, чтобы иметь аудитории для занятий, и они правы. Но в те времена можно было умереть, подхватив скверный насморк, школяры рисковали заболеть воспалением легких… ради счастья учиться!
Привычка сохранилась надолго, ибо позднее мы увидим, что на тюк соломы садится молодой флорентиец с худым лицом, это был Данте Алигьери, который еще не написал свою «Божественную комедию»… И вот почему в двух шагах мы находим улицу Данте. Знаменитый поэт знал улицу дю Фуар открытой, оживленной — днем и ночью там толпились школяры. Гораздо позже, в 1358 году, все изменилось: чтобы помешать молодым экспансивным людям приходить сюда и вести шашни с проститутками квартала, улица была перегорожена двумя деревянными воротами, которые запирались на ночь.
Улица Мобер занимала место важной дорожной артерии — римской дороги, связывающей Париж, Лион и Рим через улицу Галанд и улицу де ла Монтань-Сент-Женевьев, но также и дороги, ведущей в Сантьяго-де-Компостела. Поэтому в XII веке воздвигли церковь, посвященную святому Юлиану Бедному (Сен-Жюльен-лё-Повр), покровителю паломников и путешественников, небольшое здание, которое остается прекрасным примером перехода от романского искусства к готическому. Нынешний фасад датируется XVII веком, но внутри еще можно увидеть красивые контрфорсы XII века, равно как и остатки капителей и колонн. Два траверса нефа также относятся к XII веку. Когда университет был признан и обрел свою организацию, ректор заседал в этой церкви и предоставил окрестные площади и улочки коллежам и школам, которых развелось столько, что весь ансамбль на левом берегу получил название «университет».
Оставленная школярами после создания университета, улица Мобер стала местом зловещим, опасным и вызывающим страх. На старинных гравюрах она изображена утыканной виселицами и лестницами правосудия — нечто вроде позорных столбов с ошейниками, где выставлялись богохульники, клятвопреступники и многоженцы, которых хотели подвергнуть публичному поношению. Площадь превратилась в место казней и мук. Кроме того, берега Сены не были здесь очень высокими, а насыпей почти не было, поэтому эти места постоянно затоплялись. На доме № 29 на площади Мобер табличка с полустертыми готическими буквами напоминает, до какого уровня поднялась вода во время наводнения 1711 года.
Угроза вечных затоплений и мрачная атмосфера площади исчезли в XIX веке под ударами кирки неизбежного барона Османа, когда он решил создать бульвар Сен-Жермен и улицу Монж.
В XII веке знание и образование находятся все еще в руках церкви — догматической и косной. Теологией, но также наукой, грамматикой, риторикой и диалектикой занимаются только в монастырях. Нужно подчиняться епископальной школе, соблюдать каноническое право, которое преподают в школе Нотр-Дам, на острове Сите. В противостоянии такому количеству запретов и ограничений появляются диссиденты… О, это не опасные бунтари, это даже еще не гуманисты: священнослужители и люди светские мечтают только о толике независимости. Чтобы получить относительную независимость от папы и от епископальной школы — хотя бы возможность выдавать дипломы, — они устраиваются на левом берегу, где сообщества наставников и учеников набирают высоту, поднимаясь по склонам холма Сент-Женевьев.
Все это происходит в атмосфере столкновения интересов: каждый учитель утверждает, что имеет право преподавать, каждый ученик реализует возможность избрать себе профессора, а Парижский епископ яростно протестует против всех попыток покуситься на его привилегии.
В 1200 году Филипп-Огюст решает, что пора внести некоторый порядок в эту сумятицу. Он допускает относительную свободу школ, предоставив им статут и привилегии: отныне они получают коллективное название «
Самые знаменитые учителя открывают свободные курсы на холме Сент-Женевьев, а школяры в массе своей следуют за ними. Преподаватели стараются отдалиться от ортодоксии, то есть от навязанного «правильного суждения». В частности, они желают преподавать медицину: это задача трудная, ибо папа Гонорий III в 1219 году запретил подобное обучение монахам из опасения, что эти ученые бредни отвратят служителей Господа от теологии, единственной истинной науки. Сразу же работы Гиппократа и Галена начинают все больше изучаться подпольно, во всяком случае, вне церкви, и знания передаются профессорами различных религиозных орденов, стремящихся продемонстрировать некоторую независимость.
