Как птички-свиристели

Бет уже оставила сообщения на пяти автоответчиках и набирала шестой номер, когда к ней спустился Финн в клетчатой пижаме в обнимку с мишкой.

— Я проснулся. Там воет. И страшно.

— Ой, малыш, это же всего-навсего ветер.

Бет обняла ребенка, и он принялся сосать палец, устроившись у нее на коленях. Сквозь копну его густых волос она видела строчку на экране:

«…белые воротнички непринужденно общаются с милыми хохотушками и стильными эмансипе в кофейне на углу Двенадцатой и Сезар…»

— Полежи со мной, — попросил Финн и, помолчав немного, протянул вопросительно: — А?

Не успела она подняться вместе с сыном до середины лестницы, ведущей на второй этаж, как раздался звонок. На одно безумное мгновение Бет даже поверила — кровельщик! — и бегом бросилась к телефону, но затем услышала записанный на пленку мужской голос, с устрашающей бодростью возвестивший:

— На вашем ветровом стекле грязь и дождевые капли? «Магнолия-Автостекло»! Звоните по телефону…

— Да пош-ш-шел ты, — пробормотала Бет и бросила трубку.

Финн смотрел на нее со ступенек. Глаза у него сделались огромные, словно у лемура.

— Это папа звонил?

— Ну разумеется, — громко сказал Дэвид Скотт-Райс, улыбаясь по-новому, во весь рот, — эти американцы просто не умеют жить.

Одинокий посетитель-японец, съежившийся в кабинке напротив двух англичан, быстро глянул на них, но, встретившись глазами с Томасом Дженвеем, уткнулся в свою порцию лосося с видом глубочайшей заинтересованности.

— Смешно, я всегда считал, что в искусстве жить американцы достигают выдающихся результатов — как в синхронном плавании.

— Я имел в виду писателей, — обиженно возразил Скотт-Райс.

Они сидели за поздним ужином — поздним, во всяком случае, по меркам Сиэтла, в ресторане «Пестрый стол» отеля «Алексис», где Скотт-Райс мог позволить себе заказывать в долг, а своему нью-йоркскому издателю — все оплачивать.

— Они же настоящие изгнанники в собственной стране, половина уж точно. Сэлинджер, Пинчон[5], Рот…[6] Да с кем Роту поговорить там у себя, в Коннектикуте? Живет отшельником. Или этот, как его, Гасс. Нет, не Гасс, другой. Гэддис[7]. Лачуга эта в каких-то закоулках на Лонг-Айленде…

Сиэтл был десятым и последним из городов, которые посетил во время своего писательского турне Скотт-Райс. Он напускал на себя браваду с налетом легкого безумия — вот результат чересчур длительного пребывания в воздухе и созерцания Америки с высоты 39 000 футов. Пока английские писатели добирались до Сиэтла, у них в головах уже успевал сложиться вполне законченный образ Соединенных Штатов, и эти изнуренные путешественники со сбившимися биоритмами подолгу объясняли Тому, как все обстоит на самом деле в стране, ставшей ему вторым домом.

— Боюсь, Гэддису сейчас немного не до того. Он умер год назад. Однако при жизни слыл весьма компанейским малым.

— Умер? Я даже не знал. Разумеется, тебе все это видится в другом свете, сам-то ты всегда был изгнанником. Сейчас оторванность от мира признается такой стильной. Люди прямо рвутся стать изгнанниками.

— Я — изгнанник? Нет, я не…

— Брось отнекиваться. А как же твоя Чехословакия?

— Венгрия. Мне было всего два годика — возраст, когда дети целиком поглощены сами собой. Знаешь, я ведь совершенно не помню Венгрию, видимо, меня целиком занимали маленькие детские радости и горести. А разве можно чувствовать себя изгнанным из страны, которую даже толком не видел? Ну а здесь все приезжие, значит, чужаком быть просто невозможно. Хотя вот мама — точно изгнанница, самая настоящая. Можешь сходить к ней в гости, у нее теперь квартира в Ромфорде, но не думаю, что ты сочтешь мою мать такой уж стильной.

Скотт-Райс извлек из раковинки крупную олимпийскую[8] устрицу и принялся вертеть ее на вилке, то поднося к огоньку свечи, горевшей у них на столе, то отдаляя.

