Наследник чемпиона

– Ты что, «в законе»?

– Был бы в «законе», на стул присесть я бы тебе разрешил, а не ты мне, – Андрей Петрович вынул сигареты и зажигалку. – Но и за быков твоих на дороге извиняться не собираюсь. И то, что вы здесь взвод азеров перебили, меня совершенно не касается. Поэтому теперь, когда мы с тобой, как два человека, понимающих тему, разобрались… Может быть, теперь я могу идти?

Рома закрыл глаза и почесал веко.

– Иди.

Мартынов встал и направился к двери. Кажется, старшине на дороге нужно будет поставить бутылку хорошего виски. Он сэкономил ему уйму времени. Единственное, что сейчас нужно будет сделать перед тем, как начать основную работу, то, за чем он приехал в Россию, это как можно быстрее покинуть этот ресторан. Пока ресторанные халдеи не рассмотрели да не запомнили как следует, пока сюда милицию прохожие не вызвали… Мартынов почему-то был уверен, что эту пальбу слышали во всех, примыкающих к ресторану кварталах.

– Рома, подожди!.. – услышал Андрей Петрович за спиной. – Не спеши, Рома… Слышь, человек, притормози…

Мартынов, когда сидел на стуле, был уверен в том, что это случится, но, когда уже шел к дверям, надеялся на то, что выйти успеет. Не успел.

– Рома, мы с Кротом с этим парнем в «Центральной» вчера беседовали!

– Правда? – удивился Гулько. – Тебя как зовут-то, таинственный незнакомец?

– Андреем меня зовут, – Мартынов нехотя обернулся.

– И о чем тема была? – уточнил Рома.

Мартынов прикрыл глаза. Черт… Именно сейчас…

– Он об этом расспрашивал… – Крот поморщился и стал тереть пальцами, словно пересчитывал мелочь. – Как его… Фома, о ком он спрашивал?

– О каком-то Артуре Малькове.

Мартынов поднял глаза и воткнул взгляд в Гулько.

– О Малькове Артуре? – повторил, словно сомневаясь в том, что услышал, Гул. – А кто такой Артур Мальков, Андрей?

Тот выдержал этот тяжелый взгляд на удивление легко. На удивление самому себе.

– Это мой старый знакомый.

– Не знаю такого, – покривился Рома. – Ладно, если проблемы наработаешь мне в Новосибирске, не серчай. Хотя что-то мне подсказывает, что наработаешь… – Он махнул рукой. – Прощай.

Дойдя до двери, Мартынов опять услышал вопрос…

– На вокзале в Хатанге Ленин какой рукой путь в светлое будущее указывает?

Развернувшись, Андрей Петрович бросил:

– На вокзале Хатанги нет Ленина.

На вокзале Хатанги действительно не было Ленина. Там был Сталин. Но и его этот молодой человек видеть не мог, потому что в конце восьмидесятых статую снесли экскаватором, увезли за город, да там и оставили.

Теперь можно идти.

Так решил Мартынов. И опять оказался не прав.

Страшный по силе удар выломал обе створки запертой ресторанной двери, и автоматная очередь в одно мгновение раскрошила потолок зала. Как раз в том месте, где между двух массивных люстр виднелась бессмысленная, халтурно выполненная лепнина.

Кусок гипса откололся от композиции и, разбивая в крошево посуду, рухнул на столик подле Гулько…

– На пол, суки!..

Следующий удар опрокинул Мартынова на пол, и он полетел лицом вниз, как брошенная на мрамор тряпка ресторанной уборщицы…

Глава 7

– Рома, Метла! – услышал американец, теряясь в водовороте событий.

Ну, вот… А он все размышлял – кто такой Метла, да чем знаменит… Какой хороший ресторан! Тут тебе и Гулько, тут тебе и Метла. Еще бы второй Рома пришел – совсем хорошо было бы…

То, что он снова дома, отвыкший за пять лет проживания за океаном от такого обращения, Мартынов, уже несколько суток находящийся в России, понял только сейчас.

Сначала несколько мощных пинков под ребра, потом один – в лицо, затем по его спине пробежало никак не меньше десяти человек, и, в завершение всего этого переполоха, он почувствовал на своей спине грубые подошвы высоких шнурованных ботинок. Казалось, что никуда и не уезжал.

– Лежать, сука!! – приказал ему тот, что стоял на его лопатках.

Андрей Петрович – Эндрю Мартенсон – лежал уже давно, но констатировать это вслух не счел возможным. Хватит и того, что у него рассечена бровь. Боксер в России, не пропускающий ни одной тренировки в спортивном зале Вегаса, он хорошо знал, что теперь кровь удастся остановить не скоро. Однако второе упомянутое слово он простить так и не смог.

– Какая я тебе… сука? – дышать было тяжело, а говорить еще сложнее. – Я тебе… не сука…

Спец подпрыгнул на месте, и Мартынов задохнулся окончательно.

Родина, она всегда с тобой.

Он сидел напротив высокого парня, прижимал ко лбу платок и наблюдал за тем, как его визави молчаливо изучает американский паспорт. Ничего понятного этот мент по кличке Метла – как теперь выяснилось, там не почерпнет, однако он продолжал листать зеленую книжицу с орланом на обложке и делал вид, что черпает.

Метла, Метла… Сука страшная…

Можно было и раньше догадаться, кто для городского авторитета является самой страшной сукой. Мент, не дающий спокойно жить. Работающий в большом здании с вывеской «УБОП».

– Значит, теперь вы гражданин США, – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес Метла.

– Сомневаетесь, что паспорт настоящий, – так же неопределенно ответил ему Мартынов.

– Нет, не сомневаюсь, – закрыв документ, сотрудник антимафиозного ведомства отложил его в сторону. – Не сомневаюсь, Эндрю Мартенсон. Хотя мне ближе – Андрей Петрович Мартынов. Дважды судимый гражданин СССР и России, за которым волочится список свершенных дел длиною в километр.

– В милю, – поправил Мартынов.

Метла откинулся на спинку кресла – сейчас милиционерам авторитетных ведомств вместо библиотечных стульев стали выдавать офисные кресла, похожие на те, на которых в Вегасе стоящие в очереди на бирже безработные ожидают своей очереди на прием, и закурил.

Потом предложил сигареты Мартынову.

– Скажите, Мартенсон, как вы оказались в этом ресторане? – Поморщившись, добавил: – Честно говоря, сейчас мне интереснее поговорить кое с кем другим, но нахождение на месте массового убийства иностранного гражданина меня заставляет быть политиком. От политики меня тошнит, это чувство усиливается от того, что иностранный гражданин – бывший российский зэк, но приходится быть…

– Сознательным, – подсказал Мартынов. – Это похвально. Хоть и обидно за предыдущие ваши слова, однако приходится согласиться с тем, что в милиции наконец-то появились политики. Вот, министра вашего взять, к примеру…

– Давайте лучше вас возьмем в пример, – перебил Метла. – Возьмем и попытаемся выяснить, что американский гражданин делал в ресторане в тот момент, когда там шла крупномасштабная «стрела» между организованными преступными группировками. Если даже опустить тот факт, что гражданин этот – бывший русский каторжанин, у которого совсем недавно был не паспорт зеленого цвета, а все больше справки об освобождении…

– Послушайте, гражданин… – перебил милиционера Мартынов. – Простите, не знаю, как вас…

– Метлицкий.

– Так вот, гражданин милиционер Метлицкий, если вы и дальше будете продолжать в таком духе, я сейчас просто заговорю по-английски и потребую консула. А потом… – Мартынов вдруг осекся и ватным взглядом уткнулся в собеседника. – Как… вы сказали… ваша фамилия?..

Милиционер улыбнулся.

– У вас какой-то нездоровый румянец на щеках появился, Андрей Петрович. Простите, если обидел и вызвал у вас такую досаду. Нехорошая привычка, издержки службы. Приходится быть циничным…

«Нет тут того, кто тебе за привычки мог бы растолковать, – подумал Мартынов, боясь упустить фарт, весь вечер валивший ему порциями каждый час. – Гулько, Метлицкий… Павловск, училище, станкостроительный техникум… А нужно было всего-то оказаться в Новосибирске в нужное время в нужном месте – в ресторане «Садко». В местном центре переливания крови… Brilliant result, mister Martensen»…

Думая о своем, он старался не пропустить ни слова из того, что продолжал говорить милиционер.

– …и вспоминать то, о чем по ряду причин уже должно забыть. Уверяю вас, что о том, что вы – бывший зэчара, слинявший за океан, я уже забыл. И меняю направление своего первого вопроса. Чем вы в Штатах на хлеб зарабатываете, Мартенсон?

– Менеджер в одной крупной спортивной организации, – ответил Мартынов, лихорадочно соображая, как теперь строить свою политику розыска Малькова. Ситуация менялась каждую минуту, и все предыдущие идеи перестали иметь смысл сразу после того, как его привезли в ресторан. Теперь же, когда он, не прикладывая никаких усилий, нашел тех, к поискам которых даже не знал, как приступить, все стало простым и сложным одновременно.

– А сюда вас каким ветром занесло?

– Мне сказали, что на вашем кладбище похоронена моя мать. «Клещиха». Есть у вас такое кладбище?

– Кладбище есть, – задумчиво проговорил убоповец. – Только что значит – «сказали»? Вы что, не знаете, где похоронена ваша мать? Умерла во время вашей отсидки, получается?

– Видите ли… – Мартынов склонился над зажигалкой с очередной сигаретой так, чтобы не смотреть в глаза Метлицкого, и в то же время не выпуская из поля зрения ни одного, исходящего от милиционера импульса. – Я детдомовский… Всю жизнь ее искал, а найти удалось лишь тогда, когда оказался в Америке. Там деньги, товарищ Метлицкий, а без денег могилы предков искать – время зря терять. Нашел деньги – нашел мать. Впрочем, вам не понять…

Милиционер откинулся бы еще дальше, если бы не мешала спинка кресла.

– Ты посмотри, какой сюжет… Да тут одни сироты собрались! Мистер Мартенсон – детдомовский, гражданин Гулько – из детдома, я – из детдома, Миша Фома – из детдома. Один лишь Вова Крот из благополучной семьи.

– Вы… детдомовский? – обомлел Мартынов.

– Детдомовский… – как-то мягко подтвердил милиционер. – Роман Алексеевич Метлицкий, к вашим услугам.