Левый берег Сены быстро покрывается коллежами и школами, которые привлекают школяров не только королевства Франции, но со всей Европы.
В своей книге «Западная история» епископ Жак де Витри даем нам ошеломляющую картину этого Латинского квартала в стадии формирования. Конечно, нужно учитывать точку зрения священнослужителя, который ужасается все более свободным нравам как в сфере интеллектуальной, так и в частной жизни, но его свидетельство ценно для нас тем, что дает зарисовку средневекового Парижа…
Для Жака де Витри город — это «запаршивевшая коза», и добрый епископ видит проституток повсюду! В любом случае, он описывает нам дома на левом берегу, в которых на втором этаже размещалась школа, а на первом бордель с девицами легкого поведения… Школяры таким образом весело переходят от счастья познания к получению чувственных наслаждений. И весь этот маленький мирок, который включает в себя французов, нормандцев, бретонцев, бургундцев, немцев, фламандцев, сицилийцев и римлян, возбуждается и ссорится по малейшему поводу, тогда как профессора, более озабоченные полновесной монетой, нежели чистой наукой, пытаются переманить друг у друга учеников. И все изощряются в крючкотворстве, которое очень не нравится достопочтенному епископу, который желает, чтобы школяры больше думали о бессмертии души и всемогуществе Божием.
Сколь бы ни протестовал строгий наблюдатель Латинского квартала, школ становится все больше и больше. Богатые аристократы и многие религиозные ордена, такие как доминиканцы или францисканцы, финансируют и открывают заведения, где могли бы жить, питаться и учиться школяры. Между площадью Мобер и холмом Сент-Женевьев повсюду возникают коллежи. Верно, что некоторые собирают лишь кучку учеников, и во множестве появляются те, которые сливаются, делятся, пожирают друг друга. Коллеж ирландцев пожирает коллеж ломбардцев, коллеж Дании продан кармелитскому монастырю, коллеж де Прель становится частью коллежа де Дорман-Бове, знаменитый коллеж Кокре проиграл соревнование коллежу Сент-Барб… Сорок две тысячи школяров всех возрастов, от пятнадцати до пятидесяти лет, слушают лекции в почти семидесяти пяти коллежах. В это же время в других европейских столицах имеются очень немногие школы. Поистине, Париж являет собой крупную величину в бурлящем интеллектуальном мире.
НО ГДЕ ЖЕ ИСЧЕЗНУВШИЕ КОЛЛЕЖИ?
Один из самых старых коллежей — все позволяет в это верить, хотя ничего от него не осталось — получил имя своего основателя, кардинала Лемуана[59]. Видимо, коллеж был снесен в конце XVII века, все тексты это подтверждают. Правда? Ответить просто, если бы не моя скверная привычка рыскать во всех закоулках, где пахнет древними камнями… Историки Парижа, например, Жак Илере, упоминают все же театральный зал «Латинский рай», построенный на руинах коллежа, и намекают также на таинственную частную дорогу… к которой, очевидно, не сумели подобраться. Устроившись там в засаде, вы с удивлением обнаружите целую россыпь зданий из старых широких камней, которые датируются, без сомнения, XVII веком: это часть коллежа кардинала Лемуана! Подойдите поближе к креплениям, которые напоминают о старинном входе к лестницам, и вы увидите на гладком камне бороздки, вырезанные руками «школяров»: «3 С», буквы типичные для XVII века… Надпись, указывающая, что данный школяр поднимался к месту обитания по лестнице 3С. Трогательно, разве нет?