— Вот ведь козявки, а? — Он удивленно поглядел на Тома; глаза Скотт-Райса казались огромными за толстыми стеклами очков в металлической оправе. — А знаешь что? Я тебя слышал по Национальному радио, когда был проездом в Миннеаполисе. «Все учтено», правильно, да? В общем, ты говорил о фуд-кортах, забегаловках в торговых центрах. — Тут тон его приобрел комическую суровость. — И ты хвалил их!

— Да. Финн от фуд-кортов просто в восторге.

— А я никогда не слыхал про них. Они меня заинтриговали, и я упросил своего сопровождающего сводить меня в один такой на ленч. — Скотт-Райс наколол на вилку еще одну устрицу. — Сущий кошмар.

— Да, конечно, всякие попадаются.

— Погоди, дай разобраться. По радио ты говорил… — Скотт-Райс изобразил мучительный процесс припоминания: запрокинул голову, поджал губы, прищурил глаза, потом поднял палец и погрозил Тому. — Ты сказал, что эти забегаловки — мультикультурное то, демократическое се, свободолюбивое пятое, творческое десятое. И процитировал, точно тебе говорю, Томаса Джефферсона.

— Я иронизировал.

— А, это ты с целью всех подразнить, верно? Этакая противоестественная страсть к американскому. Фуд-корты! Ну конечно-конечно, ты прибегнул к уловке — как бы специально решил подействовать людям на нервы. — Скотт-Райс рассеянно похлопал себя по пиджаку, затем полез в карман брюк. — Просто у тебя такая фирменная штучка, да? Ты не думаешь всерьез…

— Он тебе не напомнил пикник, как в детстве? Или ты в основном дома играл?

— А? Кто он?

— Ну, твой ленч в фуд-корте.

— Мы там не остались, — надменно произнес Скотт-Райс, — мы нашли восхитительный итальянский ресторанчик. С отличным вином.

Он выудил из кармана пачку сигарет, вытряхнул оттуда одну и дважды постучал ее кончиком по скатерти. «Кэмел» без фильтра, измятая посередине.

Это тоже было новым в Скотт-Райсе. В Лондоне, городе курящих, Том никогда не видел его с сигаретой, тогда как сам он не мог ни работать, ни даже разговаривать без надежных и успокаивающих «Бенсон-энд-Хеджес» под рукой. Том бросил курить «ради Финна», по выражению Бет, но все эти годы не мог избавиться от тяги к табаку. Работая в одиночестве, он до сих пор жевал никотиновые пластинки. Том лелеял тайную мечту: если вдруг объявят четырехминутное предупреждение, он выпросит у какого-нибудь прохожего сигарету и, пока не упадет бомба, успеет насладиться несколькими чудными затяжками.

Пластмассовая зажигалка выплюнула язычок пламени, и Скотт-Райс осторожно задымил. Он курил подобно новичку, торопливо затягиваясь. Том подумал: все это, наверное, делается только, чтобы эпатировать американцев: живешь в Риме — живи как грек.

Из-за пелены притягательного сигаретного дыма, теперь столь чуждого Тому и одновременно близкого, как голос умершего друга, сохранившийся на кассете, Скотт-Райс сообщил:

— Мой дядя, было дело, встретил Гая Берджесса[9], когда приезжал в Москву. Бедный гомо…

— Сэр, простите, в нашем ресторане не курят.

Обслуживавший их официант, совсем еще мальчик, недоросший, казалось, до своей форменной одежды: черной шелковой рубашки и фартука немного мясницкого вида, возник рядом со столиком и доверительно наклонился к уху Скотт-Райса.

— А?

— Я вас прекрасно понимаю, сэр. Ведь я и сам курю.

— Да ну? — Вовсю сияя ярко-синими глазами, Скотт-Райс взглянул на официанта, поднес сигарету к губам и задумчиво пососал ее.

Официант слегка повысил голос:

— Дело в том, сэр, что здесь не место для курения. У нас курить запрещено.

— Ясно. — Скотт-Райс криво улыбнулся, обнажив крупные сероватые зубы. Он внимательно обследовал поверхность стола, потом легонько ткнул сигаретой в свою последнюю устрицу, и на долю секунды та будто ожила. Как только ее коснулся тлеющий кончик, она дернулась и изогнулась, словно от боли.

— Это можно унести, сэр?

Смятая сигарета быстро темнела, впитывая устричный сок.

— А почему бы и нет? Благодарю.