Далее, в течение четверти часа Мартынову пришлось нагло врать, рассказывая о своем саратовском детском доме. Он говорил и думал лишь о том, чтобы этому умному молодому человеку не пришло в голову выйти на минутку из кабинета, сказать там пару слов сотрудникам и вернуться. Через час ему принесли бы распечатку, которая безошибочно указывала бы на то, что папа Мартынова, трижды судимый рецидивист, проживал в Саратове до самой своей кончины вместе с мамой Мартынова, воровкой на доверии, умершей за месяц до того, как сын перелетел через океан.

Но, увидев, как милиционер качнул головой, Мартынов поклялся быть проще. И понял, что пора приступать к работе, для выполнения которой двенадцать часов находился в воздухе.

– Вам хорошо, – бросил он, выворачивая платок так, чтобы выбрать на нем место, не запятнанное кровью. – Вы хоть родителей своих помните. А я вот… Всю жизнь один. Помни я родичей, может, и не сидел бы.

– С чего вы взяли, что я родителей помню? Я их даже не знаю. Не видел ни разу. Сколько ни силюсь детство вспомнить – все мимо.

«И у меня – мимо, – озабоченно подумал Мартынов. – Они что, сговорились?! Ну-ка, раскачай этого парня, пока сам окончательно не запутался! Тот не помнит, этот не помнит… Вы что, лишенцы, обалдели?! А кто тогда из вас мне заявит, что он – Артур Мальков?! Короче, у меня сейчас два пути. Либо я кого-то из них веду в банк, либо этот ведет меня к прокурору»…

– Да бросьте вы! – рассмеялся он. – Это я так сказал, что не помню. Помню, конечно, кое-что. Вот – мой отец, высокий, сильный… – Мартынов показал над своей головой, сколько хватило руки, уровень. – Петром его звали, Роман Алексеевич. Помню, что он на машине работал. Мама – учитель пения. Дом всегда был наполнен музыкой, а руки отца пахли бензином… Эх, детство… Вот, единственное, чего не помню, это как они выглядели и куда потом делись. Знаете, меня постоянно обманывали. То я не Андрей, а Миша, то папа был летчиком, да потом разбился… То маму в командировку отослали… А я-то точно знаю, что ее в Новосибирске грузовик сбил.

Метлицкий пожевал нижнюю губу и крутнул сигарету в пепельнице – чтобы упал пепел.

– А я ничего не помню. Меня в интернат привезли, когда мне семь лет было. Ничего не помню… Иногда, правда, по ночам все больше, сны какие-то странные снятся. Дом оранжевый, кирпичный… Лавочки, собака… Я никогда в жизни не был около оранжевого кирпичного дома, неподалеку от которого была бы привязана на цепь собака. Лет пять назад ходил к одной бабке, Чувашихой ее все здесь зовут. Живет на окраине города в поселке Вереснянск. Горожане полагают, что она колдунья, вот и меня бес попутал. Поговорил с ней, она сказала, что это воспоминания из прошлого. Говорит – сходи в церковь, поставь свечу Николе-угоднику, он твою память в нужном направлении запустит.

– Запустил? – незаметно для обоих разговор перешел на «ты».

– Запустил… – Метлицкий рассмеялся и посмотрел в черное окно. – С месяц дом с собакой не снился, а потом опять сначала… Ладно, Мартынов. Заговорились. Что в кабаке делал?

– Да поесть зашел! – возмутился Андрей Петрович. – Жрать-то охота. Только вошел, а там – бах! – бах! – тарарах!

– Кто в кого?

– Знаешь, я переднего края как-то не заметил. Когда идешь в ресторан и у тебя перед глазами лангет с картошкой, не до бдительности. Одно могу сказать точно – палили азиаты.

– Там были кавказцы, – заметил милиционер.

– Правда? – усмехнулся Андрей Петрович. – Пусть будут кавказцы. Помню – черные друг в друга стреляют, помню – к двери бросился, помню – дверь распахнулась… – Андрей Петрович задумался. – Больше ничего не помню.

– А русские стреляли?

Мартынов задумался и решительно покачал головой.

– Русские матерились. Они поодаль от черных сидели. Вот, как сейчас вижу – я захожу, русские в одном конце зала, чеченцы – в другом. И резня началась как раз за столом черных. Ну, это у них бывает. Я – к дверям, а тут – вы.

– Почему – чеченцы? Ты же сначала сказал – азиаты? А сейчас национальность на-гора выдаешь.

– Так ты же сказал – кавказцы? – опять улыбнулся Мартынов. – А о других кавказцах по Би-би-си ничего не рассказывают.

– Вообще-то азербайджанцы, – поправил Метлицкий. – А русские не стреляли?

– А зачем русским стрелять? – равнодушно пожал помятыми после налета плечами Андрей Петрович. – Там кавказцы сами неплохо друг с другом справлялись. Слушай, у тебя водка есть?

Метлицкий спокойно посмотрел на собеседника, потом встал и направился к сейфу.

– Была, кажется. Если не испарилась…

Не «испарилась». Почти полная бутылка «Столицы Сибири» вместе со стаканом материализовалась перед Мартыновым, как при взмахе волшебной палочки.

К большому удивлению милиционера, нынешний американский гражданин и бывший русский зэк перевернул бутылку, но воткнул горлышко не в стакан, а в платок. Несколько раз встряхнул и поставил на место.

– Спасибо.

И снова прижал платок ко лбу.

– Это круто, – согласился убоповец. – Любой другой на твоем месте залпом осушил бы сейчас весь флакон. С нервишками, дядя, у тебя все в порядке.

Вернувшись за стол, пододвинул к Мартынову паспорт, портмоне, мобильный телефон, ключи от машины и остальную мелочь.

– Кажется, на этом мы и распрощаемся. Совет на будущее – ужинай в гостинице. После твоего отъезда тут многое изменилось.

Мартынов убрал платок от лица. Скорое прощание с Метлицким не входило в его планы. Исчезал повод для продолжения знакомства. Причина была налицо, а повод, казалось, исчезал.

– Что-то я не понял… Ты не будешь меня допрашивать? В кабаке остались лежать девять человек, и ты отпускаешь человека, который своими глазами видел процесс превращения их в трупы?

– Это я что-то не понял, – проговорил Метлицкий. – С каких пор блатные стали записываться в свидетели? Ты что, думаешь, что я поверил хотя бы одному твоему слову? Тех, кто украшен такими тату, не исправляет даже Америка. Или ты думаешь, что убедил меня в том, что в «Садко» тебя завел запах жареного мяса? Мне мороки с тобой будет, американец, выше крыши! А зачем она мне, морока? Консула искать, чтобы он присутствовал в тот момент, когда я буду правду из тебя вынимать? Мартынов, вот кто мне при этом совершенно не нужен, так это американский консул. Свободен. И не забудь сигареты.

И, как показалось Андрею Петровичу, милиционер совсем о нем забыл.

– Иди, иди.

«Ладно», – решил Мартынов. Он уйдет, не хватало еще лишние подозрения в парня всаживать. Главное, оба найдены…

Мартынов вышел, обдумывая повод, который не должен вызвать у Метлицкого удивления, когда он завтра снова увидит русского американца.

Едва за ним захлопнулась дверь, Роман Алексеевич поднял трубку.

– Верочка? Здравствуй, дорогая. У меня к тебе просьба, которую ты наверняка оценишь в коробку конфет… Две коробки?.. Согласен, ты всегда права! Две. Запиши данные на одного человека. К утру я хочу знать о нем все. Уже пишешь?.. Алексей Геннадьевич Родищев… Что? Нет, не «Путешествие из Петербурга»… РОдищев, а не РАдищев. После «Р» идет «О». Записала? В восемь, или в девять? Хорошо, в десять.

Положив трубку на рычаги, Метлицкий перестал улыбаться.

– Черт!.. Как у них аллергии от шоколада не случается?! Это же коростой покрыться можно…

Покосившись на оставленную пачку сигарет, он смахнул ее в стол и достал свой «Кент». Дождавшись, пока из легких выйдет последняя молекула дыма, снова потянулся к телефону.

– Шашков? Ну-ка, веди сюда этого Родищева.

– А с Гульковым со товарищи что делать?

– Шашков, ты кто?

– Помощник дежурного.

– В связи с этим возникает вопрос – что ты можешь с ними сделать? Карауль как следует, чтобы они с тобой чего не сделали. Три часа у меня по-любому есть…

Глава 8

Покинув зловещее здание, в котором ему, вопреки ожиданиям, ничего плохого не сделали, Мартынов перешел дорогу и подошел к своей машине. Быстро сел в нее, отогнал в первый же попавшийся темный двор, заглушил, вышел и открыл багажник.

Вынул из него маленький прибор высокочастотного излучения, скинул истоптанный ментами льняной пиджак и стал обходить машину, держа прибор на расстоянии одного сантиметра от поверхности металла. То же самое он проделал с днищем, салоном и закончил багажником, в который и уложил прибор на свое место.

Знает он эти шутки. Двадцать минут посидел в «крытке», а потом в твою машину столько «закладок» насуют, что потом сами не разберутся, кому какая принадлежит. Если таковые имелись, то теперь все «прожжены» насквозь. Маленькая русская «машинка», купленная тут же, в Новосибирске. Хозяева этой конторы, где он приобретал «подавитель», в Америке в течение одного года стали бы миллионерами. Мартынов попробовал на своем диктофоне – включил запись посреди уже имеющейся записи разговора с Коломийцем и подключил «подавитель». В итоге не только не записалась новая речь, но и исчезла записанная ранее.

Дом с лавочками, о которых упоминал Метлицкий, существовал. Сонные наваждения милиционера были похожи на те, которые наяву наблюдал Мартынов своими глазами в Ордынске, куда заскочил перед тем, как впервые ехать в Новосибирск. Он подъехал к дому, где проживали Мальковы, и простоял там около трех часов, стараясь в точности запомнить каждую деталь стоящей перед глазами картины. Количество ножек у лавочки, количество окон на фасадной части здания, количество ступеней на крыльце. Запоминал людей, входящих в дом и выходящих из него, просчитывал, кто из них появлялся дважды, трижды, четырежды… Забивал в свою память, сколько гаражей в ряду, напротив дома, какие машины паркуются. Одним словом, он сейчас, сидя в своей машине в сотне с лишним километрах от Ордынска, мог с точностью описать все, что находилось на доме и вблизи него.

