Рабочий у Милля такой же продавец товаров, как и всякий другой товаровладелец. Он производит, например, 6 аршин холста. Из этих 6 аршин 2 представляют стоимость, равную присоединенному им труду. Он, следовательно, является продавцом 2 аршин холста капиталисту. Почему же рабочему не получить от капиталиста полностью стоимость 2 аршин холста, как получает всякий другой продавец 2 аршин холста, раз рабочий является теперь таким же продавцом холста, как и всякий другой владелец холста? Напротив, противоречие с законом стоимости выступает теперь гораздо резче. Рабочий продает теперь отнюдь не специфический товар, отличный от всех других товаров. Он продает труд, овеществленный в продукте, т. е. такой товар, который, как товар, не отличается чем-либо специфическим от любого другого товара. Так вот, если цена аршина холста, — т. е. количество денег, содержащее заключенное в одном аршине холста рабочее время, — равна 2 шилл., то почему рабочий получает 1 шилл. вместо 2? Если же он получает 2 шилл., то капиталист не реализует прибавочной стоимости, и вся система Рикардо была бы опрокинута. Мы были бы отброшены назад к «прибыли от отчуждения». Шесть аршин холста стоили бы капиталисту их стоимости, т. е. 12 шилл. Капиталист продавал бы их, однако, за 13 шилл.
Или же дело обстояло бы так, что холст, как и всякий другой товар, продается по своей стоимости, когда его продает капиталист, но он продается ниже своей стоимости, когда его продает рабочий. Таким образом, закон стоимости был бы нарушен сделкой между рабочим и капиталистом. А между тем, как раз для того чтобы избежать этого, Милль и прибегает к своей фикции. Он хочет превратить отношение между рабочим и капиталистом в обычное отношение между продавцами и покупателями товаров. Почему же тогда обычный закон стоимости товаров не должен здесь определять эту сделку? Но, говорят нам, рабочий оплачивается «авансом». Следовательно, здесь перед нами все же не обычное отношение купли и продажи товара. Что должно означать здесь это «авансирование»? Рабочий, которому платят, например, понедельно, «авансировал» свой труд и создал принадлежащую ему долю недельного продукта, — овеществил свой недельный труд в продукте, — (по предположению Милля и согласно практике) до того, как он получил от капиталиста «плату» за эту долю. Капиталист «авансировал» сырье и орудия труда, рабочий — «труд», и когда в конце недели выплачивается заработная плата, рабочий продает капиталисту товар, свой товар — свою долю в совокупном товаре. Но капиталист, скажет Милль, платит рабочему, т. е. превращает для него в серебро, в деньги 2 аршина [795] холста, еще до того, как сам превратил в деньги, продал 6 аршин холста! Ну, а если капиталист работал на заказ, если он продал товар еще до того, как произвел его? И в более общей форме: какое дело рабочему — в данном случае продавцу 2 аршин холста, что капиталист покупает у него эти 2 аршина для того, чтобы их снова продать, а не для того, чтобы их потребить? Какое дело продавцу до мотивов покупателя? И как это возможно, чтобы мотивы покупателя модифицировали к тому же еще и закон стоимости? Если быть последовательным, то пришлось бы тогда признать, что каждый продавец должен продавать свой товар ниже его стоимости, ибо он дает покупателю продукт в форме потребительной стоимости, между тем как покупатель дает ему стоимость в форме денег, превращенную в серебро форму продукта. В этом случае фабрикант холста должен был бы недоплачивать также и торговцу льняной пряжей, фабриканту машин, производителю угля и т. д. Ибо они продают ему товары, которые он только еще собирается превратить в деньги, тогда как он им «авансом» уплачивает стоимость составных частей своего товара не только до того, как товар этот продан, но и до того, как он произведен. Рабочий доставляет ему холст, товар в его готовой, годной для продажи форме; напротив, те продавцы товаров доставляют ему машины, сырье и т. д., которые должны еще проделать определенный процесс для того, чтобы получить свою годную для продажи форму. Для такого абсолютного рикардианца, как Милль, у которого покупка и продажа, предложение и спрос просто-напросто тождественны, а деньги являются всего лишь формальностью, самое великолепное заключается в представлении, будто превращение товара в деньги, — а ведь ничего другого не происходит при продаже 2 аршин холста капиталисту, — предполагает, что продавец вынужден продавать свой товар ниже его стоимости, а покупатель на свои деньги покупает большую стоимость, чем стоимость его денег.
Таким образом, у Милля дело сводится к абсурдному утверждению, что в этой сделке покупатель покупает для того, чтобы снова продать с прибылью, а потому продавец вынужден продавать свой товар ниже его стоимости, чем опрокидывается вся теория стоимости. Эта вторая попытка Милля разрешить одно из противоречий Рикардо в действительности уничтожает всю основу рикардовской системы и, в особенности, то ее преимущество, что она отношение капитала и наемного труда рассматривает как прямой обмен между накопленным и непосредственным трудом, т. е. берет его в его специфической определенности.
Чтобы как-то выбраться из затруднения, Милль должен был бы пойти дальше и сказать, что речь идет здесь не о простой сделке купли и продажи товаров. Отношение между рабочим и капиталистом является-де скорее отношением ссужающего деньги или занимающегося учетными операциями капиталиста (денежного капиталиста) к промышленному капиталисту, поскольку здесь дело идет о платеже, о превращении в деньги продукта рабочего, равного его доле в совокупном продукте. Это было бы недурное объяснение: предположить наличие капитала, приносящего проценты, — особой формы капитала, — чтобы объяснить капитал, производящий прибыль (общую форму капитала); производную форму прибавочной стоимости (уже предполагающую капитал) изобразить как причину возникновения прибавочной стоимости. Кроме того, Миллю пришлось бы тогда соблюсти последовательность и вместо всех определенных законов относительно заработной платы и ее уровня, развитых Рикардо, выводить ее, наоборот, из нормы процента; при этом опять-таки нельзя было бы на самом деле сказать, чем следует определять норму процента, так как она, согласно рикардианцам и всем другим заслуживающим упоминания экономистам, определяется нормой прибыли.