Японский любитель лосося теперь откинулся на стуле, наблюдая англичан как некое развлекательное представление, полагающееся после ужина, а официант с каменным лицом размашисто прошагал на кухню, унося останки растерзанных устриц. Подол его фартука громко шуршал, задевая брюки.

— Ну разве не чудно они разговаривают? — сказал Скотт-Райс. — Иногда общение с американцами напоминает попытку завязать беседу в парке с автоматом, который определяет вес.

Уже в который раз Том испытал облегчение оттого, что на ужин не смогла пойти Бет. К Скотт-Райсу требовалось привыкнуть. Дэвида нужно было распробовать, как портер или йоркширский пудинг, и Том сомневался, поймет ли Бет, в чем тут, собственно, прелесть. И все же он питал слабость к Скотт-Райсу. Том не смог до конца осилить ни одну из книг Дэвида, но любил скотт-райсовские едкие рецензии и его отдел светской хроники в литературном приложении «Таймс», после упразднения которого редактора обвинили в клевете. Еще в конце восьмидесятых Том с удовольствием смотрел телепередачу «Книжное дело», где Скотт-Райс с добродушной миной громил поэтов, издателей, литературных агентов, романистов, газетных критиков, университетские умы и необыкновенно талантливо стравливал людей, например, Джорджа Стайнера с Гором Видалом[10]. Настроенный в те дни весьма воинственно и не желающий под кого бы то ни было подстраиваться, Скотт-Райс был буквально вездесущ и повсюду становился объектом нападок и насмешек. Но одновременно он внушал страх, причем в большей степени, нежели люди соглашались признать. Когда в «Обсервере» появлялась его разгромная статья о какой-нибудь книге, все, как правило, принимали ее к сведению, да так, что потом следовала целая серия похожих рецензий, хотя и не столь жестких.

Впрочем, это было давно, и со времени переезда Тома в США имя Скотт-Райса редко попадалось на глаза. Разве только привлекала внимание вышедшая из-под пера Дэвида непривычно снисходительная рецензия в «Нью-Йоркере», его собственная рубрика в «Лондонском книжном обозрении» да несколько прохладных отзывов, все в британской прессе, о двух написанных им романах (Том купил первый из них), вышедших один за другим в начале девяностых. Итак, очевидно, американцы совсем не знали Скотт-Райса, поэтому Том шел на публичное чтение Дэвида в издательство «Эллиот Бэй», ожидая, что пустых мест там будет больше, чем зрителей. Однако Скотт-Райс собрал полный зал. Как выяснилось, накануне он успел побывать на радиостанции «Фрэш Эйр» и в программе Чарли Роуза[11]. Пришло несколько будущих магистров искусств, студентов Тома — Мэри Эллен Гертлин, Тодд Ливитт, Хильди Блом. Слегка озадаченный Том помахал им через зал.

Перед самым выступлением Скотт-Райса Том купил экземпляр «Хрустального дворца». Сидя в последнем ряду, изучил суперобложку. Скотт-Райс изменил имя — на книге автором значился «Дэйв Райс», а в краткой биографии, помещавшейся сзади, утверждалось, что он родился в 1956 году и «вырос на юге Лондона». Ничего об Оксфорде и Бейллиол-Колледже[12]. Ни слова о продолжительной и скандальной литературной карьере. И ни единого упоминания о двух романах, опубликованных в Англии. А вдруг все время после своего южно-лондонского детства до нынешнего появления перед публикой писатель провел за решеткой? Скотт-Райс был новинкой в Америке, и Тома осенило: в минувшее воскресенье в литературном приложении «Нью-Йорк таймс» ему попалась на глаза рецензия именно на «Хрустальный дворец». Однако до этой минуты Тому и в голову не приходило, что буквально в последний момент он получил приглашение сюда от «вспыхнувшей на небосклоне британской литературы новой звезды», открытой журналистами.

Когда «Дэйз Райс» легко взбежал на возвышение, обнаружилось: своими размерами он вдвое превосходит прежнего Скотт-Райса. Светло-вишневая рубашка была расстегнута до середины, и сам ее обладатель напоминал тюленя, привыкшего объедаться рыбой.

Повернувшись к сцене ухом, слышавшим лучше, Том внимал Скотт-Райсу, который с невообразимым акцентом, полуиндийским, полукокни, читал отрывки из своей книги. Прежде чем начать, он зажег противозаконную сигарету и положил ее рядом с собой на блюдце, там она и догорела, нетронутая, превратившись в скрюченного обугленного червячка. Разглагольствуя утробным голосом от имени своего персонажа, некоего Кэза, Скотт-Райс выдал серию вольных импровизаций о новых лейбористах, «Спайс Герлз», культе принцессы Дианы, мотороллерах, сыре бри, эпидемии ящура, лотерее, певице Мадонне, деятельности Лондонской фондовой биржи и упадке футбольного клуба «Арсенал». По сюжету этому самому Кэзу было слегка за двадцать, работал он в сомнительной брокерской фирме, привлекая новых клиентов и продавая ненадежные акции доверчивым пенсионерам. Телефон (во время чтения Скотт-Райс прижимал плечом к уху воображаемую трубку) являлся, как выразились бы студенты Тома, композиционно образующим элементом произведения в том смысле, что роман в основном состоял из телефонных переговоров Кэза с потенциальными клиентами. До и после разговоров, а часто и во время Кэз баловался экстази и потягивал прозрачный, словно горный хрусталь, чистый спирт. Отсюда и название книги.

Скотт-Райс, он же Дэйв Райс, он же Кэз, произвел фурор. Том хохотал вместе с залом, хотя в напечатанном виде книга казалась ему несколько занудной, а сюжет — в лучшем случае слабоватым. Время от времени Том поглядывал на Хильди Блом, студентку, приехавшую из в Спокана[13] и едва ли слышавшую о Питере Мэндельсоне[14] и скандале по поводу дома в Ноттинг-Хилле. И тем не менее, когда Кэз принялся наскакивать на «Мэнди» и его домашнюю собаку, Хильди прямо задохнулась от смеха, а Том понял, что еще ни разу за два месяца занятий не видел студентку Блом смеющейся. А ведь у нее приятный смех. Попробовать бы ее рассмешить.

Но что самое поразительное, в тот вечер Скотт-Райсу неожиданно сошли с рук штучки, которые американцы обычно не спускают никому. Если бы, например, нью-йоркский писатель средних лет, белый, читал им свою вещь, при этом утрированно подражая акценту черного парня из бедного квартала, люди бы возмущенно задвигали стульями и покинули зал. А вот «Дэйв Райс» сумел покорить публику, она была у него в кармане. Все затаив дыхание слушали, как обрюзгший британец со своей фирменной сигаретой читает наспех состряпанную историйку о крутом уличном мальчишке из Баттерси Райз. По возрасту Скотт-Райс (Дэвид ведь точно родился в 50-м, а не в 56-м) вполне годился половине слушателей в отцы, но непостижимым образом писатель умудрился стать для них кем-то вроде несносного и все же любимого ребенка.

В конце вечера Скотт-Райс отвечал на многочисленные вопросы, не выходя из роли. Слушатели называли его Дэйвом, и говорил он именно так, как подобало «Дэйву»: чуть гнусавой, слегка небрежной скороговорочкой. Жаждущие автографов выстроились в извилистый хвост, протянувшийся через всю комнату и напоминавший замысловатую фигуру папуасского танца. И только в отеле, где в баре его поджидал Том, Скотт-Райс опять заговорил неторопливо, с привычным оксфордским акцентом, к которому примешивался легчайший оттенок говорка лондонских окраин. Последнее было неизлечимо.

Поздравив Скотт-Райса с успешным выступлением, Том спросил:

— А как книгу приняли в Англии?

— Там она еще не вышла, — ответил Скотт-Райс, — предпринят маркетинговый ход. Ждут, пока о книге заговорят в Штатах.

Он поспешил сменить тему, и этот факт, а также сам тон Дэвида, все вместе выглядело очень подозрительно, но Том не стал ни о чем допытываться.

Вскоре Скотт-Райс увлеченно принялся терзать бараньи ребрышки внушительным ножом с деревянной ручкой. Он наколол на вилку аккуратный ломтик розового мяса и взмахнул им в воздухе.

— А вот ты все темнишь, — сказал Дэвид. — Что у тебя там, а? Уже прячешь где-нибудь рукопись в пятьсот листов и только запятые утром ставишь, а вечером вычеркиваешь? Навел последний глянец? Или приближаешься к заключительной сцене? Соотечественники в нетерпении!

— Ох, не знаю, — ответил Том. — Много всякой всячины… Может, из нее когда-нибудь и сложится книга. Но все это никак… не оформится.