Самым красивым из всех этих коллежей, которые можно увидеть еще сегодня, остается коллеж Бернардинцев, основанный в 1224 году. Расширенное в XIV веке, это здание — замечательный образчик средневековой гражданской архитектуры в Париже, часто лишенный внимания, с готическими окнами и розетками. В доме № 24 по улице де Пуасси сводчатый подвал — бывшее хранилище вина и продуктов — по-прежнему присутствует здесь, а также первый этаж, который был трапезной в монастыре. Последнее сохранившееся сооружение — это самая протяженная готическая зала Парижа (более тридцати пяти метров в длину). Пятилетние работы позволили реставрировать это громадное средневековое пространство, предназначенное для учебы и исследований, но которое к тому же остается открытым для публики, к нашему восторгу.
А в доме № 14 по улице Карм укрываются остатки коллежа де Прель, основанного в 1314 году. За длинными окнами с занавесками люди и сегодня живут в том, что было часовней в XVI веке!
В доме № 17 по той же улице Карм сохраняются реликты часовни коллежа Ломбардцев, основанного в 1334 году. Портал датируется 1760 годом, и остатки часовни выглядят довольно странно, они словно размыты, изъязвлены водами старинного фонтана.
Коллеж Корнуэльцев, основанный в 1321 году, прячется в маленьком пассаже старого Парижа, который ведет от улицы Галанд к дому № 12 бис по улице Дома. Обернитесь в первом внутреннем дворике: у вас перед глазами входное здание коллежа, которому почти семь столетий.
Коллеж Шотландцев обосновался в доме № 65 по улице дю Кардиналь-Лемуан. Превращенный в тюрьму в эпоху террора, он был возвращен англиканской церкви в 1806 году. Мы находим здесь лестницу и парадный двор, но главное, выходящий на улицу фасад здания с надписью «Коллеж Шотландцев» и аббревиатурой «FCE» (Fief du coll ge d’cosse[60]). Все эти отчетливо видные знаки показывают, насколько важным для каждой страны было обозначить свое присутствие в университете, который замышлялся как международный.
В доме № 9 бис по улице Жан-де-Бове мы видим часовню XVII века, зажатую современными зданиями — это напоминание о коллеже де Дорман, созданном в 1365 году.
Следуйте за мной до дома № 21 по улице Валет, и вы найдете там лестницу — реликт прошлого. Войдите во двор бывшего коллежа де Форте[61], основанного в 1394 году. В этой исторической бреши под открытым небом, в самом сердце Парижа перед вами предстанут безмолвие и сияние. И пролеты этой лестницы, которые устремляются наверх, не кончаются, порождают в вас желание ускользнуть от мира… Именно это сделал однажды ученик Жан Кальвин, подвергшийся преследованиям за ересь. Самый знаменитый школяр этого коллежа пробрался на крыши, чтобы сбежать в Женеву, где он выработал свою реформистскую теорию. По иронии судьбы, этот коллеж де Форте стал местом зловещего рождения контрреформистского движения — созданной в 1572 году пресловутой Священной лиги герцога де Гиза, подстрекательницы Варфоломеевской ночи.
Враждебный этому радикализму коллеж Сент-Барб был известен своим свободомыслием: здесь преподавали дисциплину, не очень популярную сегодня, — логику. Коллеж находится на улице Валет, он поглотил бывший коллеж Кокре, знаменитый тем, что здесь учились ренессансные поэты Жоашен дю Белле и Пьер де Ронсар.