Так вот, дом, о котором упоминал Метлицкий, существовал. Только он был не оранжевый, а коричневый. И не с «лавочками», а с «лавочкой». С одной лавочкой. Немного подумав, Мартынов почувствовал азарт. Это сейчас дом коричневый. А четверть века назад, когда он был построен, он был именно оранжевым. Детская память, склонная к акцентированию моментов и преувеличиванию фактов, фиксирует мгновения, которые со временем мутируют. Точно так же человека, приехавшего в свой двор годы спустя, небольшая сосна во дворе удивит своим карликовым ростом, ибо та сосна, из детства, была настолько высока, что по ней можно было забраться на небо.

А что касается собаки… Действительно, дети очень хорошо запоминают животных, особенно тех, с кем жили поблизости. Постоянное общение сближает, делает друзьями, положительные эмоции усиливаются, и память тут же делает на этом ударение. Собаки около коричневого дома Мальковых в Ордынском сейчас не было, но это не значит, что ее не было двадцать пять лет назад.

Метлицкий?..

И тут же вспомнился настороженный взгляд Гулько, когда тот услышал фамилию «Мальков».

Задержанный осторожно вошел в кабинет. Уставился на знакомый стул. Он сидел на нем вот уже почти сутки, по три-четыре часа кряду, с перерывами на час-полтора. – Проходи, Родищев, садись. – Хозяин кабинета выдвинул ящик и покосился на забытые, «настоящие» «Мальборо». – Начнем сначала…

Андрей Петрович въехал в поселок ровно в двенадцать часов тринадцать минут. Если во дворе дома Мальковых не окажется ни одного старожила – что не удивительно, если еще раз посмотреть на часы – то придется ночевать в гостинице. Только не в «Центральной», а в притоне для дальнобойщиков у ордынского автовокзала. Но Мартынова гнало время. Точнее – его отсутствие. Если повезет, то уже через два часа он снова вернется в Новосибирск с информацией. Это та самая работа, которую он предполагал, когда летел на «Боинге» в Москву. О которой размышлял, когда летел на «Иле» в Новосибирск. Он знал, что придется устанавливать самые маленькие, порой кажущиеся бестолковыми, факты, гнаться, пытаясь ухватить время за хвост, болтаться между городами и весями и разговаривать, разговаривать, разговаривать… Россия – не Бейрут. Найти человека без корней в ней трудно, но возможно.

Однако он не предполагал, что все случится так быстро. И сейчас, подъезжая к коричневому, потемневшему от старости дому на проспекте Революции, усмехался. Досады не было. Был интерес.

Осторожно вкатившись в темный, освещенный одними лишь окнами, двор, он заглушил двигатель и приоткрыл дверь…

Жизнь в периферийных городках открыта и проста для понимания. Свое личное нигде не прячется так тщательно, как в крупных городах. В поселках, где каждый знает каждого, дверь в чужую жизнь всегда приоткрыта. Вот, на первом этаже крайнего подъезда через окно видна веселая сценка. Муж принял на «сотню» больше, чем обычно, и сейчас на кухне пытается доказать жене, что та «сотня» – не лишняя, она – запасная. Получается, конечно, не убедительно, но хорошо хоть, что вообще получается.

Окно второго этажа. Целуются.

Везет… Мартынов вздохнул и отвернулся.

Оп!.. Что это?

Это стук каблучков по асфальту. Только почему такой частый, словно их обладательница бежит? Куда можно спешить в половине первого ночи? Выглянув из машины, Мартынов обернулся и повис на двери.

По улочке, к дому, бежит молодая женщина, а за ней, шагая шагами спортивного ходока, следует незнакомец. Уже дураку понятно, что он гонится, преследуя женщину, но все равно на бег не переходит. Очень комично это выглядит в половине первого ночи, очень…

Девушка торопилась к дому. Андрей Петрович вышел из машины, но хлопать дверцей, нарушая ход событий, не стал.

Девушка уже не просто бежала. Она бежала сломя голову. Прохожих на улице не было, мужчина понял это, и характер его дальнейших действий заставил Мартынова отбросить предположения о том, что они оба спортсмены, любящие совершать ускоренные передвижения в туфлях на шпильках и ботинках на каучуковой подошве в состоянии мирного сосуществования. Ему показалось даже, что девушка всхлипывает.

Еще мгновение, и он догнал ее…

Вырывая из его лапы свою руку с сумочкой, она попыталась закричать, но тяжело дышащий, как заводской пресс, мужик закрыл ее рот ладонью.

– Затихарись, ссссучка!..

Зоновская жизнь вывела для Мартынова триединый закон: нельзя воровать конфеты с могил, стрелять в ментов и бить женщин. Если ты способен соблюдать эти три, на первый взгляд, простых правила, то при любых жизненных коллизиях можно оставаться вполне порядочным и свободным человеком. Еще нельзя бить и стрелять детей, конечно… Воровать у друзей и силой брать женщину тоже паскудно… Но разве не об этом идет речь в триедином законе?

– Эй, поганец!

Услышав приятный, несмотря на контекст, мужской голос, женщина вырвалась из сильных, охвативших ее рук и рванулась на звук. Секунда – и она, ослепленная темнотой, врезалась в руки Мартынова. Ударилась больно, но закричала не от боли, а от неожиданного столкновения и запаха не по-ордынски дорогого одеколона.

– Тихо, тихо… – Мартынов мягко взял ее за локоть. И – поганцу: – Ну-ка, иди сюда…

И пошел сам.

Утеря сумочки, утеря возможности потешиться над красивой девкой. Что из этого вызвало такой гнев насильника, понять было сложно, да и времени для выяснения было очень мало. Доля секунды, за которую задать вопрос вряд ли представляется возможным.

Мартынов поймал движение крепкого ночного охотника и вбил ему в голову мощнейший свинг правой.

Кросс с левой и – апперкот с правой…

Глухой стук падения, и тихий лязг металла об асфальт.

– Эт-то что?.. Что это у него в руках… было?! – Это был тот момент, когда женщина чувствует, что истерики не избежать. А раз так, то нужно все сделать от души. – Это нож?!!

Мартынов наклонился и провел рукой по асфальту. Предупреждая какие-нибудь сумасшедшие действия со стороны молодой женщины, он мягко и членораздельно заговорил:

– Не бойтесь, уже все прошло. Все хорошо. Я женщин по ночам не насилую. Я их… Нет, это не нож, слава богу. Это пистолет.

Женщина взвизгнула.

– Да тихо вы! Вы чего больше боитесь? Этого типа без сознания, или меня, с его пистолетом в руке?!

– Его… А вы?

– Что – я? – Мартынов начал сердиться.

– Вы что с женщинами… делаете?

Он растерялся.

– То есть?! А что с вами делать?

– Вы сказали, что женщин по ночам не насилуете.

– Правильно, – подтвердил Мартынов, пытаясь выяснить, трофей какой марки попал ему в руки. – Идите к машине, – приказал Мартынов. – У вас рука в крови. А у меня есть аптечка.

– Да я же к дому подошла, – возразила она. – Пойдемте, я вас лучше чаем напою.

Андрей Петрович понял, что даром теряет время.

– Послушайте, дамочка, я вас к машине приглашаю не из чувства сострадания, а из собственного интереса. Пока вы будете со мной откровенничать в качестве оплаты за небольшую услугу, я вас и перевяжу. А чай я по ночам не пью, у меня гипертензия.

– А это… заразно?

– Мэм, вас только что едва не лишили жизни, а вы волнуетесь, не подхватите ли через рану на своей руке мое внутричерепное давление.

Собственно, он добился того, чего хотел. Она обмякла, успокоилась и проявила интерес к странному человеку. Женщины – они как дети. Дети сразу тащут в рот все, что вызвало интерес, так и первые начинают надоедать, чтобы удовлетворить свое любопытство до конца.

Она двинулась к машине, но при этом Мартынов услышал подозрительное фырканье. Такие звуки издает молодая рысь, пытаясь выяснить, что находится у ежа под иголками…

…– Итак, Родищев, наступил момент, когда я стал терять терпение. У меня в голове не укладывается, как можно опровергать очевидное? Тебя видела старуха, собирающая шампиньоны на опушке леса. Ты бродил по лесу и искал грибы. Не знаю, что за грибы ты искал в это время, если из всех грибов сейчас растут только упомянутые шампиньоны, и те не в лесу. Или ты не грибы искал, Алексей?

– Грибы…

– Ладно, тебе виднее, что и когда искать… Но тут вот какая история получается… Тебя видели вчера днем, а сегодня, уже ближе к обеду, в милицию позвонил мужчина, который сообщил, что видел лисицу, которая производила какие-то активные, и тем подозрительные, раскопки. Лиса будет лопатить землю в лесу в двух случаях: когда она роет нору или выкапывает пищу. Для рытья дома поздновато – щенки уже в норах, а внеплановая беременность у лис исключена. В отличие от людей они знают, когда можно, а когда не можно. Значит, нашла жратву. Наши сотрудники приехали на место и продолжили дело, начатое рыжей плутовкой. И они нашли то, чем, собственно, и пыталась оскормиться лисица – огромного мужика, весом килограммов под сто!

Метлицкий, двинув ногой стул, пересел поближе к допрашиваемому.

– Тело мы выкопали, а на его место уложили «маячок». Бутылка из-под пива. Обычная, стеклянная, из светлого стекла, которую принимают по тридцать копеек за штуку.

– По сорок.

– Пусть по сорок, – согласился милиционер. – Замаскировали место захоронения так, как это было, а в ста метрах от этого чудного местечка усадили засаду из сотрудников. Знаешь, есть в криминалистической психиатрии такое поверье – убийца обязательно вернется туда, где убил. Впрочем, я к таким высоким технологиям не склонен, поэтому засаду выставил из других соображений. Убийца обязательно вернется, чтобы проконтролировать – как он там? Не беспокоил ли кто? И тут происходит чудо. Не проходит и двадцати часов, как в лесу появляется Алеша Родищев, мой детдомовский кент, встает над могилой, склоняет в покаянии голову и пытается пронзить землю именно в том месте, где лежит бутылка. Родищев, ты мне только не говори, что тебя стеклотара заинтересовала! Ты стоял над сваленными сучьями и смотрел на них, словно пытался рассмотреть, что находится под ними! А под ними находилась самая настоящая могила! И ты знал это, парень…

Прикурив, Метлицкий сверху вниз посмотрел на макушку Родищева.