Фраза о «доле» рабочего в его собственном продукте основана по сути дела на следующем: если рассматривать не отдельную сделку между капиталистом и рабочим, а обмен между ними в общем ходе воспроизводства и обращать внимание на действительное содержание этого процесса, а не на форму его проявления, то на самом деле обнаружится, что то, чем капиталист оплачивает рабочего (а также и та часть капитала, которая противостоит рабочему как постоянный капитал), есть не что иное, как часть продукта самого рабочего, и притом не та часть продукта, которая еще только должна быть превращена в деньги, а та, которая уже продана, уже превращена в деньги, так как заработная плата выплачивается деньгами, а не in naturalibus{35}. При рабстве и т. д., где нет ложной видимости, порождаемой предварительным превращением в деньги той части продукта, которая затрачивается на заработную плату, ясно видно, что то, что раб получает в качестве платы за работу, в действительности есть не «аванс» со стороны рабовладельца, а лишь часть овеществленного труда раба, притекающая к нему обратно в форме жизненных средств. Так обстоит дело и у капиталиста. Он «авансирует» только по видимости. То, что он авансирует рабочему как заработную плату, или, точнее, то, что он ему [796] оплачивает, — так как работа оплачивается им лишь после того, как она выполнена, — есть часть продукта, произведенного рабочим и уже превращенного в деньги. Часть продукта рабочего, присвоенного капиталистом, отнятого у рабочего, притекает к рабочему в форме заработной платы, — как аванс, если угодно, за новый продукт.
Совсем недостойно Милля (это скорее приличествует Мак-Куллоху, Сэю или Бастиа) хвататься за эту видимость, присущую сделке между капиталистом и рабочим, чтобы объяснить самоё сделку. У капиталиста нет ничего, что он мог бы авансировать рабочему, кроме того, что он раньше отнял у рабочего, что было авансировано ему трудом других людей. Ведь даже Мальтус говорит, что то, что капиталист авансирует, состоит не «из сукна» и «других товаров», а «из труда»[39], т. е. как раз из того, чего капиталист не выполняет. Капиталист авансирует рабочему собственный труд рабочего.
Однако вся эта перифразировка нисколько не помогает Миллю, а именно, нисколько не помогает ему обойти решение вопроса о том, каким образом обмен между накопленным и непосредственным трудом (так понимает Рикардо, а вслед за ним Милль и другие, процесс обмена между капиталом и трудом) согласуется с законом стоимости, которому он прямо противоречит. Что указанная перифразировка нисколько не помогает Миллю, видно из следующих его положений:
«В какой пропорции продукты делятся между рабочим и капиталистом, или какая пропорция регулирует уровень заработной платы?» (Mill. Elemens d'economie politique. Traduits par Parisot, стр. 34). «Определение долей рабочего и капиталиста есть предмет торговой сделки, торга между ними. Всякая свободная торговая сделка регулируется конкуренцией, и условия торга меняются в зависимости от изменения соотношения между спросом и предложением» (там же, стр. 34–35).
Рабочему уплачивается его «доля» в продукте. Это было сказано Миллем для того, чтобы превратить рабочего, в его взаимоотношениях с капиталом, в обыкновенного продавца товара (продукта) и затушевать специфический характер этих взаимоотношений. Доля рабочего в продукте есть, надо полагать, его продукт, т. е. та часть продукта, в которой овеществлен вновь присоединенный труд рабочего. Не так ли? Оказывается, не так. Напротив, когда теперь мы спрашиваем, какова «доля» рабочего в продукте, т. е. каков его продукт (ибо та часть продукта, которая принадлежит рабочему, и есть продаваемый им его продукт), то мы слышим, что его продукт и его продукт — две совершенно различные вещи. И нам надлежит еще установить, что такое продукт рабочего (т. е. его доля в продукте, — стало быть, та часть продукта, которая ему принадлежит). «Его продукт» был, следовательно, просто фразой, так как та доля стоимости, которую рабочий получает от капиталиста, определяется не его собственной продукцией. Таким образом, Милль лишь отодвинул трудность на один шаг дальше. В деле ее разрешения он не ушел дальше того места, где он был в начале исследования.
Здесь налицо quidproquo{36}. Если считать обмен между капиталом и наемным трудом непрерывным актом, каким он и является для всякого, кто не ограничивается фиксированием, изолированием отдельного акта, отдельного момента капиталистического производства, — то рабочий получает ту часть стоимости своего продукта, которую он возместил, прибавив к ней ту часть стоимости, которую он даром отдал капиталисту. Это повторяется постоянно. Следовательно, на самом деле рабочий постоянно получает часть стоимости своего собственного продукта, часть или долю созданной им стоимости. Насколько велика или мала его заработная плата, это не определяется его долей в продукте, а, наоборот, его доля в продукте определяется величиной его заработной платы. Фактически рабочий получает долю стоимости продукта. Но та доля, которую он получает, определяется стоимостью труда, а не наоборот, стоимость труда — долей в продукте. Стоимость труда, т. е. рабочее время, требующееся рабочему для воспроизводства самого себя, есть величина фиксированная; она фиксирована продажей его рабочей силы капиталисту. Фактически этим фиксируется также и его доля в продукте. Но не наоборот, не так, что сначала фиксируется его доля в продукте и уже этой долей определяется высота или стоимость его заработной платы. Ведь в этом и состоит одно из важнейших и чаще всего подчеркиваемых положений Рикардо, ибо иначе цена труда определяла бы цену производимого им товара, между тем как по Рикардо цена труда определяет лишь норму прибыли.
Как же Милль устанавливает теперь «долю» продукта, получаемую рабочим? Он определяет ее спросом и предложением, конкуренцией между рабочими и капиталистами. Даваемая здесь Миллем формулировка применима ко всем товарам:
«Определение долей» (читай: в стоимости товара) «рабочего и капиталиста» (продавца и покупателя) «есть предмет торговой сделки, торга между [797] ними. Всякая свободная торговая сделка регулируется конкуренцией, и условия торга меняются в зависимости от изменения соотношения между спросом и предложением» [цит. соч., стр. 34–35].