В 1229 году, когда Филипп-Огюст мертв уже шесть лет, Людовик VIII мертв уже три года, а Франция живет при регентстве Бланки Кастильской в ожидании совершеннолетия Людовика IX, в университете начинается бунт. У школяров той эпохи очень дурная репутация: эти молодые люди, которых принято считать элитой нации, нагоняют такой страх на парижских буржуа, что по вечерам улицы пустеют… Школяров обвиняют, иногда справедливо, что они воруют ради пропитания, похищают добропорядочных горожанок, чтобы удовлетворить свои низкие инстинкты, а при случае могут даже и убить. В попытке навести порядок епископ Парижский Гийом де Сеньоле угрожает отлучением от церкви тем, кто ходит вооруженным. Но университетским молодцам плевать на подобную анафему, и они весело продолжают свои проделки. Епископ гневается, он приказывает арестовать самых буйных, а других — изгнать, чтобы их повесили где-нибудь в другом месте.
В феврале 1229 года, в понедельник после карнавала, компания студентов наведалась за вином к одному кабатчику в пригороде Сен-Марсель. К концу вечера, изрядно напившись, они затевают с хозяевами оживленный спор о цене напитка, слегка накладной для их кошельков. Очень быстро дискуссия о деньгах перерастает в ссору, голоса повышаются, за словами следуют удары… Таверна вопит, она вопит так громко, что со всего квартала сбегаются крепкие мужчины. Настоящая битва разгорается между студентами и парижанами, она идет ночью и, в конечном счете, нехороших ребят довольно грубо прогоняют.
На следующий день униженные студенты приходят штурмовать пресловутую таверну в пригороде Сен-Марсель. Вооружившись палками, они громят все в этом заведении и проходят по улицам, грабя прочие лавки. Они нападают на всех, кто встречается им на пути, не различая пола. Они ранят и убивают горожан.
Скандал, вызванный этим вторжением, взволновал весь Париж и достиг ушей регентши. Она недвусмысленно берет сторону горожан и приказывает сержантам и лучникам «наказать студентов университета».
На студента больше всего похож другой студент, поэтому вооруженные стражники не стремятся найти истинных виновников: они весело устремляются к укреплениям и обрушиваются на школяров, которые там гуляют. Посланцы регентши убивают нескольких молодых людей, ранят других и грабят всех остальных.
Парижский университет сразу же приходит в негодование. Его привилегии уничтожены, его независимость поставлена под сомнение, его студенты подвергаются нападкам. Короче, поднята рука на само образование! Чтобы оказать давление на власть, мэтры и ученики используют новое средство: они прекращают свою деятельность. Учебный процесс прерывается, и школы пустеют. Слово «забастовка» появится только шесть столетий спустя, но уже речь идет о тяжелом конфликте, где никто не хочет уступать. Мэтры и ученики покидают Париж, чтобы преподавать и учиться в другом месте. Анже, Орлеан, Тулуза, Пуатье с радостью обращают себе на пользу великолепную репутацию парижского университета. Даже английский король Генрих III потирает руки, счастливый принять некоторых школяров, испытывающих сложности во французской столице.
Все закусили удила, никто не хочет сдаваться. В сущности, в этом нет ничего анекдотического. Университет борется за свои привилегии и независимость. Королевская власть хочет показать свою способность навести порядок. Проходят месяцы, Парижский университет остается пустой скорлупой.
«Надо уметь прекращать забастовки», скажет позднее Морис Торез. Что ж, проблема возникает уже в Средние века. К счастью, папа Григорий IX слегка расшатывает застывшую ситуацию. Он-то желает, чтобы Париж оставался центром обучения, в частности, религиозного. И он подталкивает стороны к переговорам, настаивает на этом. Со своей стороны, Людовик IX, юный шестнадцатилетний король, вступается за мать…
В конечном счете, Бланка Кастильская прекращает дуться и соглашается возместить ущерб школярам, пострадавшим от насилия лучников, возобновляет привилегии университета и обязуется добиться от парижских домовладельцев разумных цен на комнаты для школяров. Со своей стороны, епископ Парижский, аббаты Сент-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре, как и каноники капитула Сен-Марсель, клянутся в будущем уважать права мэтров и учеников университета. Эта старинная вражда «частного и общественного» за познание между церковью и светскими преподавателями на время завершается компромиссом, но соперничество существует и в наши дни.