– И вот теперь ты скажи мне, Алексей… Скажи мне, какого хрена ты разглядывал сквозь ветки и метр земли? Но только не говори, что у тебя, как и у той лисы, нюх прорезался!

Алешка устал так, как не уставал на заводе, где когда-то работал чернорабочим. Голова разламывалась на тысячи осколков, но почему-то не разлеталась. Несколько раз он молил о том, чтобы это поскорее произошло, и уже был близок к этому, но всякий раз терял сознание. Приходил в себя, вытирал сукровицу, которая сочилась из носа в минуты забытья, поднимался и снова шел для разговора. До недавнего момента он сидел в камере один, но час назад в дежурное помещение привезли шумную толпу из какого-то ресторана – как выяснилось из разговора, доносящегося через двери. И Алешка забыл об одиночестве. Двое каких-то жлобов сразу же прогнали его с единственных нар на бетонный пол и стали вполголоса вести разговор о каких-то кавказцах и метле.

В камере было душно, от душных запертых помещений предупреждала еще бабка Чувашиха, однако деться от этой действительности никуда было нельзя.

– Слушай, Леша, жизнь у каждого после детдома складывается по-своему. Я в милицию подался, Колька, вон, Ерофеев, лекции в МГУ читает, Володя Непринцев тачки из Германии гоняет… У тебя другой удел. Проблемы в детском доме, побои, отрицание сверстников. Потом провал экзаменов в институт, завод, дворницкая… Но это ничего не значит, Родищев! Человеком нужно оставаться при любых обстоятельствах! Мне наплевать на то, что мы с тобой вместе из одного котла в детдоме кашу ели. Я много с кем и в армии из одного котла ел. И в институте. Но это не значит, что, если они убьют человека, я соглашусь с тем, что они достойны прощения. Ты стоял над местом захоронения, потому что знал, что это – место захоронения! Ты вернулся туда, где напоросячил. Я согласен, Леша, Захарка Большой – не самый лучший человек в Новосибирске. Но убивать у нас нельзя даже в том случае, если ты мстишь за родного человека! Нельзя, понимаешь?! А поэтому мне нужно точно знать, чем тебе помешал Захар Большой, правая рука Романа Гулько? Помнишь такого, Леша?

– Рома тоже здесь?.. – вяло встрепенулся Родищев.

– Все здесь! Весь детдом, за небольшим исключением!

– Я не убивал, Рома…

Метлицкий резко сел на стол перед бывшим однокашником и постучал бильярдным шаром, сжимаемым в руке, по его голове.

– Алле, гараж! Где у тебя кнопка, Леша? Здесь? Или здесь? Скажи мне, где у тебя кнопка, иначе мне придется искать ее таким образом до тех пор, пока ты не начнешь говорить!

Алеша знал, что лучше рассказать все так, как было, но тогда… Тогда… Они с этим человеком росли в одном детском доме и делили хлеб… Если сказать правду… С этим Ромой он тоже делил хлеб, но этому Роме на это, как он уже сказал, наплевать. Может, рассказать? Ведь убивал не тот Рома… Убивал Фомин, а он тоже детдомовский. А Рома стоял рядом… Так же рядом, как сейчас стоит этот Рома…

– Я не убивал, Рома…

Шумно выдохнув воздух, Метлицкий соскочил со стола и сдернул с телефона трубку.

– Шашков? Забери от меня Родищева и усади обратно. Следователь через час соберет бумаги и утром увезет его на арест в суд.

– Рома, нельзя мне никак в камеру… У меня голова болит, Рома…

Оставив телефон в покое, Метлицкий долго растирал подбородок, потом вдруг повернулся к Родищеву и выпалил:

– В камеру, Леша. Иначе я не могу. Мне сейчас с тобой разговаривать некогда, а отпустить тебя я не могу. Помимо тебя тут еще очень много старых друзей, с которыми поговорить нужно… А нас ждет очередная встреча в этом кабинете. И это будет продолжаться до тех пор, пока мы не придем к полному согласию.

Метлицкий лукавил по привычке. По привычке, выработанной за много лет. Из томов уголовных дел, когда задержанные начинали давать показания за пять минут до того, как их собирались выпускать за недостаточностью доказательств обвинения, можно было строить памятник ментовской удаче.

А Родищев понял, что очередных двух-трех часов в камере он не переживет.

Потеряв сознание, он кулем свалился под ноги начальника отдела по борьбе с бандитизмом.

Метнувшись к телефону, Роман Алексеевич сорвал трубку.

– Шашков! «Скорую», быстро!..

Подняв голову Родищева себе на колени, он дотянулся до бутылки водки, стоящей за столом, и влил ему в рот несколько капель.

Да неужели он был уверен в том, что это Родищев убивал Захарку Большого?! Метлицкий же не сумасшедший… Он знает, что Леша Родищев тут не при делах. Но Метлицкий голову готов положить на плаху в залог тех двух процентов из ста, что Леша Родищев видел, кто убивал Захарку. Была такая уверенность.

Потеря сознания Родищевым – случай не единичный. В этом кабинете без чувств падали на пол и более серьезные персонажи. Однако нынче, держа на коленях голову детдомовского однокашника, Метлицкий чувствовал огромную вину…

Показания бабки, что та видела в лесу Родищева – не факт, что тот видел убийство, не факт… А то, что у «маячка» стоял… Куча веток заинтересовала. Стоял и думал – пойдут бабке Чувашихе на растопку печи или не подойдут. Операм бы подольше постоять, подождать да понаблюдать! На руке Захарки «Картье» золотые были, в кармане – «лопатник» с пятьюстами баксами, перстень с аметистом. Вот, начни Алешка копать, тут и насторожиться нужно было. А приступи Алешка к шмону тела – вот тут и шевелиться время бы пришло! Нет же, погорячились… Дворник только подошел к «маяку», они тут же вылетели, аки чайки, и ну его клювами по черепу стучать! У молодняка ныне профессионализм на нуле, бестолковые, как хомячки. И это – не самые плохие сыскари города! Мда…

Дождавшись, пока Шашков с дежурным уложат Родищева на кушетку в соседнем кабинете, Метлицкий покусал губы, подошел к окну, пощелкал пальцами. Вернулся к столу, снял трубку и набрал номер телефона соседнего кабинета.

– Васильев, в двадцать восьмом лежит парень, за которым скоро приедут врачи. «Откатай» его, а после отмой как следует его руки. Понял? – Секунду подумав, он вздохнул. – Ладно, отставить, иди домой… Ты с экспертами разговаривал?.. Когда они «пальцы» с ножа снимут? С какого ножа? А у нас много ножей на экспертизе, Васильев? С того самого, что в корзинке с мухоморами лежал!

По всей видимости, помимо конфет оператору информационного центра придется разориться еще и на бутылку водки экспертам. В противном случае эта чересчур перегруженная служебными обязанностями братва подготовит результаты не раньше, чем через неделю.

Захватив банку с криминалистической ваксой, валик и чистый лист бумаги, он закрыл кабинет на ключ и зашел в кабинет с кушеткой. Подняв в воздух правую руку Родищева, Метлицкий ловкими движениями накатал на нее ваксу и приложил испачканную ладонь к чистому листу.

По всем правилам. Большой палец правой руки, указательный палец правой руки… мизинец… Большой палец левой руки… Безымянный… Кистевой захват правой руки, левой… На обратной стороне листа – полный отпечаток правой ладони… Левой. Все.

Банка вернулась в кабинет, дактокарта Родищева сложилась вдвое и утонула во внутреннем кармане начальника отдела УБОП.

– Вы, наверное, ангел, посланный мне с неба, – говорила она, наблюдая, как мужчина ловко перевязывает ее запястье. – Господи, как я испугалась… Два шага до дома оставалось сделать, можно было и закричать, но горло словно тисками сдавило… Что за жизнь у нас?

– Жизнь, как жизнь, – заметил Мартынов. – Одни по ночам в мини-юбках по улицам без фонарей барражируют, а вторые на них, не без оснований, заметьте, пикируют… Ну, вот и все.

– Пойдемте, я вас соком напою! Надеюсь, от сока у вас в висках не стучит?

– А от мужа мне из трофейного пистолета не придется отстреливаться? Или монтировку захватить?

– Не самый удачный способ выяснить мое семейное положение, – девушка дернула губами. – Спросили бы просто – замужем я или нет, и я бы ответила – замужем. А вы – пистолеты, монтировки…

Мартынов развел руками:

– Знаете, если бы моя жена привела в дом героя, я бы в восторге не был. Впрочем, она бы не привела. Знает, что я – грубое животное, не принимающее высоких позывов, не умеющее тонко чувствовать, не склонное к благодарности.

Она повернула голову в сторону лежащего у дома, по-прежнему находящегося в состоянии нирваны мужчины.

– Да, я ее понимаю… А как она относится к тому, что ее муж по ночам не находится дома?

Мартынов пожал плечами.

– Не знаю.

– А вы бы спросили.

– А мне какое дело до того, как она относится к тому, что ее муж по ночам не находится дома? – удивился Андрей Петрович.

Свет окна, в котором не стихала кухонная разборка, падал на ее пушистые брови и отражался от влажных глаз. Мартынов смотрел в эти глаза и никак не мог понять, что его слепит – это собственное свечение, или просто отражение кухонной лампочки в окне напротив. В глазах стоял вопрос, и он поспешил его снять. Эти глаза без вопроса смотрелись гораздо лучше.

– Семь лет назад она убежала от меня с интеллигентным, понимающим толк в семейной жизни мужчиной.

– Не с моим ли?

Мартынов посмотрел на звезды. Он приехал сюда не за этим…

– Так как насчет сока?

– Не откажусь. Только нужно сделать одно дело…

Подойдя к мужику, он взял его под мышки и отволок к проходу в ограде. Пока волок, по привычке внимательно рассмотрел. Малоприятный тип лет сорока трех – сорока пяти. Определить точнее было трудно, с таким выражением лица обычно хоронят. Положил головой в сторону дороги и вернулся к машине.

Наблюдая за его действиями, женщина несколько раз переступила с ноги на ногу и полюбопытствовала:

– Я могу спросить, что вы делаете?

Мартынов пискнул сигнализацией.