— Знаешь, после «Тоннелей» я было подумал — ты так и останешься автором одного романа. Он же просто нечто. Чертовски здорово написан. И я даже не видел, какое тебе теперь взять направление. Будто сама вещь завела тебя в тупик. Я еще сказал себе: «Вот уж точно дописался, что дальше некуда». А тут вдруг новый роман, на военную тему. Пальчики оближешь.

— Пока, боюсь, твоим пальчикам это не грозит.

— И замысел твой носит название…

В коробке, куда Том бросал заметки, выписки, черновики диалогов, газетные вырезки и остальное, что никак не могло оформиться, раньше была бутылка вина из айдахского винограда. Сбоку на коробке красовалась этикетка «Шардоне урожая 1994 года, Чертов Каньон».

— «Чертов каньон», — засмеялся Том.

— О, заглавие сильное. Крепкое, я бы сказал.

— Эх, боюсь, книга будет его недостойна. Терпеть не могу названия, которые неоправданно много обещают. Когда мне было четырнадцать, я взял в библиотеке «Говардс-Энд». Я-то думал, это книга о парне по имени Говард и что кончил он свою жизнь плохо[15]. А читать пришлось про какой-то несчастный дом, да еще находящийся в Хартфордшире помимо всего прочего. В общем, тоска. Но мне понравился «Грозовой перевал», насколько вообще могут нравиться произведения о чьих-то домах. Другие авторы успели расхватать действительно стоящие и в то же время непритязательные названия, вот в чем беда. А на самом деле мне очень бы хотелось написать, к примеру, «Ничей дневник» или, скажем, вещь о «Человеке без свойств». И наверное, лучшей моей книгой стала бы такая, в которой если хоть что-нибудь происходит, то это уже хорошо.

Кроме Тома и Дэвида Скотт-Райса, в ресторане никого уже не оставалось. Японец давно ушел, а их официант переходил от стола к столу, многозначительно обмахивая каждый салфеткой. Между взмахами паренек бросал сердитые взгляды на Скотт-Райса, и англичанин в результате все-таки решил попросить счет.

— Сколько здесь обычно дают на чай?

— Дважды налог с продаж.

— А я умножал на три. Пусть нашего жуткого молокососа совесть замучает.

— Не дождешься.

— Ну что, по последней?

Противно несло дымом, хотя Скотт-Райс и не доставал свой «Кэмел». Том уже решил тряхнуть стариной и выпросить у Дэвида сигарету — только так удалось бы перестать ломать голову над тем, кто же здесь заядлый курильщик и где он все время скрывается.

Жадно глотая арманьяк, Скотт-Райс спросил:

— Кажется, в этом твоем университете приезжим писателям дают подзаработать? Многих пригласили?

Разморенный алкоголем, Том соображал с трудом.

— Мы бедные. У нас на подобные предприятия обычно денег не хватает. Но тут недавно пролился золотой дождик, теперь пытаемся залучить Дона Делилло[16] на месяц.

— Дождик золотой, говоришь?

— Прямо настоящий ливень, — заплетающимся языком пробормотал Том, — четыре с половиной миллиона долларов. Есть один… делец, связанный с Интернетом. Он стал финансировать университетскую программу, ни с того ни с сего, с бухты-барахты. Основал фирму, которая занимается механизмами запуска веб-сайтов. Фирма находится в Менло-Парке, в штате Калифорния, но здесь, на озере Вашингтон, этот делец строит дом и обещает пожертвовать населению ровно столько денег, сколько вложит в свой особняк.

«Контакт с социальной средой» — вот его выражение. Утверждает, будто с юных лет влюблен в литературу. А еще он индийского происхождения.

— Краснокожий, что ли?

— Да не индейского, а индийского. И в Харроу[17] когда-то учился.

Скотт-Райс аккуратно застегнул пуговицу на рубашке.

— Тогда он должен благоволить английским авторам.

— Английским, японским, южноамериканским — каким угодно. Он хочет, чтобы Вашингтонский университет оставил «глобальный след» в области современной литературы. Таковы планы нашего благотворителя.

— Он, значит, в Харроу учился?

— А потом, кажется, поступил в Стэнфорд. Или в Миддлберийский колледж. Куда-то туда.

— Сколько вы пообещали Делилло?

— Тридцать пять тысяч для начала, но, возможно, придется выложить больше.

— Боже. — Таким голодным Скотт-Райс не выглядел даже в начале ужина.