Что до папы Григория IX, он соглашается признать дипломы, полученные студентами в Анже и Орлеане, при условии, что те немедленно возвращаются в Париж. С другой стороны, Святейший отец утверждает за студенческой корпорацией право голосовать за статуты, разрешает даже использовать оружие «прекращения» — забастовки — в случае, если школяр будет убит, а убийца останется безнаказанным. Более того, в булле «Parens scientiarum universitas»[62] от 13 апреля 1231 года понтифик окончательно признает юридическую и интеллектуальную независимость Парижского университета.
Ученики и профессора могут вернуться в Париж: забастовка продолжалась два года! Занятия возобновляются, а парижане в общем-то удовлетворены тем, что Латинский квартал ожил после столь долгого сна.
В царствование Людовика IX, более известного под именем Людовика Святого, университет еще более расширяется. Ученый совет его покидает маленькую церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, ставшую слишком тесной, и располагается в Сорбонне — там, где находится сегодня. Эта Сорбонна, от которой зависят теперь все факультеты парижского региона, изначально была просто одним из коллежей данного квартала, который был основан в 1257 году исповедником короля по имени Робер де Сорбон.
Чем объяснить этот потрясающий успех? Тем, что основатель этого коллежа был подлинным педагогом. Другие мэтры открывают коллежи, чтобы приютить бедных школяров с единственной целью набрать из них будущих священнослужителей или, по крайней мере, сделать их должниками своего ордена или могучего покровителя, который их принял. А Робер де Сорбон не хочет готовить слуг, преданных ему самому. Он постоянно думает о том, чтобы привить молодым интеллектуальные потребности, воспитать вкус к учебным занятиям.
В тот момент, когда прочие коллежи ведут войну с помощью теологических и философских дебатов, «сорбоннары», вооруженные аргументами до зубов, свое учебное заведение вручают в руки потомства: ведь даже сегодня, кто говорит «Сорбонна», тот говорит «университет»! Вот как один коллеж среди прочих, но отличный от прочих, затмил всех своих соперников.
ЧТО ОСТАЕТСЯ ОТ ПРЕЖНЕЙ СОРБОННЫ?
Слава Сорбонны быстро распространяется по всей Европе. Однако в XV веке это учебное заведение попало в руки церкви, которая, в конечном счете, признала университет лишь для того, чтобы полнее завладеть им. С появлением гуманизма возникли новые инакомыслящие коллежи. Сорбонна потеряла свое влияние, отторгая новые идеи точно так же, как некогда старая школа Нотр-Дам.
Событием, которым отмечены одновременно масштаб славы Сорбонны и начало ее упадка, стало создание в ее стенах в 1470 году первой французской типографии. Сорбонна стала орудием королевской и папской власти.
В XVII веке кардинал де Ришелье, довольно верный папе, предпринял попытку спасти сами основания Сорбонны. Он вложил значительные суммы, чтобы обновить герб старой школы. Сооружения, которые можно увидеть сегодня, датируются вовсе не эпохой ее создания, но периодом вмешательства Ришелье и тех, что произошли в XIX веке. Внутри часовни можно восхититься надгробием Ришелье работы скульптора Жирардона. Вокруг этой часовни, купол которой приказал воздвигнуть кардинал — его видно снаружи вместе с тремя этажами здания, типичного для классицистической эпохи — стоят только современные строения. От Средневековья не осталось ничего! На неровных булыжниках почетного двора все же виден белый пунктир, напоминающий о местоположении первоначального здания. Остатки старой Сорбонны погребены под этими камнями. Большие камины XIX века в стиле предположительного неоренессанса имеют целью напомнить о средневековых каминах. Увы, в ту эпоху реставрация не совпадала с реабилитацией.