Итак, вот где зарыта собака! И это говорит Милль, который, как ревностный рикардианец, доказывает, что спрос и предложение могут, правда, определять колебания рыночной цены выше или ниже стоимости товара, но не могут определять самоё эту стоимость; что спрос и предложение, это — бессмысленные слова, если их применять для определения стоимости, так как определение их самих уже предполагает определение стоимости! А теперь, — в чем Сэй упрекал уже Рикардо[40], — Милль, чтобы определить стоимость труда, т. е. стоимость одного из товаров, прибегает к определению ее спросом и предложением!
Но более того.
Милль не говорит, — что, по сути дела, в данном случае и безразлично, — какая из обеих сторон представляет предложение и какая — спрос. Однако так как капиталист дает деньги, а рабочий, напротив, предлагает нечто в обмен на деньги, то мы предположим спрос на стороне капиталиста, а предложение — на стороне рабочего. Но что тогда «продает» рабочий? Что он предлагает? Свою «долю», в продукте, который еще не существует? Но ведь его доля в будущем продукте как раз и должна еще быть определена конкуренцией между ним и капиталистом, отношением «спроса и предложения»! Одна сторона отношения, предложение, не может состоять из чего-то такого, что само есть лишь результат борьбы между спросом и предложением. Итак, что же предлагает рабочий для продажи? Свой труд? Но в таком случае Милль снова приходит к первоначальной трудности, которую он хотел обойти, к обмену между накопленным и непосредственным трудом. И когда он говорит, что здесь не происходит обмена эквивалентами или что стоимость продаваемого товара, труда, измеряется не самим «рабочим временем», а определяется конкуренцией, спросом и предложением, то он признаёт, что теория Рикардо терпит крах, что противники Рикардо правы, утверждая, что определение стоимости товара рабочим временем ошибочно, так как стоимость важнейшего товара, самого труда, противоречит этому закону стоимости товаров. В дальнейшем мы увидим, что Уэйкфилд прямо высказывает это{37}.
Милль может изворачиваться и изловчаться, как ему угодно. Он не находит выхода из указанной дилеммы. В лучшем случае, употребляя его собственный способ выражения, конкуренция рабочих приводит к тому, что определенную массу труда они предлагают за такую цену, которая, сообразно отношению спроса и предложения, равна большей или меньшей части продукта, который они произведут при помощи этой массы труда. Но то обстоятельство, что эта цена, эта сумма денег, получаемая ими за свой труд, равняется большей или меньшей части стоимости подлежащего изготовлению продукта, никоим образом не препятствует с самого же начала тому, что определенная масса живого труда (непосредственного труда) обменивается здесь на большую или меньшую массу денег (накопленного труда, и притом труда, существующего в форме меновой стоимости). Оно, следовательно, не препятствует тому, что здесь друг на друга обмениваются неравные количества труда, что меньшее количество накопленного труда обменивается на большее количество непосредственного труда. Это как раз и было тем явлением, которое должен был объяснить Милль и от которого он хотел отделаться своим объяснением, чтобы избежать нарушения закона стоимости. Явление это ничуть не меняет своей природы и ни в малейшей степени не получает объяснения в результате того, что в конце процесса производства то отношение, в котором рабочий обменял свой непосредственный труд на деньги, выступает в виде пропорции между уплаченной рабочему стоимостью и стоимостью созданного им продукта. Первоначальный неравный обмен между капиталом и трудом проявляется здесь лишь в другой форме.
Как упорно Милль отмахивается от прямого обмена между трудом и капиталом, из которого Рикардо исходит еще без всякого стеснения, показывает также и его переход к дальнейшему изложению. А именно, Милль говорит:
[798] «Предположим, что имеется определенное число капиталистов и определенное число рабочих. Пропорция, в какой они делят продукт, допустим, каким-либо образом определена. Если возросло число рабочих без увеличения массы капиталов, то прибавившаяся часть рабочих должна попытаться вытеснить ранее занятую часть. Она может добиться этого только предложением своего труда за более низкое вознаграждение. Уровень заработной платы в этом случае с необходимостью понижается… В противоположном случае происходит обратное… Если соотношение между массой капиталов и населением остается неизменным, то остается прежним также и уровень заработной платы» (цит. соч., стр. 35 и следующие).
То, что Миллю надлежало определить, как раз и была та «пропорция, в какой они» (капиталисты и рабочие) «делят продукт». Чтобы определить ее конкуренцией, Милль предполагает, что эта пропорция «каким-либо образом определена». Чтобы определить «долю» рабочего конкуренцией, он предполагает, что она «каким-либо образом» определена до конкуренции. Этого мало. Чтобы показать, как конкуренция изменяет определенное «каким-либо образом» разделение продукта, он предполагает, что рабочие, когда их число возрастает быстрее массы капиталов, «предлагают свой труд за более низкое вознаграждение». Таким образом, здесь Милль прямо высказывает, что предложение рабочих состоит из «труда» и что этот труд они предлагают за «вознаграждение», т. е. за деньги, за определенную сумму «накопленного труда». Чтобы обойти прямой обмен между трудом и капиталом, прямую продажу труда, он прибегает к теории «разделения продукта». А чтобы объяснить ту пропорцию, в какой делится продукт, он предполагает непосредственную продажу труда за деньги, так что этот первоначальный обмен между капиталом и трудом впоследствии получает свое выражение в доле рабочего в его продукте, а не его доля в продукте определяет указанный первоначальный обмен. И, наконец, когда число рабочих и масса капиталов не изменяются, остается неизменным и «уровень заработной платы». Но каков этот уровень заработной платы, когда спрос и предложение соответствуют друг другу? Это как раз и надлежит объяснить. Тут ничего не объясняет ссылка на то, что уровень заработной платы изменяется, когда нарушается указанное равновесие между спросом и предложением. Тавтологические обороты Милля доказывают только то, что он здесь чувствует в теории Рикардо какой-то камень преткновения, который он преодолевает лишь благодаря тому, что вообще оказывается вне теории.
* * *
Против Мальтуса, Торренса и других. Против определения стоимости товаров стоимостью капитала Милль правильно замечает:
«Капитал — это товары, и сказать, что стоимость товаров определяется стоимостью капитала, значит сказать, что стоимость товара определяется стоимостью товара, что стоимость товаров определяется ею самой» («Elements of Political Economy», издание первое, Лондон, 1821, стр. 74).
* * *
{Милль не затушевывает противоположности между капиталом и трудом. Необходимо, мол, чтобы норма прибыли была велика, — дабы был значителен общественный класс, не зависящий от непосредственного труда; для этого, следовательно, заработная плата должна быть относительно мала. Необходимо, чтобы рабочая масса не была господином своего времени, а была рабом своих потребностей, — дабы человеческие (общественные) способности могли свободно развиваться в тех классах, для которых этот рабочий класс служит лишь фундаментом. Рабочий класс представляет отсутствие развития, — дабы другие классы могли представлять человеческое развитие. Это, действительно, та противоположность, в которой развивается буржуазное [799] общество и развивалось всякое прежнее общество, противоположность, провозглашенная как необходимый закон, т. е. это есть существующее положение вещей, провозглашенное как абсолютно разумное.
«Человеческая способность к совершенствованию, или способность постоянно переходить от одной ступени науки и счастья к другой, более высокой, зависит, по-видимому, в значительной степени от класса людей, которые являются господами своего времени, т. е. которые достаточно богаты для того, чтобы быть избавленными от всяких забот о средствах к более или менее обеспеченной жизни. Людьми этого класса культивируется и расширяется область науки; они распространяют свет; их дети получают лучшее воспитание и подготовляются для выполнения важнейших и деликатнейших функций общества; они становятся законодателями, судьями, администраторами, учителями, изобретателями в области различных искусств, руководителями всех больших и полезных работ, благодаря которым расширяется господство рода человеческого над силами природы» («Elemens d'economie politique». Traduits par Parisot. Paris, 1823, стр. 65).
««Доход с капиталов должен быть достаточно велик, чтобы значительная часть общества была в состоянии пользоваться теми преимуществами, какие дает досуг» (там же, стр. 67).}
* * *
Еще к тому, о чем говорилось выше.
Для Милля, как рикардианца, различие между трудом и капиталом есть всего лишь различие между различными формами труда:
«Труд и капитал означают: первый — непосредственный труд, второй — накопленный труд» («Elements of Political Economy», первое английское издание, Лондон, 1821, стр. 75).
А в другом месте он говорит:
«Относительно этих двух видов труда следует заметить, что они не всегда оплачиваются по одной, и той же норме» («Elemens d'economie politique». Traduits par Parisot. Paris, 1823, стр. 100).
Таким образом, здесь он подходит к существу дела. Так как то, чем оплачивается непосредственный труд, всегда есть накопленный труд, капитал, то оплата не по одинаковой норме означает здесь лишь то, что большее количество непосредственного труда обменивается на меньшее количество накопленного труда, и притом «всегда», ибо в противном случае накопленный труд не обменивался бы на непосредственный труд в качестве «капитала» и не только не приносил бы, как того желает Милль, достаточно большого дохода, но и вообще не приносил бы никакого дохода. Здесь, стало быть, признаётся, — поскольку Милль, как и Рикардо, рассматривает обмен капитала на труд как прямой обмен накопленного труда на непосредственный труд, — что эти два вида труда обмениваются в неравных пропорциях и при этом обмене закон стоимости, гласящий, что друг на друга обмениваются равные количества труда, терпит крушение.
[в) Непонимание Миллем регулирующей роли промышленной прибыли]
Милль выдвигает как некий основной закон то, что фактически предполагает для построения своей теории ренты Рикардо{38}:
«Норма прибыли в земледелии регулирует норму других прибылей» («Elements of Political Economy». Second edition. London, 1824, стр. 78).
Это в корне неверно, так как капиталистическое производство начинается в промышленности, а не в земледелии, и овладевает последним лишь постепенно, так что лишь с развитием капиталистического производства земледельческие прибыли выравниваются с промышленными и только вследствие такого выравнивания начинают оказывать влияние на промышленные прибыли. Итак, вышеприведенное положение, во-первых, исторически неверно. А во-вторых, раз имеется такое выравнивание, т. е. если предположено такое состояние развития земледелия, при котором капитал в зависимости от нормы прибыли перебрасывается из промышленности в земледелие и vice versa{39}, то столь же неверно будет сказать, что с этого момента земледельческая прибыль становится регулирующей, вместо того чтобы сказать, что здесь имеет место взаимодействие между прибылями. Впрочем, для объяснения ренты Рикардо и сам предполагает обратное. Цена хлеба повышается; в результате этого падают прибыли — не в земледелии (пока нет нового предложения с худших земель или от вторых, менее производительных доз капитала), — ибо повышение цены хлеба с избытком компенсирует арендатору повышение заработной платы, вызванное повышением цены хлеба, — а в промышленности, где не имеет места такая компенсация или сверхкомпенсация. Тем самым падает норма промышленной прибыли, а потому капитал, приносящий эту более низкую норму прибыли, может быть применен на худших участках земли. При прежней норме прибыли это не имело бы места. И только вследствие этого обратного воздействия понижения промышленной прибыли на земледельческую на худших участках земли надает земледельческая прибыль вообще, [800] и часть ее на лучших участках земли отделяется от прибыли в форме ренты. Такова рикардовская трактовка этого процесса, согласно которой, следовательно, промышленная прибыль регулирует земледельческую.
Если бы теперь, вследствие усовершенствований в земледелии, прибыль там снова повысилась, то повысилась бы также и промышленная прибыль. Но это отнюдь не исключает того, что, подобно тому как уменьшение промышленной прибыли первоначально обусловливает уменьшение земледельческой прибыли, так и повышение ее влечет за собой повышение земледельческой прибыли. Это происходит всякий раз, когда промышленная прибыль повышается независимо от цены хлеба и других производимых в сельском хозяйстве предметов необходимости, входящих в заработную плату рабочих, т. е. когда промышленная прибыль повышается вследствие падения стоимости тех товаров, которые образуют постоянный капитал, и т. д. Напротив, ренту абсолютно нельзя было бы объяснить, если бы промышленная прибыль не регулировала земледельческую. Средняя норма прибыли дана в промышленности благодаря выравниванию прибылей с капиталов и превращению вследствие этого стоимостей в цены издержек. Эта цена издержек — стоимость авансированного капитала плюс средняя прибыль — образует ту предпосылку, которую земледелие получает от промышленности, так как в земледелии, вследствие собственности на землю, указанное, выравнивание не может иметь места. Если затем стоимость земледельческого продукта выше, чем была бы цена издержек, определяемая средней прибылью в промышленности, то избыток этой стоимости над ценой издержек образует абсолютную ренту. Но для того чтобы этот избыток стоимости над ценой издержек можно было измерить, цена издержек должна представлять собой prius{40}, т. е. она должна быть навязана земледелию промышленностью в качестве закона.
* * *
Надлежит отметить следующее положение Милля:
«То, что потребляется производительно, всегда есть капитал. Это — особенно замечательное свойство производительного потребления. Все то, что потребляется производительно, есть капитал, и оно становится капиталом именно благодаря такому потреблению» («Elemens d'economie politique». Traduits par Parisot. Paris, 1823, стр. 241–242).
[г)] Спрос, предложение, перепроизводство [метафизическая концепция непосредственного тождества спроса и предложения]
«Спрос означает желание покупать и средства для покупки… Эквивалентный предмет» (средства для покупки), «приносимый человеком, есть орудие спроса. Размеры его спроса измеряются стоимостью этого предмета. Спрос и эквивалентный предмет суть выражения, могущие заменять друг друга… Его» (человека) «желание покупать и его средства для покупки товаров — другими словами, его спрос — в точности равны количеству произведенных им продуктов, которые он не намерен потребить сам» (там же, стр. 252–253).
Мы видим здесь, как доказывается непосредственное тождество спроса и предложения (а следовательно, и невозможность всеобщего переполнения рынка). Спрос состоит-де в продукте, и притом величина этого спроса измеряется стоимостью этого продукта. Это тот же абстрактный «способ доказательства», посредством которого Милль доказывает, что покупка и продажа только тождественны, а не отличны друг от друга; это те же тавтологические фразы, посредством которых он доказывает, что цены зависят от массы обращающихся денег; эту же самую манеру он применяет и для показывания того, что предложение и спрос (которые являются лишь дальнейшей формой развития отношения между покупателями и продавцами) с необходимостью должны покрывать друг друга. Это все та же логика. Если какое-либо отношение заключает в себе противоположности, то оно есть не только противоположность, но и единство противоположностей. Следовательно, заключает Милль, это — единство без противоположности. Такова логика Милля, при помощи которой он устраняет «противоречия».
Возьмем сначала за исходный пункт предложение. То, что я предлагаю, есть товар, единство потребительной и меновой стоимости — например, определенное количество железа, равное 3 ф. ст. (а эти деньги равны определенному количеству рабочего времени). Согласно предположению, я — фабрикант железа. Я предлагаю известную потребительную стоимость, железо, и предлагаю известную стоимость, а именно стоимость, выраженную в цене железа, в 5 ф. ст. Однако здесь имеется следующее небольшое различие. Определенное количество железа действительно выброшено мною на рынок. Напротив, стоимость железа существует только как его цена, которая еще должна быть реализована покупателем железа, представляющим для меня спрос на железо. Спрос продавца железа состоит в спросе на меновую стоимость железа, которая, правда, заключена в железе, но еще не реализована. Одна и та же меновая стоимость может быть представлена в весьма различных количествах железа. Таким образом, предложение потребительной стоимости и предложение стоимости, еще только подлежащей реализации, отнюдь не тождественны, так как одну и ту же величину меновой стоимости могут представлять совершенно различные количества потребительной стоимости.
[801] Одна и та же стоимость в 3 ф. ст. может выражаться в 1, 3 или 10 тоннах. Таким образом, количество железа (потребительной стоимости), которое я предлагаю, и предлагаемое мною количество стоимости отнюдь не пропорциональны друг другу, так как последнее количество может оставаться неизменным, как бы ни изменялось первое. Как бы велико или мало ни было количество предлагаемого мною железа, я всегда хочу, согласно нашему предположению, реализовать стоимость железа, не зависящую от этого его собственного количества и вообще от его бытия как потребительной стоимости. Таким образом, предлагаемая (но еще не реализованная) стоимость и предлагаемое количество железа, которое реализовано, отнюдь не пропорциональны друг другу. Поэтому нет никакого основания для того, чтобы способность того или другого товара быть проданным по своей стоимости была пропорциональна предлагаемой мною массе товара. Для покупателя мой товар существует, прежде всего, как потребительная стоимость. Покупатель покупает его как потребительную стоимость. Но что ему нужно, это — определенное количество железа. Его потребность в железе точно так же не определяется произведенным мною количеством железа, как сама стоимость моего железа не пропорциональна этому количеству.
Конечно, тот, кто покупает, имеет в своих руках превращенную форму товара, деньги, товар в форме меновой стоимости, и может выступать в качестве покупателя только потому, что он или другие выступали раньше в качестве продавцов того товара, который теперь существует в форме денег. Но это отнюдь не является основанием для того, чтобы он обратно превратил свои деньги в мой товар или чтобы его потребность в моем товаре определялась тем количеством, в каком я его произвел.
Поскольку он предъявляет спрос на мой товар, он может требовать или меньшее количество, чем я предлагаю, или все это количество, но ниже его стоимости. Его спрос точно так же может не соответствовать моему предложению, как не тождественны друг другу предлагаемое мною количество той или иной потребительной стоимости и та стоимость, по какой я его предлагаю.
Однако все исследование о спросе и предложении сюда не относится.
Поскольку я предлагаю железо, я предъявляю спрос не на железо, а на деньги. Я предлагаю некоторую особую потребительную стоимость и предъявляю спрос на ее стоимость. Мои предложение и спрос, следовательно, столь же различны, как потребительная стоимость и меновая стоимость. Поскольку в самом железе я предлагаю некоторую стоимость, я предъявляю спрос на реализацию этой стоимости. Следовательно, мои предложение и спрос так же различны, как идеальное и реальное. Далее, количество, которое я предлагаю, и его стоимость отнюдь не пропорциональны друг другу. Между тем спрос на предлагаемое мною количество той или иной потребительной стоимости определяется не той стоимостью, которую я хочу реализовать, а тем количеством, в приобретении которого, по определенной цене, нуждается покупатель.
Приведем еще следующие положения Милля:
«Ясно, что каждый человек добавляет к общей массе продуктов, составляющих предложение, совокупность всего того, что он произвел и не намерен потребить сам. В какой бы форме та или иная часть годового продукта ни попала в руки данного человека, если он решает сам ничего из нее не потреблять, то он захочет освободиться от всей этой части продукта; поэтому она целиком идет на увеличение предложения. Если же он сам потребляет часть этого количества продукта, то он хочет освободиться от всего остатка, и весь остаток прибавляется к предложению» (там же, стр. 253).
Другими словами, это означает лишь то, что все выброшенные на рынок товары образуют предложение.
«Так как, следовательно, спрос каждого человека равен той части годового продукта, или, выражаясь иначе, той части богатства, от которой он хочет освободиться»
{стой! Его спрос равен стоимости (как только она будет реализована) той части продуктов, от которой он хочет освободиться; то, от чего он хочет освободиться, есть определенное количество потребительной стоимости; то, что он хочет получить, есть стоимость этой потребительной стоимости. Эти две вещи отнюдь не тождественны},
«и так как предложение каждого человека представляет собой в точности то же самое»
{отнюдь нет; его спрос состоит не в том, от чего он хочет освободиться, т. е. не в продукте, а в стоимости этого продукта; напротив, его предложение realiter{41} состоит в этом продукте, тогда как стоимость этого продукта предлагается лишь idealiter{42}},
«то предложение и спрос каждого индивидуума по необходимости равны» (стр. 253–254).
{Т. е. стоимость предлагаемого им товара и та стоимость, которую он требует за него, но не имеет, равны между собой. Если он продает товар по его стоимости, то предлагаемая стоимость (в форме товара) и получаемая стоимость (в форме денег) равны. Но из того, что человек хочет продать товар по его стоимости, не следует, что это и происходит на деле. Определенное количество товара предлагается им, находится на рынке. Стоимость за предлагаемый им товар он ищет.}
«Предложение и спрос находятся в [802] своеобразном соотношении друг с другом. Каждый предлагаемый, выносимый на рынок, продаваемый товар всегда является в то же время объектом спроса, а товар, являющийся объектом спроса, всегда составляет в то же время часть общей массы продуктов, образующих предложение. Каждый товар всегда есть одновременно предмет спроса и предложения. Когда два человека производят обмен, то один из них приходит не для того, чтобы создать только предложение, а другой — не для того, чтобы создать только спрос; объект, предмет его предложения должен доставить ему предмет его спроса, и, следовательно, его спрос и его предложение совершенно равны между собой. Но если предложение и спрос каждого индивидуума всегда равны между собой, то это же относится и к предложению и спросу всех индивидуумов нации, вместе взятых. Поэтому, как бы велика ни была сумма годового продукта, она никогда не может превысить сумму годового спроса. Вся совокупность годового продукта распадается на то или иное число частей, равное числу тех индивидуумов, между которыми распределен годовой продукт. Вся совокупность спроса равна сумме того, что из всех этих частей их владельцы не удерживают для своего собственного потребления. Но совокупность всех этих частей как раз и равна всему годовому продукту» (там же, стр. 254–255).
Раз Милль предположил, что предложение и спрос каждого индивидуума равны между собой, то все его пространные глубокомысленные рассуждения о том, что тогда равны между собой также предложение и спрос всех индивидуумов, совершенно излишни.
* * *
Как понимали Милля современные ему рикардианцы, видно, например, из следующего:
«Тут, следовательно» {это говорится по поводу определения стоимости труда у Милля}, «мы имеем, по крайней мере, один такой случай, где цена (цена труда) постоянно определяется соотношением между предложением и спросом» (Прево в своих «Reflexions sur le systeme de Ricardo», приложенных к книге Мак-Куллоха «Discows sur l'economie politique», traduit de l'anglois par G-me Prevost, Geneve — Paris, 1825, стр. 187).
В упомянутом здесь «Discours» Мак-Куллох говорит, что цель Милля —
«дать логическую дедукцию принципов политической экономии» (стр. 88). «Милль излагает почти все вопросы, являющиеся предметом обсуждения. Он сумел распутать и упростить самые сложные и самые трудные вопросы и привести в естественный порядок различные принципы науки» (там же).
Из логики Милля можно сделать тот вывод, что совершенно нелогичное построение книги Рикардо, разобранное нами выше{43}, он в целом наивно сохраняет как «естественный порядок».
[д)] Прево [отказ от некоторых выводов Рикардо и Джемса Милля. Попытки доказать, что непрерывное уменьшение прибыли не является неизбежным]
Что касается цитированного выше Прево, который в основу своих «Reflexions sur le systeme de Ricardo» кладет миллевское изложение системы Рикардо, то некоторые из его возражений покоятся на чисто ученическом непонимании Рикардо.
Но надо отметить следующее о ренте:
«Можно выдвинуть сомнение относительно влияния худших земель на определение цены, если, как это надлежит, принять во внимание их относительные размеры» (Прево, цит. соч., стр. 177).
Прево приводит следующее место из Милля, важное также и для моего анализа, так как Милль здесь сам представляет себе такой случай, где дифференциальная рента возникает благодаря тому, что новый спрос — добавочный спрос — удовлетворяется посредством перехода к лучшей, а [не к худшей земле, т. е. посредством движения по восходящей линии:
«Г-н Милль пользуется таким примером: «Предположим, что все обрабатываемые участки в данной стране — одинакового качества и приносят на прилагаемые к ним капиталы одинаковые количества продукта, за исключением одного-единственного акра, который доставляет в шесть раз больше продукта, чем всякий другой» (Mill. Elements of Political Economy, 2nd edition, стр. 71). He подлежит сомнению, что, как доказывает это г-н Милль, арендатор этого последнего акра не мог бы повысить свои арендаторский доход» (т. е. не мог бы получать более высокую прибыль, чем другие арендаторы; мысль выражена у Прево очень плохо[41]) «и что пять шестых продукта принадлежали бы земельному собственнику».
{Здесь, следовательно, мы имеем дифференциальную ренту без понижения нормы прибыли и без повышения цены земледельческого продукта. Это должно происходить тем чаще, что [803] вместе с промышленным развитием страны, с развитием средств сообщения и ростом населения должно постоянно улучшаться местоположение земельных участков, как бы ни обстояло дело с естественным плодородием, а местоположение (относительно лучшее) действует так же, как естественное плодородие.}
«Но если бы остроумный автор вздумал сделать такое же предположение для противоположного случая, он убедился бы, что результат получился бы другой. Действительно, предположим, что все земельные участки — одинакового качества, кроме одного акра худшей земли. Пусть на этом единственном акре выручка на затраченный капитал составляет лишь одну шестую часть выручки на всяком другом акре. Можно ли думать, что прибыль с нескольких миллионов акров понизится в результате этого до одной шестой части обычной прибыли? По всей вероятности, этот единственный акр не окажет совершенно никакого влияния на цены, так как на любых продуктах, поступающих на рынок (в особенности, на хлебе), не могла бы заметно отразиться конкуренция столь ничтожного количества. Поэтому мы и говорим, что в утверждение Рикардо о влиянии худших земель следует внести поправку об относительных размерах земель различного плодородия» (Прево, цит. соч., стр. 177–178).
* * *
{У Сэя в его примечаниях к переводу книги Рикардо, сделанному Констансио, имеется только одно правильное замечание о внешней торговле[42]. Прибыль может быть получена также и путем надувательства, благодаря тому, что один приобретает то, что другой теряет. Внутри одной страны потеря и выигрыш выравниваются. Не так обстоит дело во взаимоотношениях между различными странами. И даже с точки зрения теории Рикардо, — чего Сэй не замечает, — три рабочих дня одной страны могут обмениваться на один рабочий день другой страны. Закон стоимости претерпевает здесь существенную модификацию. Или рабочие дни различных стран могут относиться друг к другу так, как внутри одной страны квалифицированный, сложный труд относится к неквалифицированному, простому труду. В этом случае более богатая страна эксплуатирует более бедную даже тогда, когда последняя выгадывает от обмена, как это показал и Дж. Ст. Милль в своих «Some Unsettled Questions of Political Economy»[43].}
* * *
[По вопросу о соотношении между земледельческой и промышленной прибылью Прево говорит:]
«Мы признаём, что в общем норма земледельческих прибылей определяет норму промышленных прибылей. Но в то же время мы должны заметить, что последние с необходимостью оказывают обратное действие на первые. Если цена хлеба достигла известной высоты, то промышленные капиталы притекают в земледелие и неизбежно понижают земледельческие прибыли» (Прево, цит. соч., стр. 179).
Возражение правильно, но сформулировано весьма узко. Смотри выше{44}.
Рикардианцы утверждают, что прибыль может падать только в результате роста заработной платы, так как с ростом населения повышаются в цене предметы необходимости, а это является следствием накопления капитала, поскольку по мере этого накопления в обработку вводятся худшие земли. Но сам Рикардо признаёт, что прибыли могут понижаться также и тогда, когда капиталы растут быстрее населения, т. е. когда к повышению заработной платы приводит конкуренция капиталов друг с другом. Это — точка зрения А. Смита. Прево говорит:
«Если растущий спрос со стороны капиталов повышает цену рабочих, т. е. заработную плату, то разве не будет правильным утверждать, что растущее предложение этих же капиталов может понизить цену капиталов, т. е. прибыль?» (цит. соч., стр. 188).
Исходя из ошибочной точки зрения Рикардо, — согласно которой понижение прибыли можно объяснить только уменьшением прибавочной стоимости, следовательно уменьшением прибавочного труда, следовательно вздорожанием потребляемых рабочими предметов необходимости, следовательно повышением стоимости труда, хотя реальное вознаграждение рабочего, вместо того чтобы повышаться, может при этом понижаться, — исходя из этой основы, Прево пытается доказать, что непрерывное уменьшение прибыли не является неизбежным.
Во-первых, он говорит:
«Состояние процветания начинается с того, что прибыли повышаются»
(а именно, земледельческие прибыли: с наступлением состояния процветания растет население, растет, следовательно, спрос на земледельческие продукты, растут, следовательно, сверхприбыли фермеров),
«и притом задолго до того, как в обработку вводятся новые земли, так что, когда эти новые земли начинают оказывать влияние на ренту путем уменьшения прибылей, прибыли, хотя они сразу и уменьшаются, все еще остаются такими же высокими, какими они были до этого процветания… Почему в тот или иной момент переходят к обработке земли худшего качества? Это можно делать лишь в ожидании получения такой прибыли, которая по меньшей мере равна обычной. А какое обстоятельство может создать эту норму прибыли на землях худшего качества? Рост [804] населения… Оказывая давление на имеющиеся средства существования, возросшее население приводит к повышению цен на съестные припасы (в особенности на хлеб), в результате чего земледельческие капиталы получают высокие прибыли. Другие капиталы притекают в земледелие; но так как площадь земли ограниченна, то у этой конкуренции есть предел, и в конце концов получается, что при обработке худших земель всё еще имеют место более высокие прибыли, чем в торговле или промышленности. Начиная с этого времени (при предположении, что эти худшие земли достаточно велики по своим размерам) земледельческие прибыли вынуждены определяться прибылями с последних капиталов, вложенных в землю. Если исходить из нормы прибыли, существовавшей в начале возрастания богатства» (в начале разделения прибыли на прибыль и ренту), «то окажется, что прибыли отнюдь не имеют тенденции к понижению. Они повышаются вместе с ростом населения, пока земледельческие прибыли не возросли настолько, что (в результате обработки новых, худших земель) они могут значительно уменьшиться, никогда не падая ниже своей первоначальной нормы, или (говоря точнее) ниже той средней нормы, которая определяется различными обстоятельствами» (цит. соч., стр. 190–192).
Прево явно неправильно понимает точку зрения Рикардо. У Прево получается, что в результате процветания увеличивается население, а это повышает цену земледельческих продуктов, вследствие чего повышаются земледельческие прибыли (хотя непонятно, — если это повышение земледельческих прибылей носит постоянный характер, — почему по истечении срока аренды не могла бы быть повышена рента и эти земледельческие сверхприбыли не могли бы быть присвоены в форме ренты даже до введения в обработку худших земель). Но то же возрастание цены земледельческого продукта, которое ведет к повышению земледельческих прибылей, повышает заработную плату во всех отраслях промышленности и потому вызывает падение промышленных прибылей. Этим путем в промышленности образуется новая норма прибыли. И если земли худшего качества при существующей рыночной цене земледельческих продуктов приносят хотя бы только эту пониженную норму прибыли, то капиталы могут устремиться на земли худшего качества. Их привлекают туда высокие земледельческие прибыли и высокая рыночная цена хлеба. Они даже могут, пока в земледелие не перекочевало достаточное количество капиталов, всё еще приносить, как говорит Прево, более высокие прибыли, чем понизившаяся промышленная прибыль. Но как только добавочное предложение становится достаточным, рыночная цена падает, давая на худших землях лишь обычную промышленную прибыль. То, что продукт на лучших землях приносит сверх этого, превращается в ренту. Таково представление Рикардо, основу которого Прево принимает и из которого он исходит в своих рассуждениях. Хлеб теперь дороже, чем до повышения земледельческой прибыли. Но та сверхприбыль, которую он давал арендатору, превратилась в ренту. Этим путем до уровня более низкой нормы промышленной прибыли, упавшей вследствие вздорожания земледельческого продукта, понижается также и прибыль на лучших землях. Нельзя понять, почему в результате этого прибыли не должны будут упасть ниже своей «первоначальной нормы», если только не наступят какие-нибудь другие обстоятельства, модифицирующие этот процесс. Конечно, другие обстоятельства могут наступить. При всех обстоятельствах, согласно предположению, земледельческая прибыль после вздорожания предметов необходимости поднимется выше промышленной прибыли. Но если бы при этом та часть потребляемых рабочими предметов необходимости, которая производится промышленностью, благодаря развитию производительной силы подешевела в такой степени, что заработная плата рабочих (даже при оплате ее по ее средней стоимости) повысилась бы в связи с вздорожанием продуктов сельского хозяйства не в той мере, в какой она должна была бы повыситься без этих парализующих обстоятельств, и если бы, далее, благодаря тому же развитию производительной силы понизилась и цена продуктов, доставляемых добывающей промышленностью, а также цена сельскохозяйственного сырья, не входящего в предметы питания (правда, такое предположение маловероятно), то промышленная прибыль могла бы не падать, хотя она и была бы ниже земледельческой прибыли. Понижение последней в результате перемещения капитала в земледелие и в результате образования ренты [805] лишь восстановило бы тогда прежнюю норму прибыли.
[Во-вторых,] Прево пытается применить еще и другую аргументацию:
«Земли худшего качества… вводятся в обработку лишь в том случае, если они приносят такую же прибыль, как промышленные капиталы, или прибыль более высокую. В этом случае цена хлеба и других продуктов сельского хозяйства, несмотря на введение в обработку новых земель, часто остается еще очень высокой. Эти высокие цены ставят в стесненное положение рабочее население, так как повышение заработной платы не поспевает за повышением цены тех предметов, которые потребляются наемными рабочими. Высокие цены сельскохозяйственных продуктов ложатся большим или меньшим бременем на все население, так как почти на всех товарах отражается повышение заработной платы и повышение цены предметов первой необходимости. Это всеобщее стесненное положение в соединении с увеличением смертности, вызываемым слишком многочисленным населением, приводит к уменьшению числа наемных рабочих и вследствие этого — к повышению заработной платы и падению земледельческой прибыли. С этого момента дальнейшее развитие происходит в направлении, противоположном прежнему. Капиталы отливают от худших земель и притекают обратно к промышленности. Но закон народонаселения скоро опять оказывает свое действие: как только прекращается нищета, число рабочих возрастает, их заработная плата понижается, и вследствие этого прибыли повышаются. Такого рода колебания в ту и другую сторону должны чередоваться, не затрагивая средней прибыли. Прибыли могут повышаться или понижаться по другим причинам или по этой самой причине, могут попеременно изменяться то в одном, то в другом направлении — без того, чтобы их повышение или понижение в среднем можно было бы приписать необходимости вводить в обработку новые земли. Народонаселение есть тот регулятор, который восстанавливает естественный порядок и удерживает прибыль в определенных пределах» (цит. соч., стр. 194–196).
Несмотря на путаную форму изложения, это правильно с точки зрения «закона народонаселения». Только это не согласуется с предположением о том, что земледельческие прибыли возрастают до тех пор, пока не создано соответствующее росту населения добавочное предложение. Если здесь имеет место постоянное повышение цены земледельческого продукта, то отсюда следует не уменьшение населения, а общее понижение нормы прибыли, что влечет за собой уменьшение накопления и только в результате этого уменьшение населения. Население, согласно взглядам Рикардо — Мальтуса, возрастало бы медленнее. А в основе рассуждений Прево лежит такой ход мыслей: указанный процесс опустил бы заработную плату ниже ее среднего уровня; с этим падением заработной платы и нищетой рабочих наступает падение хлебных цен, а отсюда — опять повышение прибыли.