– Человек очнется, осмотрится, удивится, выйдет на дорогу и направится к своему дому. Уже утром он будет у врача с просьбой провести ему томографию под эгидой борьбы с провалами в памяти и безосновательными потерями сознания. Он ничего не вспомнит. Как вас зовут-то?

– Маша.

– Так вот, Маша, после таких подарков в голову очень плохо вспоминается то время, когда они были преподнесены. Плюс два часа на релаксацию. То есть последнее, что он вспомнит, это эрекцию, внезапно возникшую во время просмотра телепередачи «Путешествия натуралиста». У вас сок апельсиновый? Маша, а вы давно в этом доме живете?

– С рождения! – крикнула она из кухни. – Как себя помню! На моих глазах дом старел вместе со всеми его обитателями!

Это очень хорошо. Не то хорошо, конечно, что обитатели стареют, а то, что она живет здесь с рождения.

Пользуясь одиночеством, Андрей Петрович вынул из кармана оружие поверженного любителя ночных забав и как следует рассмотрел. Судя по всему, Мартынов оказался у дома весьма к месту. На его ладони лежал самодельный, уродливого вида пистолет, приспособленный для стрельбы мелкокалиберными патронами. Он не имел предохранителя, и один из патронов был заведен в ствол. Если бы Мартынову в Новосибирске вместо мысли ехать в Ордынское пришла в голову другая, шансов у Маши было бы немного.

Разряжать эту «волыну» Андрей Петрович не решился. Если сейчас в квартире грохнет выстрел, Маша на кухне обольется не только соком… Кстати, насчет сока. Сок пьется так: поднимаешь стакан, выпиваешь, ставишь на стол, говоришь «спасибо» и… уходишь. Можно, конечно, выпить стакана четыре. Но это добавит не больше четырех минут…

– А к кому вы ехали?

– К Витьке Малькову. Ну, для вас – к Виктору Александровичу. Он мне еще в армии адрес дал, говорит, будешь рядом – заезжай обязательно. Я лет двадцать пять назад сюда приезжал, а потом как-то пути разошлись… А сейчас из Омска возвращался, дай, думаю, заскочу. Витька рад будет, посидим, выпьем, насколько здоровье позволит… Выпили. – Мартынов откусил пряник, ориентируясь на Машу, и скользнул взглядом по ее лицу, пытаясь определить реакцию. Все, что он про себя отметил, это печать грусти и даже разочарования. – Еще днем заехал. Я дом-то знал, а вот квартиру – хоть убей! – не помню. Какой-то мужик во дворе с мотоциклом возился, я у него спросил. Пожилой такой, в рубашке светлой…

Валяющуюся у одного из деревянных гаражей во дворе дома головку блока цилиндров от мотоцикла Мартынов заметил, осветив ее фарами при развороте.

– …А он меня огорошил… Нет говорит больше Витьки. Ни его, ни сына, ни жены. А в квартире сейчас другие люди живут. Я сначала подумал – адресом ошибся. Стал вспоминать… – Андрей Петрович закрыл глаза. – Дом оранжевый, гаражи деревянные, стояки у ограды кирпичной кладки, сам забор – штакетник, у гаражей на цепи собака маленькая привязана, рыжая…

– Жулька серой была.

– Правда? Да, точно, серая… Это получается, я только уехал, а Витьку уже в этом же году «приняли»? Ничего не понимаю… Такой парень спокойный был.

Через десять минут он знал всю историю Виктора Малькова и его семьи из первых уст. Он сидел, слушал, покачивал головой, а когда Маша ушла на кухню за очередной порцией сока, он дернул щекой и уставился в угол невидящим взглядом. Но, когда женщина вошла, он уже был все тем же приятным для компании человеком.

Он узнал все, зачем ехал, а теперь появилась возможность узнать чуть больше. Это в предварительные планы не входило, как и в прошлый раз, однако, в отличие от встречи со стрельбой в ресторане, показалось удачным стечением обстоятельств.

– А вы помните этого Артура?

– Конечно, – тихо ответила она. – Что-то, конечно, в памяти стерлось, но я помню его глаза. Знаете, в последний раз в них было столько тоски… Я спрашивала его, женится ли он на мне… – Маша невесело засмеялась. – А он молчал, сидел на лавке и смотрел на дверь подъезда. Где-то там, наверху, арестовывали его отца, и он сгорал от горя, что ничем не может ему помочь…

– И, если сейчас увидите, тоже вспомните? – поторопился спросить Андрей Петрович, отвлекая молодую женщину от прошлого.

– Сейчас? Глаза вспомню. Взгляд.

Мартынов осторожно поставил на стол чашку и в последний раз посмотрел в ее лицо. Он специально выделил на это достаточно времени, чтобы не смотреть потом. Андрей Петрович знал – если засмотрится на полпути, да недосмотрит, внутри него может зацепиться невидимый крючок, который потом будет мешать делать дело.

– Мне пора, Маша.

В коридоре она подошла к тумбочке и вырвала из лежащего на ней блокнота листок.

– Если через двадцать пять лет опять окажетесь в наших краях – позвоните. Только говорите громче, потому что к тому времени я уже буду плохо слышать.

– К тому времени, Маша, я уже буду не в состоянии попадать пальцем в диск.

– А сколько вам будет? – усомнилась она.

– Шестьдесят восемь.

– Некоторые в этом возрасте еще попадают. Пальцем. В диск.

Они простились молча, как и положено малознакомым людям.

Спустившись до середины лестницы, он, неожиданно для себя, обернулся. Все, что он мог рассмотреть на площадке второго этажа, освещенной тусклой лампочкой первого этажа, это белый бинт на руке, продолжающей удерживать дверь полуоткрытой. Откуда-то оттуда, из темноты, на него смотрели зеленые глаза, полные грусти…

Мужика, который так и не успел дать жертве основания для правильной квалификации своих преступных действий, уже не было. Обойдя двор, Мартынов не придумал ничего лучшего, как отодрать около одной из ножек лавочки кусок асфальта, опустить «самодел» в яму и привалить обломок на место. Не бросать же оружие в темноту, за ограду. Завтра на залитую солнцем улицу высыплет детвора и первое из важных событий, что произойдет в Ордынском завтрашним утром – выстрел. То самое, что никак не вписывается в триединое правило Мартынова…

Он быстро вывел машину со двора и, стараясь не смотреть на яркое окно, в котором черным силуэтом застыла Маша, выехал на дорогу.

– Господи, что за глаза…

Он гнал машину с сумасшедшей скоростью, рискуя вылететь за проезжую часть, и думал о том, когда у него последний раз был секс. Кажется, это случилось за день до отлета из Вегаса. С этой президентской сучкой Сондрой было чертовки хорошо. Не настолько была потрясающа она, насколько потрясающ был экстремальный секс на столе за пять минут до прихода в офис Флеммера и Малькольма.

К чему бы это ему вдруг вспомнился Флеммер?

Предчувствие?

«Пожалуй, да», – подумал Андрей, когда он, почувствовав вибрацию в кармане пиджака, вынул телефон и услышал английскую речь.

– Вы не сообщаете о своей работе уже почти сутки, – заметил вице-президент голосом реаниматора, словно Мартынов полгода был в коме и только теперь очнулся.

– Появились некоторые трудности, – сказал Андрей Петрович, обдумывая, как в двух словах описать ситуацию, которая сложилась на данный момент.

– Надеюсь, вы не будете в связи с этим настаивать, чтобы я положил вам на счет двести тысяч вместо ста?

– Ни в коем случае, – успокоил его Мартынов, решив, что для напоминания о повышении гонорара будет более веский повод.

– Мистер Мартенсон, вы нашли его?

– Кажется, да.

– Это не совсем тот ответ, который я надеялся от вас услышать.

– Мистер Флеммер, за четверо суток в России нельзя найти даже отель, свободный от вьетнамцев и клопов, а вы хотите, чтобы я вам за девяносто шесть часов разыскал человека без имени, отчества, фамилии и домашнего адреса. Человека, особые приметы которого двадцать пять лет назад были: рост – один метр, нет передних зубов, волосы светлые, русский, любит конфеты. Может, дадите мне еще пару часов?

Флеммер дал. Мартынов бросил трубку на сиденье и плюнул в окно.

Через час он был уже в Новосибирске.

Глава 9

Метлицкий не из тех сыщиков российской милиции, которым можно было рассказать историю о том, как однажды в ресторане девять веселых азербайджанцев решили отпраздновать день рождения своего товарища, но потом вдруг поссорились друг с другом, после чего друг друга же и перестреляли. Причем стрельба, по всей видимости, велась одним залпом, потому как к концу ссоры никого не осталось в живых.

И он был не из тех, кто поверил бы в то, что находящиеся в этот момент в ресторане Рома Гулько со своей бандой оказались потерпевшей стороной.

Тем не менее потерпевшую сторону через пять часов после задержания, после допросов, пришлось выпустить на улицу. Ты точно знаешь, что Рома Гулько, Фома и Крот устроили в «Садко» чистку, но обязательно потом перед ними извинишься и распахнешь перед ними двери. А что еще делать, если все они, включая раненых, а также работники ресторана и случайные свидетели, в том числе этот Мартынов, в один голос трубят о том, что кавказцы сначала поругались, потом подрались, потом схватились на ножах, а потом – на пистолетах? Горячая кровь, буйный нрав, отмороженность… В общем, все умерли.

Извиняться, впрочем, Метлицкий не стал. Не обращая никакого внимания на Фому и Крота, он плечо к плечу прошел с Гулько до самого выхода, спустился на улицу и только на крыльце пообещал:

– Рома, я эту тему разберу до конца.

– Разбери, Рома, разбери. А то скоро поужинать негде будет. Такое впечатление, что не в Сибири живем, а в Баку.

– Слушай, ко мне тут на днях Захарка Большой приезжал… – Мент наклонил голову и посмотрел куда-то через плечо Гулько. Он сказал достаточно громко для того, чтобы это слышали Фома с Кротом и пара оперов перед входом в УБОП. – Отрекался. Расписку дал. О том, что от ваших общих дел отходит. Так что ты, Рома, тоже подумай. Человек, видимо, на светлый путь ступил, так не пора ли и тебе о своей судьбе подумать? Это я тебе не как мент, а как бывший однокашник говорю…

Взгляд Гулько пронзил здание УБОП, улицу, реку Обь, лес и затерялся где-то на Кольском полуострове…

– Каких дел? – спросил он и улыбнулся. – Большаков – угольный торговец, я – президент спортклуба. Что между этим общего? И от какой такой масти он отрекся? От пыли антрацитовой, что ли?

– Ты подумай, Рома, подумай…

Покачал головой и ушел.

Гулько сел в подогнанный братвой серебристый «Лексус», взял круто, с места. Отъехал с километр и вдруг изо всех сил ударил руками по рулю.

– Сука!

– Да что ты, Гул? – с упреком произнес Крот. – Мент и есть мент. Что с него взять. Не принимай близко к сердцу…

– Ты придурок, Крот!.. – взревел Рома. – Придурок конченый! Ты понял, что он сейчас сделал?!

Фома на заднем сиденье почему-то матюкнулся и отвалился к стеклу.

– Вот, вот! – подтвердил Рома. – Захарку когда «поднимут»?! Через месяц? Полгода?! Год?! Что экспертиза скажет? В июле, блин, наступила смерть этого найденыша! Плюс-минус неделя, без точного часа! А разговорчик этот при мусорах еще как вспомнится!

Крот хлопал ресницами и давил взглядом лобовое стекло.

– Ну и что? Может, они его никогда не найдут.

Гул развернулся и остервенело посмотрел на помощника.

– Вова, милый… Когда бог мозги раздавал, ты случайно поссать не отходил? Они его уже нашли.

– Это Лешка Родищев, наш однокашник, – сказал он Фоме, спускаясь по ступеням больничного крыльца. – Ты что, не помнишь? Мы же с семьдесят восьмого по восемьдесят восьмой в одном детском доме чалились. Скрытный тип был, все книжки читал… Воровать отказывался, за что и бывал бит нещадно…

– Тобой? – справился Крот, единственный из троих, кто вырос в семье.

Рома не ответил. Странно, но ему было почему-то тревожно.

За руль он садиться не стал. Фома вез его. Он вынужден был надолго остановиться около супермаркета. Рома вышел из его дверей с двумя огромными пакетами. Один, самый большой, бросил в руки Кроту и процедил:

– Отвезешь на больничку, в палату этому лоху. Если не очнулся до сих пор, отдай тем, кто окажется соседями по палате. Скажешь, что это от Родищева, чтобы все, кто там лежит, знали, от кого. И теперь каждый день будешь возить туда по такому пакету. Я понятно изъясняюсь?

– Нет, – сознался Крот.

– Тогда я объясню. Ты помнишь, как в Горном на «пятерик» зачалился? А помнишь, как братва тебе пакеты с икрой, «Мальборо» и бужениной перебрасывала? А для чего? Нет, не для того, чтобы ты с голоду не помер. Ты и без этого там не похудел. Чтобы вся колония знала, что Вове хамить нельзя, он «подогрет», и не чушок брошенный он, а под крылом «пасется». Общаться с ним нужно по-человечьи и по пустякам не сердить, иначе в зону перебросят не икру, а посыльного с заданием облегчить Вове жизнь, – вынув из второго пакета бутылку «Белого аиста», Рома сорвал фольгу и расковырял найденной в «бардачке» отверткой пробку. – Фома молчит, потому как сам детдомовский. Он знает, что такое вареное яйцо в праздник… – Перевернув бутылку, он слил в себя четверть содержимого. – Черт… подумать сейчас – на хера я его бил?..

Крот скользнул взглядом по лидеру. Получалось наоборот, не так, как обычно бывает с обычными людьми, но никогда не случалось с Гулько. Тот сначала расчувствовался, а потом выпил.

– И не косись на меня, – посоветовал Рома, сидящий к Кроту спиной. – Ты понятия не имеешь, что значит голодать…

Во дворе Гулько ждал сюрприз.

У его подъезда стоял, опершись на собственную изумрудную «девятку», «деловой» из ресторана. Он отвалился на капот, подставлял под солнечные лучи лицо и сжимал в зубах фильтр сигареты.

– Не люблю сюрпризы, – Рома воткнул в горлышко пробку и опустил бутылку в пакет. – Ой, не люблю.

Заметив приближение объекта ожидания, Мартынов выплюнул сигарету и соскочил с капота. Молча выждал, пока Гулько выйдет из машины, приблизится, после чего, чувствуя, что рушатся все предыдущие, обдуманные варианты разговора, решил не атаковать, а приступить к активной обороне. Вид приблизившегося авторитета не располагал к тому, чтобы адекватно реагировать на сторонние притязания.

– Это простая случайность, верно? – буркнул Рома, стоя на таком расстоянии от Андрея Петровича, что тот ощущал тонкий аромат молдавского коньяка.

– Нет, конечно, – признался бывший зэк. – Бабы у меня в этом доме нет, корешков лагерных тоже, так что, получается, я жду кого-то.

Гулько вздохнул и осмотрелся.

– Я так и знал, что в последний раз увижу тебя не в ресторане. Слушай, бывалый, ты, часом, не казачок засланный? Не успели тебя под конвоем в кабак привести, как туда через минуту мусора стали двери выламывать… У Ромы холостой выстрел образовался, может, он на второй круг пошел?

– Будь я казачком засланным, на столе у Метлицкого уже давно лежали бы свидетельские показания, как ты с кавказцами в камере в «секу» играл. Нет?

Выигрывая время на раздумье, Гулько склонился над зажигалкой.

– Что ты вьешься тогда вокруг меня, как уж?

– А вот это уже разговор, – согласился Мартынов. – Может, тет-а-тет сойдемся? В машине, например? Можно – в моей, можно – в твоей, но только без этих фраеров и без карт.

Не говоря не слова, Гулько наклонился и распахнул дверцу «Жигулей».

Уже в машине, оказавшись за спиной Мартынова, Рома свинтил тонированное стекло до отказа.

– Да нас и так видно, – успокоил его Андрей Петрович, оборачиваясь. – Вон, солнце стекло насквозь прошибает… Где ты, Рома, безбашенный, а где – чересчур мнительный…

– Давай покороче, – отрезал Гулько.

– Так не получится, – усевшись поудобнее, Мартынов решил смотреть на своего собеседника через зеркало. – Меня вот что интересует, Рома… Ты хорошо помнишь свое детство?

– Чего?..

– Детство, детство, – настоял Мартынов. – Ты воспитался в детском доме. В том же самом, откуда Метлицкий. Вас обоих зовут Ромой. Метлицкий детство помнит плохо, можно даже сказать, вообще его не помнит. Гонит что-то за собаку у гаражей да дом рыжий. Ни деревни, ни села, ни родителей, ни приятных воспоминаний в памяти человека не осталось. Потому и спрашиваю – ты помнишь?

Гулько размышлял над ответом, попутно жалея о том, что не прихватил с собой в машину какое-нибудь шило. В душу криминального авторитета начали закрадываться подозрения, что сидящий за рулем, побитый сединой мужик либо спятил, и вскоре возникнет необходимость защищаться, либо его, Рому, ведет Контора. Детство, родители… Сейчас выяснится, что был папа, который работал в институте ядерной физики, а потом, перед тем как сбежать куда-нибудь на Кубу, спрятал во дворе маленькую водородную бомбу.

– А кто же детство не помнит? – бросил он. – Все помнят.

– Что помнишь? – уперся взглядом в зеркало Мартынов.

– Сосок мамкин перед носом помню. Помню, выносят из роддома, а медсестра папке говорит: «Лучше его, конечно, в Новосибирский. В остальных детдомах отопления нет».

Мартынов посмотрел в окно и сощурился от яркого света.

– Понимаешь, Рома, в чем дело… Речь идет о некоем наследии, завещании, так сказать…

Гулько так и знал.

– Послушай! – резко оборвал он потуги Мартынова сказать о главном, сохранив интригу. – Я не знаю, кто ты такой, но точно знаю другое. Если бы моим маме с папой, которых я совершенно не помню, было что оставить своему сыну, то я не жрал бы сначала с бродягами, а потом с ворами. Мне вообще не нравится этот разговор, поэтому если портаки у тебя не рисованные, а колотые, давай разойдемся по-хорошему. Я уважаю масть, но, когда она начинает свербить у меня в горле, я начинаю ее путать.

Распахнув дверцу, он хотел было выйти, но вдруг почувствовал на своем плече железную хватку. Такая же сильная рука дотянулась до ручки и захлопнула дверцу. Рома на мгновение растерялся, потому что впервые за долгие годы почувствовал силу, превосходящую его.

– Не суетись, – пробормотал Мартынов, с трудом удерживая руку Гулько. – Я сам не люблю неопределенности. Я человек, выполняющий просьбу частного характера, не имеющую ничего общего с интересами власти. Я из Америки. Из страны, где больше чтят статую бабы не с веслом, а с факелом. Я ищу человека, на счету которого в одной из европейских стран лежит сумасшедшая сумма денег. Все бы ничего, да вот проблема. Двадцать пять лет назад этого человека звали совсем иначе, нежели сейчас. Волею судеб он оказался в детском доме, в котором пребывал и ты. И все, что мне теперь известно, это его имя. Зовут его Ромой. Теперь ты понимаешь, в чем моя проблема? Ты понимаешь, Рома, в чем моя проблема? Либо ты, либо твой ненавистный враг Метлицкий – тот самый Артур Мальков, которого много лет назад поместили в новосибирский детский дом. Маленькому человечку грозила смерть, и двое друзей, один из которых – ваш бывший директор, спасли ему жизнь, заменив имя.

– Коломиец?.. – выдавил Гулько, ошарашенный откровенностью американского русского зэка. – А почему этому… человечку грозила смерть?

– Сейчас не об этом речь…

Гулько наконец пришел в себя и отшатнулся.

– Слушай, командированный, я сейчас кликну двух босяков, что у машины вахту несут, и через полчаса дело не мое превратится в мое.

Мартынов поморщился.

– Рома… Меня в Хатанге конвой два дня топтал, после чего я два месяца в лазарете кашу из тарелки языком загребал. А нужно было просто сказать, кто суку завалил, которая Сему Холода администрации сдала. Сначала топтали, потом срок обещали скостить, потом очко мое по зоне пронести хотели. Да только братва не поверила, потому как при понятиях я. Восстание из-за меня на зоне поднялось, Рома, вот и оставили в покое. А ты хочешь, чтобы я при виде двоих фраеров с «железом» на землю присел? Ты желаешь, чтобы разговор у нас дальше своим ходом пошел? Тогда никогда не пугай меня, Рома, ладно? Мне пятый десяток идет, и ни за один год мне стыдно не было. Итак, брат Гул, один из вас, ты или Метлицкий – тот самый Артур Мальков. И я это узнаю, чего бы мне ни стоило. Буду очень признателен, если ты в этом поможешь. Да, кстати, отгони лукавого. Деньги может получить лишь тот, отпечатки пальцев которого совпадут с теми, которые хранятся в банке вот уже четверть века.

Рома уселся на сиденье поудобнее.

– Что ты помнишь из детства? – произнеся этот вопрос, Мартынов почувствовал головную боль.

Глава 10

…А еще во дворе была сосна. Такая высокая, что по ней можно было залезть на небо.

– Что еще ты помнишь, Рома? – внимательно выслушав Гула, проронил Мартынов.

– Еще… Еще помню, что плохо мне было, – Рома отвернулся от окна, сжал пятерней руль «девятки» и с силой, словно проверяя люфт, несколько раз крутанул. – Велик был не мой, а того пацана. На сосну я один раз забраться хотел. На город сверху посмотреть. Помню, побили меня за это хорошо. Вот только не припомню, кто.

– А собака во дворе была? – допытывался Мартынов, поймав себя на том, что помнит двор в Ордынском уже как свой, но, сколько ни пытал свою память, никак не мог вспомнить, есть ли там сосна, перебирая руками по которой можно оказаться на небе. – Или еще что-нибудь примечательное?

– Собака… Была собака, – неожиданно ответил Гул. – На цепи. Я так думаю. Потому что в то время во всех дворах собаки были.

Они распрощались у самого подъезда Гулько. Последний отправился к себе, а Андрей Петрович, наскоро перекусив в первой попавшейся забегаловке, отправился на Главпочтамт. Связавшись с Флеммером, который неожиданно оказался гораздо приветливее, чем в прошлый раз, Мартынов сообщил о ходе расследования. Сжав сообщение о своем путешествии до минимума, превратив его в устный рапорт военнослужащего, где все понятно и одновременно ничего толком разобрать невозможно, он почувствовал, как екнуло сердце.

– Мистер Мартенсон, я перевел на ваш счет на Кайманах еще пятьдесят тысяч.

– Это приятная новость, – отреагировал Мартынов. – Однако у меня такое чувство, что вы переживаете за то, что я вышибу из французов десять миллионов и скроюсь. Впрочем, если у вас вторично возникнет желание увеличить мой счет, не скрою, положительных эмоций у меня прибавится.

– Это вы не переживайте, мистер Мартенсон, – усмехнулся Флеммер так, что Андрей даже сквозь мембрану телефона и километры чистой воды увидел два фарфоровых зуба в верхней челюсти вице-президента. – Прибавка к гонорару – это дань уважения вам за то, что вы находитесь в России. Стал бы я увеличивать ваш счет на пятьдесят тысяч, предполагая, что вы позволите себе забрать наши десять миллионов? Вы устали, Мартенсон. Мистер Вайс с несколькими русскими сидит и сгорает от нетерпения оказаться в России. Сходите в вашу иезуитскую баню, выпейте, отдохните. Я хочу, чтобы голова у вас работала так же, как она всегда работает в Вегасе. Кстати, пока вы в России, вы еще никого не убили?

– За сегодня или вообще? – Оторвавшись от трубки, он выглянул за дверь стеклянной кабины.

Когда вернул пластиковую крышку динамика к уху, там продолжался довольный хохоток.

– Значит, все в порядке, – заключил Флеммер. – Тут мистер Вайс спрашивает, не нужна ли вам помощь?

– Скажите мистеру Вайсу, что, если он не выдержит и рванет на рейс «Вегас – Москва», пусть в задницу вставит какую-нибудь заглушку, а рот залепит скотчем. Россия – страна углов и подворотен.

Повесив трубку, Мартынов выбрался из кабины, вышел на улицу и закурил.

Запрыгнув за руль настолько ловко, насколько позволяли восемьдесят пять килограммов веса и сто восемьдесят сантиметров роста, Мартынов опять почувствовал, как екнуло сердце. Он проник в карман пиджака рукой и осторожно, держа за краешек, вытянул листок, вырванный из блокнота. А как в Ордынском насчет роуминга МТС?..

– Да?

– Здравствуйте, девушка. У вас еще остался апельсиновый сок?

– Апельсиновый закончился… Есть виноградный, Андрей…

– Я буду через два часа. Нет, обманул, – подумав о чем-то, сам себя перебил Мартынов. – Через три.

– Ты не обманываешь?..

– Обманываю. Но не сейчас. И не тебя. Через три часа.

Он бросил телефон на сиденье рядом и закрыл лицо руками. В висках застучала кровь, и он почувствовал, как нарастает боль в затылке. Дотянувшись до ящика для вещей, он раскопал среди разной мелочи небольшой пузырек с надписью «Эгилок», вытряхнул на ладонь маленькую таблетку и закинул в рот.

Если бы гипертензия оказалась на том берегу океана рядом с этими уродами, было бы гораздо лучше. Пара глотков минералки, еще пара глотков… Через десять минут так оно и будет.

Двадцать минут назад, проезжая по городу, Андрей Петрович заметил серое четырехэтажное здание и среди мелких закорючек с двуглавым орлом наверху разобрал буквы «Г… У… В… Д…». Понятно, что не райотдел. Слишком много «волг» под знаком «кирпич» и табличкой «Кроме машин ГУВД». В этот момент ему пришла в голову сумасшедшая мысль, реализации которой он до сих пор не мог найти объяснение. Однако выбросить ее из головы уже было невозможно. Отъехав от почтамта, он тут же направил свою машину к тому зданию.

Быстро проанализировав ситуацию, он понял, что, если встанет на общих основаниях в строй машин на стоянке для тех, кто не носит погоны, он ничего не увидит. Усмехнувшись, Мартынов покусал губу и уверенно поставил «девятку» прямо под знак, запрещающий въезд на стоянку, кроме машин ГУВД. Как раз тот случай, когда наглость вознаграждается. За пятнадцать минут дежурный по Управлению выходил на крыльцо трижды, трижды останавливал взгляд на изумрудных «Жигулях», но, сделав, по всей видимости, вывод о том, что так обнаглеть может лишь свой, уходил обратно. А Мартынов сидел и ждал.

Вот вышел подполковник и на ходу вынул из кармана ключи от «Опеля». Маленькая молния в кружке отчетливо блеснула на брелоке. Этому триста долларов вряд ли понадобятся.

Сержант в пилотке… Мартынов тяжело вздохнул и проводил его лоснящиеся на задней части брюки до самого поворота. Этот за триста «зеленых» воробья бы в поле загонял, но толку от него, как от комсомольца на шухере.

Выбирая из десятков людей в форме подходящего человека, Андрей Петрович, как профессиональный фейсмейкер, у входа в кафе отсеивал ненужных лиц и встречал новых.

Вот он. Старший лейтенант с папкой, в отутюженных новых форменных брюках и рубашке. Достаточно молод для того, чтобы совершить необдуманный поступок и достаточно симпатичный для того, чтобы нравиться девчонкам. Кольца на пальце нет, зато есть черные ботинки, купленные в салоне мужской одежды. В Штатах они стоят около пятидесяти долларов, здесь наверняка около сотни.

– Молодой человек!

Старлей остановился как конь, увидевший змею. Расчет Мартынова оказался верен. Человек только что вышел из учреждения, где царит субординация и дисциплина. Такой оклик должен парня мгновенно расслабить и настроить на другую волну.

– Молодой человек, я могу отнять у вас две минуты?

Парень бросил взгляд на знак и медленно двинулся в сторону Мартынова.

– Нет-нет, на знак не обращайте внимания. Я не «кроме». Я журналист из Питера.

В руке милиционера образовалась тонкая пластиковая визитка с надписью «Северная звезда».

– Вам куда? Домой? Давайте я вас подвезу.

Через пять минут непрерывно льющейся из Мартынова речи они уже проехали половину расстояния от того пункта, который старлей определил как «дом».

– Так что же вы хотите для своего независимого расследования? – поинтересовался парень, когда они встали на кольце площади Калинина. – Я что-то не совсем понимаю.

– Я вам сейчас объясню, – Мартынов заглушил двигатель и, разыскивая что-то в портмоне, распахнул его наполовину. Среди явившихся свету стодолларовых купюр, общим количеством толщиной в сантиметр, он разыскал бумажку и поднес ее к глазам. – Ага, это. Понимаете, Гера, в семьдесят восьмом году трое преступников в рабочем поселке Ордынское напали на женщину, «разгрузи…»… отобрали золото и, как это ни печально, убили. Нам достоверно известно, что двоих из троих нападавших уже нет в живых, но так же достоверно известно, что милицией был установлен третий. Все, что нас интересует, это личность этого подонка. Я работаю в отделе криминальных новостей, поэтому в некоторой степени знаком, как бы правильно выразиться… С системой расследования преступлений и порядком отправления правосудия. Я понимаю, что дело было отдано для расследования в прокуратуру, но наша редакция не скупится на представительские расходы…

Отщипнув от пресса две купюры, Андрей Петрович положил их сначала на панель, потом, бросив взгляд в лобовое стекло, убрал и положил деньги на сиденье старшего лейтенанта. Молодой парень даже не обратил внимания на этот изысканный психологический прием. Деньги он принял… На сиденье молодого милиционера появились еще две купюры.

– Я также понимаю, что при решении вопроса с человеком из прокуратуры могут возникнуть вполне обоснованные проблемы. К примеру, архив… Там работают женщины, которые утром завтракают, а ночью никак не могут расшевелить мужей, которым давно надоели.

На сиденье, под ногу парня, залезли еще две сотенных. Было на самом деле жарко. Парень снял пилотку и вытер платком лоб.

– Фамилия этого третьего, вот все, что интересует нашу редакцию. Мне, наверное, даже не стоит говорить о том, что источник информации остается для всех при этом не более как «достоверный». Было бы по-другому, нас, журналистов, уже давно бы перебили, как кур.

– Андрей Петрович, сейчас столько программ, занимающихся частными расследованиями… Расследуете, а потом наши коллеги начинают очень быстро вычислять тех, кто, помимо журналистов, этим расследованием занимался. Потом вам – премия «Журналист года», а мне – увольнение по дискредитирующим основаниям.