Для Парижа Людовик Святой всего лишь гарантирует независимость университета. Он идет на большие расходы, приобретя у Балдуина II, императора Константинопольского, очень нуждавшегося в деньгах, кусок истинного креста, священную губку, с помощью которой римские палачи напоили уксусом Христа, и железный наконечник священного копья, пробившего бок Богу-Сыну. Вместе с терновым венцом, посохом Моисея, кровью Христа и молоком Богородицы коллекция реликвий французского короля становится очень внушительной! Для хранения таких драгоценностей маленькая часовня святого Николая во дворце Сите смехотворна. Нужно создать нечто лучшее, более обширное, более красивое и богатое.
Пьер де Монтрёй, считавшийся архитектором, превращает это строение-раку в шедевр пламенеющей готики. Здание торжественно освящается 26 апреля 1248 года, за два месяца до того, как Людовик Святой отправляется в Крестовый поход. В наши дни реликвии исчезли, рассеялись по миру и были уничтожены революцией, но Сен-Шапель по-прежнему здесь, почти нетронутая, хотя она странным образом возникла среди сооружений Дворца правосудия.
В течение пяти лет Людовик IX сражается под стенами цитадели Каир, восстанавливает стены Цезареи и Яффы, затем возвращается, наконец, в свое королевство, где узнает о смерти матери, Бланки Кастильской.
По приезде король проявляет заботу об устройстве парижской администрации. В городе, где число жителей достигло ста шестидесяти тысяч человек, острейшим образом встают проблемы безопасности. В Париже с удивительной легкостью раздевают первого встречного и убивают любого, кто не по нраву. Надо сказать, что муниципальной власти приходится несладко, ибо у столицы несколько расплывчатый статус: в отличие от других городов королевства, в Париже нет бальи, ибо суверен не может быть представлен заместителем в собственной столице. Да, но как быть, если Его великолепие отбывает на край света на долгие годы, чтобы вести войну?
Людовик Святой побуждает горожан к самоорганизации и просит их выбрать среди людей зажиточных прево торговцев, который будет управлять городом. Осуществляя свою власть в «приемной для буржуа»[63] — нечто вроде городского суда — этот прево выносит суждение о делах коммерческих и речных.
С другой стороны, король назначает прево Парижа, получившего резиденцию в крепости большого Шатле. Именно он отправляет правосудие, собирает налоги, утверждает уставы различных цехов, командует королевскими сержантами и гарантирует привилегии университета. С 1261 года эти важные функции исполняет Этьен Буало. Превосходный организатор, человек добрый и справедливый, он сумел несколько оздоровить атмосферу на парижских улицах.
В 1270 году Людовик Святой может спокойно отправиться в новый крестовый поход. Он даровал своему доброму городу структуры, которые останутся надолго, а некоторые доживут до наших дней. Прево торговцев — это мэр, прево Парижа — это префект полиции. Ничто не меняется под солнцем.
XIV ВЕК
РАТУША
Когда станция имеет название «Ратуша», она не может быть совершенно такой же, как все прочие. На платформе линии № 1 есть постоянная выставка, посвященная главным политическим институтам столицы. Хороший наверстывающий курс, предназначенный тем, для кого темными остаются слова префектура, мэрия или региональный совет.
Мы находимся на площади де л’Отель-де-Виль (Ратушной), самом старом поселении правого берега. Церковь Сен-Жерве, спрятанная за массивным зданием нынешней парижской мэрии, несомненно, была первым местом отправления христианского культа с этой стороны Сены.
С XII века могучая корпорация торговцев водой, наследница парижских корабельщиков, патронов передвижения по реке, приобрела здесь земельные участки, чтобы устроить порт — Гревский порт. С конца XIII века эта водная корпорация представляла интересы парижского народа перед королем. Когда Людовик Святой создал первое муниципальное учреждение Парижа, прево торговцев, совершенно естественно, вышел из этой корпорации, отсюда и герб города — корабль на реке.
Именно на этой площади, рядом с Гревским портом, прево торговцев Этьен Марсель, борющийся с королевской властью, устроил в 1357 году место собрания парижских торговцев в доме, получившем название Дом с колоннами, который находился на месте нашей Ратуши.
