…и просто богиня

«Дева с зубками». Или просто дева.

Выражение лица у нее немного беличье, правда, орешки она не столько грызет, сколько перебирает — без разбору, что уж попадется. Теперь вот семнадцатилетний любовник.

У сидевшего рядом с ней крепыша вид был довольно зрелый. Стриженный и вальяжный. Цветные шорты, а к ним коричневые туфли с длинными носами, на восточный манер. Ясно, конечно, было, что дева его старше, но эта разница была и не уродлива, и не смешна. Увидишь таких вместе, не захочется спрашивать о взрослом сыне у моложавой мамы. Их, честно говоря, вообще ни о чем не хотелось спрашивать: ну, сидят двое рядком — значит, так надо.

А она была моложава. Длинное, почти идеально ровное тело без признаков талии. Тонкие ноги с крупными коленками — бугров этих дева не замечала, любила носить короткие юбки, и в привлекательности своей многих сумела убедить. «Яркая баба», — говорили про нее иные мужчины, своими ушами слышал. Особенно ее любили милиционеры и режиссеры — об этом мне она сама сказала, легкомысленно эдак, оправляя на сто рядов перекрашенный пегий пух.

Таких знакомых, как я, у нее, наверняка, было хоть пруд пруди, но «на дачу» позвала именно меня. Поехали на электричке ближе к обеду в будний день — кроме нас троих никого не было во всем вагоне, а говорила она все равно полушепотом. Глаза круглые, словно в удивлении.

— Греховодница, — сказал я, шутя. — Как же тебя угораздило с малолетними?

— А вот так, — отозвалась она с неожиданным задором. — Сам из Интернета стукнулся, — дева рассказывала, скаля сахарные зубки, а крепыш молчал, не возражая.

Не врет, значит: пришел, увидел, покорил…

Дева редко врала. Хотя могла кидаться словами, будто не очень понимая их смысл. Ляпала первое, что в голову придет. Это или редкая глупость, или какое-то особенно умное легкомыслие: глядя на нее, трудно было поверить, что она способна на что-то предосудительное. До девы я называл ее стрекозой.

Говорила, что едем на дачу, а это оказался кусок земли в пяти минутах ходьбы от станции — узкая полоса, стиснутая между высокой насыпью шоссе и бетонным забором. На одном конце пара чахлых грядок, а на другом — дырявый навес. Пыль столбом и солнце жарит. В железной бочке — плесневелая вода.

Змейкой выскользнула из одежды, оставшись в пестром купальнике; тюрбаном замотала на голове яркий платок.

— Ну, — строго посмотрела на кавалера, — ухаживай же за дамами!

Крепыш зашуршал пластиковыми пакетами, выудил что-то вроде скатерти из плотной материи, расстелил ее на земле, на самой плоской грядке, где еще ничего не выросло. Стал выкладывать какие-то судки, пластиковые стаканы, тарелочки — неужто и готовил сам?

Дева готовить не умеет. Питается полуфабрикатами. Однажды у нее на кухне мы пельмени сожгли — слушали ее любимую музыку, оравшую из ее любимого музыкального центра, ради которого она взяла кредит на год. На деву в милицию жаловались соседи, а ей хоть бы хны.

А сейчас прилегла на скатерть, чуть на бочок, рыбой на блюде.

Раздеваться вслед за ней я не захотел — нелепо как-то сидеть в пыли в купальных плавках. И крепыш обнажаться не стал — только расстегнул пару пуговиц у льняной рубашки.

— С огнем играешь, — сказал я. — Вот придет его мать, да выдерет тебе все волосья.

— А у меня еще остались? — она сделала любимое свое движение, будто оправляя длинную-предлинную гриву; тюрбан величаво качнулся.

Полежала немного, потом села — приняла другую картинную позу: составила ноги крест-накрест, а лицо к солнцу подняла. Под прямыми солнечными лучами она казалась белее и старше. Руки незагорелые, а ближе к плечу как из сырого теста сделаны. Нет, некрасивая.

Пили, конечно, вино. Открывал его, конечно, крепыш. У него, кстати, ловко получилось: зажав между ног бутылку, он сильно рванул штопор, пробка подалась с легким хлопком.

— Маленьким нельзя, — категорично сказала дева, плеснув ему в стаканчик воды из пластиковой бутылки.

Вот, значит, как. Спать с маленькими можно, а пить с ними нельзя.

Совсем скоро принялась бегать. Прижав локти к телу, она перебегала от грядки к грядке, повизгивала, а крепыш брызгал на нее из бочки грязной водой.

Прекрасное было на десерт. Мы снова уселись на скатерть, водку стали пить, закусывать салатами (покупными, как выяснилось). Она включила плейер, где уже был поставлен диск, пощелкала кнопкой, подыскивая нужную песню.

— Вот! Слышишь? Ты послушай! — верхняя губа ее поднялась, обнажая десны. Запела гулко, сильно в нос, пытаясь повторить английский. Иностранных языков дева не знает — получалась тарабарщина, но она, как всегда, не замечая, пела громко, сильно.

«Woman in love», «Влюбленная женщина» — так называлась песня. Я специально запомнил.

«НАВАЖДЕНИЕ»

Девочка милая, добрая и немного косолапая. Зад у нее нарос большой, выпуклый и ноги — под стать, силой налитые. Она ходит носками слегка вовнутрь, загребает ногами, словно подпинывая невидимый футбольный мяч.

Самое чудесное в ней — конечно, румянец. Она белокожая, а румянец нежно-розовый, как у лепестков магнолии, которая раз в год, в самом начале весны, как безумная, раскидывает цветы у меня под окном, закрывая свои черные узловатые ветви.

Моя знакомая девочка — не такая красивая, как магнолия, но цвет кожи схож необычайно. И темнота в глазах еще. У нее черные глаза — подтянутые к вискам, словно она не в Поволжье родилась, а где-нибудь в Сибири, возле Тунгусского метеорита, который наделил ее этими, будто углем нарисованными, глазами, этой восхитительной кожей, нежной, которая, должно быть, прохладная наощупь.

Косолапит. Да еще смеется басом. Кашляет, как туберкулезник. Также смеется ее отец, с которым мы знакомы постольку поскольку. Он — птичник, орнитолог, ведет далекую от меня жизнь, где-то по полям, что-то высматривает. Записывает, ищет какие-то гранты, чтобы искать и записывать еще больше, еще качественней. Мне непонятна его работа, а вот дочка — старшая из трех — заинтересовала.

Вначале она была массивной школьницей с чахоточным смехом и встрепанными волосами, а в старших классах вдруг поменялась, обрезала длинные волосы, стрижка завилась плотной темной шапочкой. И румянец проявился.

Девочки превращаются в девушек в одночасье. Вчера еще корявилась как-то нелепо, зажималась, сутулилась, а наутро засияла — новым свежим румяным солнцем, пусть и косолапым.

И подмигивает она, как отец. Говорит что-то заведомо смешное, и глазом подмигивает — мол, я не всерьез, мы шутим так. И басом-басом.

После школы девочка пошла учиться на логопеда. Речь у нее чистая, но, убей бог, не помню, чтобы она произносила что-то особенно правильное. Только смех кашляющий помню.

Как-то оказался с ней вместе в маршрутном такси, и она обстоятельно рассказывала мне о своем бюджете, который совсем немного питается от родительского; а еще о том, что жила прежде в общежитии, но там ей не понравилась соседка, которая часто приходила домой пьяная. «Сейчас комнату снимаю у бабушки». Лицо свежее, как яблочко (какой бы банальностью это ни звучало).

У нее появился постоянный друг. Кто-то из родителей (не то орнитолог, не то его жена-учительница) говорил мне, что друг дочери немного старше, мечтает стать хирургом. Целеустремленный — поступил в институт только с третьей попытки. Странно, когда у вчерашних девочек появляется своя отчетливая личная жизнь. Понятно, что это обычное дело: дети вырастают, у них появляются свои дети, и так бесконечно, поколение за поколением. Но все равно странно — словно та магнолия, которую так приятно себе воображать, от земли оторвалась, да пустилась в пляс. Зажила жизнью себе не свойственной.

В другой раз видел ее под руку с каким-то белокурым, хрупким на вид, молодым человеком. Она выглядела больше своего спутника. На ней был темно-зеленый наряд с асимметричными волнами, которые делали ее еще крупней, зато почти полностью скрывали ноги, и непонятно было, к лицу ли ей платье, или лучше уж как всегда — пиджак и джинсы.

Однажды пили чай. Я оказался у родителей девочки, зашел за чем-то средней важности, а она там тоже была. Гостила вроде. Ее мать потянула меня пить чай, и отказов слушать не стала, усадила рядом с дочерью, намазала на хлеб гусиного паштета, сыр на тарелочку выложила. Отца не было — наверное, ушел к своим птицам. Половина большого полукруглого стола на кухне была заставлена пакетами с какой-то хрусткой снедью — не то хлебцами, не то хлопьями.

Стали разговаривать.

Мать вспомнила какую-то другую девочку, ровесницу своей дочери — соседку, кажется. У той, другой, волосы выкрашены в черный и кольцо в носу. «Вульгарная. Сейчас же это модно», — мать рассказывала весело, беззлобно — в своей учительской жизни и не такое видала. Поехала девочка кататься с друзьями, а домой вернулась под милицейским конвоем. «В дуплину пьяная».

— Потаскушка, — сказала моя знакомая девочка, а лицо ее странно исказилось. Гримаска получилась брезгливая — на полуулыбке (ей, вообще, свойственной) концы губ поехали вниз, проявился небольшой второй подбородок, под первым, острым. Незнакомая черная девочка нехорошо развлекалась, а другая девочка — правильная, розовая — ее осуждала. Могла бы подмигнуть, сгладила бы пошлость. Мы бы чаю попили, разошлись и забыли бы об этом разговоре навсегда. Но она была серьезна, ей не нравилась крашеная потаскушка, словно та задевала что-то ее, собственное, претендовала на что-то святое в этой бело-розовой жизни — налитой силой и уверенной в своей правоте.

Девочка торопилась осудить — и будто выпустила воздух, из кружевного образа, который мне так хотелось выглядывать в постороннем, в общем-то, человеке. Девочка, которую мне нравилось представлять, исказилась как-то разом — словно та магнолия, которая однажды расцвела раньше времени, еще в феврале, но ударили новые морозы, пожухли цветы, по розовым мясистым лепестками побежала темная кайма.

С того времени не могу избавиться от наваждения. Вижу — девушка, милая, добрая, косолапая. Думаю — бабища с тухлятиной на устах.

И не отвязаться.

В ДОЛГ

Домой почти бежал — боялся забыть. Еще в метро злился, что нет у меня с собой ни ручки, ни листка — затверживал ее речь в уме, но, конечно, всего не запомнил. Истории целиком, готовые, являются редко; обычно они понемногу составляются из кусков, фрагментов, деталей; чтобы разглядеть сюжет в случайных впечатлениях, необходимо расстояние, так из кучи цветных точек на большом плакате складывается картинка, только если отодвинуться на метр-другой. Тоже чудо, в общем-то, но другое, не обдающее жаром.

А тут обдало. И даже ошпарило.

Она рассказала:

— …пришла. Он не встал, не улыбнулся. Мазнул взглядом и дальше в газетку. Присела. Заерзала. Мне было неловко. Я хотела посмотреть с ним «Красотку», ее по третьему каналу показывали. Представляла себе, как мы лежим вместе на его большой кровати и смотрим старое кино. У меня от этой сцены разливалась нежность.

Он сказал, чтобы принесла ему пива из холодильника. Поискала, но холодильник не нашла. Он заворчал. Встал, пошел на кухню, дернул дверку где-то понизу, там оказался маленький холодильник, как в гостиницах. Ничего внутри не было, только бутылки пива. Одну мне дал, а сам взял другую. Вернулся в кресло — к газеточке.

У него в комнате дорогие лампы, ненавязчивые, тонкие, благородные. Музыка играла. Какая-то певица пела итальянские арии — весело пела. И тоже благородно.

Он сказал, что сейчас освободится, вот только дочитает про курорт в Америке. Я сидела с пивом на диване. Мне казалось, что пришла наниматься на работу и жду, когда вызовут.

Он читал. Головой качал музыке в такт. Я хлебала пиво. Спросил, читала ли я большую статью про его работу. Ответила честно: «Нет, не читала, но мне и не интересно». Он взглядом мазнул. Второй раз за последнее множество минут. Объяснилась: «Ты раньше мне говорил, что я должна быть знакома с тобой, а не с твоими рабочими функциями, вот я и вычеркнула твои функции из списка моих интересов».

Дочитал. Сказал, чтобы в кровать шли. По дороге спросила про фильм. Он согласился. Нежность у меня не разлилась, хотя по плану уже должна бы.

Телевизор у него старый. Стоит в спальне прямо на полу. Он говорит, что смотрит по только новости. Покрутил у телевизора колесико, нашел нужную программу. Снял рубашку, оставшись в одних домашних штанах. Лег на кровать. Я присела рядом.

Он смотрел телевизор, а сам меня по спине лениво гладил, будто кошку. Я вспомнила, что ему хочется иметь собаку. Он говорил об этом в прошлый раз: мы тогда завтракали в кафе, он рассказывал про свою жизнь. Был вкусный кофе с молоком, за окном цвело. Я чувствовала внутри себя такой писк — хотелось сразу и плакать, и смеяться — так подходило одно к другому. Я все спрашивала себя тогда: «Мне счастье в долг дали или подарили?».

Попросила еще пива. Он сказал, чтобы сама взяла. По дороге в зеркало поглядела: элегантный свет мне не к лицу — желтая, сморщенная какая-то.

Принесла пива. Себе и ему. Сняла обувь. Стянула свитерок. Он все глядел в телевизор. Я тоже хотела, но не могла сосредоточиться, что-то мешало. Я не понимала что: вот, может, обстановка, или то, что телевизор маленький, или то, что мы полуголые.

Лежит, чешет мне спинку и наблюдает через скважину за чужим миром. У него на лице ничего не отображалось, и мне было дико, странно думать, что он писал мне любовные письма.

Он сказал: «Ты — телевизионная жертва, этот ящик — единственное, что тебе надо». С ленцой сказал, глядя в телевизор. Мне, наверное, надо было мяукнуть что-нибудь, но я промолчала, потому что поняла очень важную вещь.

Встала. Сказала, что с ним было очень приятно, но надо уходить. Быстро оделась. В щечку его чмокнула на прощание. Он же не виноват, что счастье было в долг.

К метро шла темной улицей, чтобы никто не видел. Выла. Идиотка.

СВЕТЛЫЕ ОМУТЫ

— Ты слушай, — усаживая меня рядом, сказала она. — Я не знаю, как это назвать. Нормальным точно не назовешь, — что «это», было пока непонятно, смотрела она строго и даже немного траурно. Хотя, может, это платье виновато. Подруга любит черное. — Это тянется две недели. Каждую минуту жду. Все мысли вокруг него пляшут танцы. Каждую минуту.

— Какие танцы? — спросил я, чувствуя, что должен спросить.

— У него глаза синие. А рта почти нет. Как у актера Брюса Виллиса. Губы такие. И как он ими целуется?!

— А он не целуется, — сказал я полуутвердительно.

— Еще чего! Он умеет, еще как. У него глаза прозрачные, как вода. Я в них тону. Я буквально тону в них. Как в омуте. Бывают светлые омуты?

А что мне было ответить?

— Бывают, наверное, раз ты говоришь.

— Я в них умираю. В точности умираю. Когда я буду умирать, то примерно так.

— Как? — я заинтересовался. Я вот не знаю, как буду умирать.

— Буквально бухаюсь, — строгость сбежала с ее лица, она улыбнулась. Лукаво, вроде. — Я буду говорить, а ты, если тебе будет стыдно, говори «дерево».

— Мне не будет стыдно. Это же твоя история.

— Я сама не знаю, что я говорю. Я не знаю, как себя вести. Не понимаю. Я не знаю, что он обо мне думает. Я ему всегда первая звоню. Он говорит, что рад меня слышать, а я не знаю, он правда рад или только хочет сделать мне приятное.

— Если бы он не был рад, то ему, наверное, наплевать было бы, приятно тебе или нет.

— Он — очень воспитанный человек. А сам вот такого роста, — она приставила ладонь к своему плечу.

— Карманный мужчина.

— А я не чувствую. Когда мы лежим рядом в постели, то он мне кажется выше. Скажи «дерево», мне стыдно.

— Дерево. А чего стыдиться? Ты — большая девочка, взрослая, можешь лежать с кем хочешь.

— Я не чувствую себя взрослой в последнее время. Все крутится вокруг какой-то ерунды. Он говорит, что много работает, а я не верю ему. Мне кажется, он не хочет, чтобы я к нему лезла.

— С чего ты взяла?

— Смотри. Он сказал, что ему пора в спортзал. Мы лежали, разговаривали. Это в воскресенье было, днем. А ему в спортзал. Я пошла в туалет пописать, а он стал одеваться. Он рассказывал мне про свою мать. Она — страшная сука. Бывают же такие прирожденные суки, — подруга прищурилась, у нее вышло и хищно, и зло. — У него есть старший брат. Он старше его на семь лет. А мать как бульдог.

— А где отец?

— Его, можно сказать, нет. Чиновник чего-то там. Он с ним поссорился. Его отец — настоящий трус. Вякнет из-за угла и убежит. Когда ему было девятнадцать, они круто поговорили.

— Если он тебе такие вещи рассказывает, то это, наверное, что-то значит. Стал бы я выкладывать посторонним свои семейные тайны.

— А вот не знаю! — сказала она с неожиданным торжеством. — Иногда такое ляпнешь, потом самой страшно.

— Ну, не пьяный же он был.

— Я его слушаю, а сама думаю. Спроси меня, про что я думаю. Спроси!

— Дерево!

— Я думаю, еще час-другой и все кончится. Я думаю только о том, что все вот-вот кончится. Он меня по спинке гладит, целует грудь, шею, приятно, а я думаю только о том, что все скоро кончится.

— Дерево! Дерево!

— Ну, час, ну, два. И все. Ушел, внизу машина заревела, и я за ней. Орала, как недорезанная свинья.

— Ты влюблена.

— Не-ет, — протянула она. — Это что-то другое.

А что другое? Что? Сидит, волнуется. Платье черное, а лицо розовое, заштукатуренное плотно. Ресницы подробно прокрашены, по ресничке. Глаза синие, распахнутые, пустые на вид. Но влюблена, влюблена.

— У него живот. Ростиком невысокий и животик подвисает.

— Некрасивый?

— Э, нет! — она поводила указательным пальцем перед моим носом. — Не скажи. Есть в нем что-то эдакое.