– Гера, никаких программ. Я же сказал – «частное расследование». Не телешоу «Частное расследование с Федей Федоровым», а – частное расследование. Есть небольшая разница. Это будет материал, на общем фоне которого интересующий меня персонаж будет лишь мазком в общей истории. Да и кому придет в голову болтать о том, что это именно вы помогли мне? Я, например, не собираюсь. Нужна фамилия человека и установочные данные на него. Вот, в принципе, и все. Я думаю, такая информация, на поиск и сбор которой уйдет не больше трех дней, шестисот долларов стоит. Ну, если не стоит, я готов их забрать. – И он забрал. – Однако если она стоит дороже…

И теперь, уже на колени старшему лейтенанту, легли восемьсот долларов.

– А это – номер моего мобильного телефона, – Андрей положил листок бумаги. – Я в погоне за материалом вообще никогда не сплю, так что, если позвонишь в три часа ночи, расстраиваться не буду.

Медленно свернув банкноты вместе с листком, старлей поместил их в карман рубашки.

– Хорошо, я сделаю все, что могу.

– Гера, не нужно делать все. Нужно узнать фамилию третьего преступника.

– Давайте дату преступления и фамилию потерпевшей…

Парень уже почти вышел из машины, когда его остановил вопрос:

– Гера, а ведь если в ГУВД узнают, что ты сделал, тебе попадет, правда?

Тот побледнел и снова опустился на сиденье.

– Нет, в смысле, Гера, если ты кому-нибудь скажешь, правда?

– Это же статья, – покривился старший лейтенант. – Вы что, издеваетесь?

– Нет, Гера, я-то – могила, – заверил, положив ладонь на грудь, Андрей Петрович. – Имеется в виду, что вот если ты об этом кому-нибудь скажешь…

Тот все понял, успокоился и вышел из машины.

– Телефон не потеряй! – крикнул ему вдогонку смеющийся Мартынов и включил зажигание.

Самые низкие цены не у дилера, а у сторожа. Ничего в этой России не изменилось.

Стрелки всех часов в мире провернулись ровно на час. Час из тех трех, по истечении которых нужно было убедиться в том, что во дворе потемневшего от старости оранжевого дома продолжает расти сосна, по которой можно было бы забраться на небо. Та самая, память о которой вынес из детства и пронес через всю свою жизнь Роман Сергеевич Гулько. Второй из двух Романов.

…Они не расставались всю ночь. Андрей ласкал это упругое тело, полное страсти и любви, обнимал и сжимал, разжигая в себе все новый и новый приступ навалившегося наслаждения… Он не помнил, чтобы ему в его треклятой жизни хоть раз было так хорошо. Он и не мог помнить, потому что в этой жизни он не испытывал даже тысячной доли того, что имел сейчас. Эта женщина перечеркнула все, что было до нее. Драки, смерть, аварии, деньги, большие деньги, риск и работа были теперь не важны. Как не важен был приближающийся новый день, несущий в себе все перечисленное.

– Как бы заглянуть внутрь тебя? – едва слышно прошептала она с такой сосредоточенностью, словно она на самом деле собиралась это сделать.

– Зачем? – так же тихо спросил он.

Она вздрогнула и напряглась.

– Ты не спишь?

– Я спал. Секунду назад.

– Так не бывает, – она снова протянула к нему руку и провела по закрытым векам. – Любого мужчину сейчас даже пушка не разбудит.

Не открывая глаз, он улыбнулся уголками рта.

– Бывает. Я очень чувствителен к человеческой речи. В лагерях, если хочешь проснуться, нужно ловить слова даже во сне.

– Ты сидел? – лишь спросила она.

– Да. Два раза. Под Свердловском и Хатангой. Колонии строгого режима, если тебе, конечно, это интересно. Обычно сразу после этого у меня выясняют, за какие такие неправильные поступки мне в суде не подобрали места получше.

Маша сверкнула глазами, из чего становилось понятно, что женщина поняла обстоятельства, кто и при каких обстоятельствах видел эти тату, и ее оскорбил факт того, что она поставлена в очередь последней. Одна из многих…

– Не обижайся, Маша, – расшифровал он эту мгновенную реакцию. – Я прожил сорок три года, и было бы глупо предположить, что я не спал с женщинами. Вчера по телефону я сказал тебе, что обманываю. Кстати, я обманываю всех. Но пообещал никогда не поступать нечестно с тобой. Разве это не честно?

Действительно, было бы странно, если бы судьба все сорок три года мотала его по России с американским паспортом в кармане и не свела ни с одной бабой. Но все равно обидно…

– Несмотря на сегодняшнюю ночь, могу тебя заверить, что в обоих моих сроках сексуальные мотивы не звучат. В восемьдесят третьем меня «приняли» за то, что я сломал шею одному негодяю.

Машу слегка передернуло. Когда Андрей слушал приговор, ей исполнилось двенадцать лет. Впрочем, передернуло-то не от этого…

– А в девяностом меня отправили в Хатангу. Чудное место. За семь лет в тридцать с небольшим мастер спорта по боксу потерял половину здоровья и треть веса.

– А за что отправили-то? – решив привыкать ко всему новому, справилась Маша.

– Как за что? – растерялся Андрей. – За убийство, конечно.

– Слушай, Мартынов, – Маша уселась поудобнее и тряхнула волосами – по комнате разлился солнечный свет. – А чем ты занимаешься в свободное от убийств время? Ну, хобби, например? Хотя нет. Хобби мы выяснили. Чем на бензин к «девятке» зарабатываешь?

Вспомнив о чем-то, Мартынов развернулся, подтянулся на руках к подоконнику и прижал лоб к холодному стеклу.

– На месте? – бросила она, улыбаясь.

– Что? – не понял он, с крайне озадаченным видом возвращаясь на нагретое место.

– Машина на месте?

– Машина? Чья машина? А… Моя? Отсюда не видно, я ее за углом бросил.

Похлопав от недоумения ресницами, Маша попыталась вспомнить движение его зрачков, когда он осматривал двор, и понять, когда они остановились и что могло его заинтересовать в этом месте. Ничего примечательного, кроме огромной сосны, она вспомнить не могла.

Додумать она не успела. Быстрое и мягкое движение перевернуло для нее комнату вверх ногами, и она увидела над собой прическу, которую десять минут назад трепала собственными руками. Как эти мощные руки могут быть такими нежными? Она даже ничего не почувствовала…

– Не боишься меня, уголовника? – он оскалил два ряда белых ровных зубов.

– Душить будешь? – обреченно спросила она.

– После, – пообещал он…

Застегивая на запястье «Картье», он исподлобья наблюдал за Машей. Ее сигарета уже истлела почти до фильтра, но она почему-то не хотела разворачиваться к пепельнице. Пепельница стояла в пяти сантиметрах от Мартынова.

– Куда ты сейчас? – тихо произнесла она.

– В Новосибирск.

– А в России сколько еще пробудешь?..

– Около трех недель. Возможно, чуть меньше. Но не больше, это точно.

– Я тебя накормлю, – она встала, и за спиной Мартынова чмокнула дверца холодильника. – Только не жди ни тостов, ни ветчины, ни апельсинового сока. Яйца и колбаса.

Он молчал, стоял и сквозь двойной стеклопакет рассматривал уходящую в небо сосну. Потянулся было к пачке, но сигарета не полезла в зубы. Смял ее и выбросил в форточку. А почему он вчера, в одиннадцать часов вечера не подумал о том, что будет происходить сегодня, в десять часов утра? Если бы подумал, может быть, и не молчали они так сейчас, каждый о своем.

А она не знала, куда себя девать.

– Ты… – начала она и осеклась сразу же, едва он, прекратив движения, поднял на нее свой взгляд. Понимая, что впервые в жизни готова устроить бабский скандал, Маша едва заметно вздохнула и успокоилась. Она видела этот взгляд, смотреть в который уже была готова целую вечность, и смирялась с тем, что прошедшая ночь – последняя. Последняя и лучшая, что она пережила за свои тридцать два года. Пусть больше не будет ничего, но этому человеку она будет благодарна до конца жизни. – Это американская привычка – держать вилку в левой руке даже тогда, когда нет ножа? Может, тебе дать его?

– Не нужно. – Выслушав то, из-за чего прервал завтрак, он снова стал жевать. – Я всегда держу вилку в левой руке. Как себя помню, так и держу.

Андрей цеплял последний кусок колбасы на непослушную вилку, когда вдруг услышал:

– Возьми меня с собой.

Кусок упал, соскользнул с края тарелки и шлепнулся на пол. Белая сибирская кошка с поднятым трубой хвостом рысью приблизилась к месту падения и уже через секунду поволокла добычу в комнату.

– Куда?

– Ну, не в Америку же, – Маша положила вилку поверх своей, нетронутой половины завтрака и посмотрела на Андрея бездонными глазами. – В Новосибирск.

В голове Мартынова зашевелились бесы. Вылезли и, похохатывая, удобно разместились на обтянутых льном плечах.

– А мы разве не решили это еще в постели? – На лице американца царило наиглупейшее выражение лица.

Скомканная салфетка попала как раз посередине этого портрета.

Глава 11

Они въехали в город пятнадцать минут первого – Мартынов автоматически бросил взгляд на наручные часы, и до первой неприятности им оставалось чуть больше получаса.

А Метлицкий, не спавший всю ночь, уже знавший о том, что Мартынов зашел в ресторан не случайно, а был приведен в него силой людьми Гула, знавший предмет разговора этих двоих, к одиннадцати часам знал фамилию милиционеров, стоявших на посту у поселка Павловск. К обеду оба – старшина с напарником – входили в здание ГУВД. Через полчаса, обливаясь холодным потом, вышли. Если майор УБОП поверил в бред о том, что американец уехал в город один, это будет настоящей удачей. Однако верить в это, поняв, что из себя представляет этот городской сыщик, не было никаких оснований.

– Он ездил в Павловск, – бормотал Метлицкий, растирая подбородок и наблюдая через оконное стекло, как двое павловских «гаишников» усаживаются в видавшую виды «шестерку». – И набил морду двоим из команды Гулько. Старшина куплен, нет никаких сомнений. И он же сдал Мартынова на КПП гульковским браткам. Те привезли его в ресторан для разборок… Мне позвонил из ресторана информатор, поведал о «стрелке», там я со всеми и встретился.

Тут он остановился и задумался. Получается, Мартынов был прощен. Получается, что он своими глазами видел, как убивали азербайджанцев.