Впрочем, Этьен Марсель отлично выглядит в примыкающих садах: он гордо и прямо держится на своем скакуне из позеленевшей бронзы. Памятник был открыт в 1888 году, в особенной атмосфере, благодаря которой почести старинному прево превратились в акцию политического протеста, безмолвную, но яростную. Посредством этой статуи парижские эдилы выражают оппозицию решению правительства оставить муниципалитет под опекой префекта. Действительно, правительство III Республики, испуганное восстанием Коммуны в 1871 году, желало предупредить любой революционный взрыв, сохранив под надзором Париж, которому, в частности, отказали в праве иметь мэра. Превознести Этьена Марселя означало обрести убедительный символ политики города. Тогдашнее правительство и президент Сади Карно не обманулись на сей счет: все чиновники единодушно отказались присутствовать на церемонии открытия. Положенную по обычаю речь произнес префект Сены Эжен Пубель, «человек мусорных мешков»[64]. Пришлось дожидаться 1977 года, чтобы парижане смогли вновь выбрать мэра — им стал Жак Ширак.
Вернемся к Ратуше: Дом с колоннами, где Этьен Марсель осуществлял свои функции прево, был перестроен два столетия спустя в стиле Ренессанса. Коммунары сожгли его в 1871 году, восстановлен и расширен в стиле неоренессанса — в том облике, который мы знаем.
Пройдем по улице де л’Отель-де-Виль, чтобы оказаться перед статуей Этьена Марселя. Слева лестницы на улице де Бар напоминают нам, что мы находимся на холме, первом обитаемом месте на болотах правого берега, потому что паводки Сены не могли подняться сюда.
Слово «бар» служит воспоминанием о втором поясе парижских укреплений в эпоху первых Капетингов, иными словами, конца X века. В сущности, это были высокие деревянные палисады, поставленные над широким рвом. В апреле 2009 года раскопки, предпринятые на улице Риволи, окончательно подтвердили нам существование этих укреплений: ров глубиной в три метра, примерно двадцать метров в длину и двенадцать метров в ширину в форме буквы V. Сегодня от этого пояса укреплений не остается ничего, кроме названия улицы де Бар.
На перекрестке улицы дю Гренье-сюр-л’О полюбуйтесь домом XVI века: цветок лилии на уровне второго этажа был выцарапан во времена революции. Пройдите затем по улице де л’Отель-де-Виль до особняка Санс, которым заканчивается улица: перед нами великолепный образец средневековой архитектуры.
Теперь по улице Сен-Поль следуйте до церкви Сен-Поль-Сен-Луи: часы, датируемые 1627 годом, на портале являются реликтом старинной церкви Сен-Поль.
Чтобы остаться на извилистых улицах этого Парижа XIV века, осмотрите улицу Франсуа-Мирон, на которой большая часть домов с островерхими крышами напоминают о Средних веках. В доме № 44, называемом Уркан[65], сохраняется готический подвал; здесь находится необходимая «Ассоциация охраны и развития наследия», главная миссия которой — защищать старый Париж.
В конце улицы Франсуа-Мирон перейдите на улицу дез Аршив, поднимитесь по ее правой стороне, чтобы полюбоваться в доме № 26 единственной в Париже внутренней монастырской галереей времен Средневековья — это галерея монастыря де Бийет, который был построен в XV веке.
Вы подходите затем к дому № 58 с великолепным порталом Оливье де Клиссона, датируемым 1375 годом. Этот Клиссон был одним из храбрых военачальников короля Карла V. Именно благодаря таким воинам произошло отвоевание страны в конце XV века. Портал включен сегодня в ансамбль здания Национальных архивов, разместившихся со времен революции в здании, которое прежде было особняком де Субиз, которое представляет собой великолепный образец классицистической архитектуры начала XVIII века.
Поделиться книгой: