Как птички-свиристели

Джонатан Рабан

«Как птички-свиристели»

Моей дочери Джулии Рабан

1

— Ноябрь, — проговорил лоцман.

Серые гребни волн вскипали на траурно-черном море. Рваные края дождевых туч почти задевали капитанский мостик. Единственным цветовым пятном был экран радара, на котором береговая линия светилась ярко-медной полоской.

— Движемся верным курсом, — объявил лоцман, — ноль-семь-пять.

— Ноль-семь-пять.

Невысокий коренастый капитан казался сгустком тени у штурвала.

Разговаривали тихо, как в церкви. Сюда, на высоту одиннадцати этажей над водой, из машинного отделения доносился лишь отдаленный гул. Хотя со стороны пролива Хуан-де-Фука дул западный шквалистый ветер, на капитанском мостике не слышались его порывы, потому что судно строилось с расчетом на ураганы и тайфуны, кроме того, простуженное сипение кондиционера заглушало любые звуки бушевавшей снаружи непогоды. «Тихоокеанский возница» водоизмещением в 51 тысячу тонн, направляющийся из Осаки через Гонконг в Сиэтл, был слишком велик для вод, в которых сейчас находился, и только легкая вибрация под ногами свидетельствовала о движении корабля.

— Впереди маяк Дандженесс, кэп, — сказал лоцман. — По правому борту. Два часа.

— Да, вас понял. — Капитан ответил с легким раздражением, так как много ходил по этому маршруту, а вот лоцман появился на судне совсем недавно. Он прибыл на корабль при отплытии из Порт-Анджелеса и стал вести себя чересчур самоуверенно и нахально, вызывая антипатию у капитана-новозеландца. Сейчас лоцман, молодой американец, возился у ближайшего к штурвалу радара, старательно настраивая сигнал.

— Можно перейти на ноль восемьдесят, кэп. Сразу в восьми милях от берега начинается длинная отмель. Приливная волна идет со скоростью три узла в час.

— Мы же увидимся с Дагом? С Дагом Нильсеном?

— Капитан Нильсен взял недельный отгул. По непредвиденным семейным обстоятельствам.

— Жаль.

Впереди за капитанским мостиком выстроились уходящие в темноту ряды контейнеров. Лужицы воды на крышках отражали свет с нижней палубы и блестели, как мокрый асфальт, не давая капитану разглядеть море внизу.

— Лучше снизить скорость до одиннадцати-двенадцати узлов, — посоветовал лоцман, хотя капитан еще раньше решил так поступить. — Никакой спешки нет. Все равно на ночь останавливаться в бухте Эллиот, у Харбор-Айленда нам не разрешат бросить якорь, до пяти — точно.

— Стюард уже приготовил вашу каюту. Дэвид, — капитан повернулся к колеблющейся тени третьего помощника, — раздобудьте-ка нам горячего кофе. Вам тоже кофе, мистер…

— Уоррен, — подсказал лоцман, — Уоррен Кресс. — Он называл свое имя второй раз за последние пятнадцать минут. — Есть без кофеина?

— Без кофеина закончился, — ответил третий помощник. — Могу сделать чаю, если хотите.

— Меня жена за последнее время приучила к кофе без кофеина, — объяснил Кресс. — Ладно, выпью воды.

Он отодвинулся от радара, медленно, словно по частям, распрямился и, встав во весь рост, оказался высоким, как баскетболист.

— Да, такие дела, сегодня хоронили, — раздалось над головой капитана.

— Не понял?

— Внучку Нильсена.

— Неужто маленькую? Даг о ней рассказывал в прошлом плавании. И она… умерла?

— Да, погибла. Пять лет всего. Пару дней назад исполнилось.

— Ох, боже мой. Что произошло? Попала в аварию?

— Кугуар.

«Машина, что ли, которая ее сбила? — подумал капитан. — Какого черта он так сказал?»

— Дикая кошка, — продолжал лоцман. — Кугуар загрыз.

— Что?

— Девочка находилась в детском саду, в Секвиме. Это одно из заведений, работающих по системе Монтессори[1], в новом районе, рядом с лесом. Эшли, внучка Дага, играла во дворе одна, отошла далеко от других детей, и кугуар уволок ее в кусты. А воспитательница в туалете была — вот уж не завидую ей, особенно сейчас. Дети говорят: ни криков не слышали, ничего. Просто пропала девочка. Сначала думали: заигралась и забрела куда-то, потом — что ее маньяк украл. И все кинулись искать неизвестного мужчину, а Эшли удалось только через полчаса обнаружить.

Мгновенная смерть — один укус в сонную артерию. И правая рука отгрызена начисто. Гавань номер пятнадцать, капитан, восемь-ноль-восемь.

Лоцман говорил ровно и бесстрастно, как диктор на радио, читающий с листа.

— Зверя нашли. В миле от того места ребята из Службы охотничьего хозяйства загнали пуму на дерево и пристрелили. Найти-то нашли, а вот у детского сада будут теперь крупные неприятности. Двор у них по правилам должен быть обнесен проволочным забором, но организация-подрядчик при строительстве схалтурила. А открылся сад после Дня труда[2], совсем недавно. Семья в суд подает.

По правому борту медленно проплывали низкие темные холмы, усеянные оранжевыми огнями. Секвим.

— Все потрясены. Больше тысячи человек пришли на похороны, так мне рассказывали.

— Проклятие. Бедный Даг, — сказал капитан.

— Да, беда его подкосила. Во время происшествия он был на борту корейского сухогруза, из Такомы шел. Сообщили Дагу перед самым отплытием. А лет-то ему много…

«Уж не больше, чем мне», — подумал капитан.

— …и Даг с тех пор как развелся, жил только ради внучки. Все свободное время торчал у сына, с ней возился. Мы еще над ним подсмеивались: Даг, мол, нянькой заделался.

— А я о разводе и не знал.

— Он никогда не обсуждал эти дела. Жена от Дага ушла года два-три назад и переехала в Санта-Барбару. Ил и в Санта-Фе. В общем, Санта-что-то-там. Сын капитана Нильсена — агент по недвижимости, у него офис на шоссе номер 101. И вот теперь, когда Эшли умерла…

Умерла? Сгорбившись над штурвалом и глядя в темноту, капитан представлял пуму, гибкого рыже-коричневого хищника, беззвучно крадущегося по прелым листьям, и ребенка, поглощенного игрой, тихонько что-то бормочущего. «Умерла» — разве это слово применимо к случившемуся с девочкой? Хотя капитан не знал Дага Нильсена близко, он физически ощущал его горе, чувствуя внутри жуткую пустоту, и ему не нравился небрежный тон юнца-лоцмана.

— Кофе готов, — подошел третий помощник.

Капитан взял с подноса кружку и поблагодарил, рассеянно и невнятно.

— Мы говорили про Дага Нильсена, — объяснил он.

— Капитана Дага?

— Нильсен потерял маленькую внучку. Сегодня ее хоронили.

— Однажды такое должно было случиться, — заметил лоцман. — Старые леса вырубили, среду обитания животных разрушили. Теперь принялись восстанавливать поросль, но там тоже зверью нечего есть. К концу лета, когда они оголодают, одно остается — отправляться в города и бродить по помойкам, ведь жить-то надо. Если пумы нападают на детей во дворе детсада, это уже тревожный симптом. — Несколько секунд он вглядывался под крышку радара. — Тревожный симптом, — повторил лоцман со вкусом, будто сам только что придумал эти слова.

— Вот оно значит что, — проговорил третий помощник, — выходит, пума ее…

— И ладно бы еще на полуострове, в самом Сиэтле то же самое творится. У них в Иссакуа — пумы, в Вудинвилле — медведи-помоечники. Сейчас прямо не местные новости смотришь, а «Планету животных» — конечно, ведь каждый может заснять на камеру дикую природу, не отходя от дома. Раньше енота увидеть было целым событием, а теперь рассказывают о скунсах, рысях и медведях, которым бы по-хорошему в горах охотиться, а они рыскают по свалкам и помойкам на окраине. Что там сигналят? Фарватер открыт, да, кэп?.. Прямо какой-то новый вид зверей появляется, и кормится он остатками пиццы, гамбургеров и картошки фри.

В темноте мелькнул бакен, желтый, как кошачий глаз. Наполовину сбавив скорость и уйдя в воду по самую ватерлинию, тяжело нагруженный «Тихоокеанский возница» медленно сделал правый поворот.

— Один-два-ноль.

— Один-два-ноль.

Судно, двигаясь в юго-восточном направлении, плавно входило в узкий Пьюджет-саунд, а третий помощник капитана наблюдал за пунктирными дугами, возникающими на экране радара. Он мог назвать их: Уилсон, Марроустоун, Буш, Дабл Блафф — отсюда начинались знакомые воды. Воды знакомые, но земля чужая. Никогда особенно не задумываясь об опасностях, сопровождающих моряков, третий помощник настороженно относился к возможным малоприятным неожиданностям на суше. При виде зеленых лугов ему немедленно представлялись быки, яростно роющие копытом землю. Отрадные мысли об отпуске у сестры, живущей в окрестностях Брисбейна, обернулись самыми мучительными предчувствиями, как только третьего помощника предупредили о пауках в туалете.

Рейс был нелегкий, судно преследовали неудачи: ужасная погода, опоздание, поэтому третий помощник с нетерпением ждал остановки в Сиэтле. И хотя он даже не думал удаляться от порта дальше, чем довезет его за десять долларов такси (и то если с ним поедет радист), известие о медведях, замеченных в окрестностях города, ему не понравилось. Дабы побороть страхи, третий помощник всегда убеждал себя в их абсурдности, но сейчас, в этом городе, никакое самовнушение не действовало.

— Взять хотя бы городских койотов… — опять начал лоцман.

«Лучше не брать», — подумал помощник.

— …они скрещиваются с домашними собаками. Да вы посмотрите на здешних псов: какие у них челюсти и как они держат хвосты. Просто удивительно, сколько среди них полукойотов. Помеси койотов с немецкими овчарками, лабрадорами, колли… Не очень-то хочется повстречать ночью такую псинку, точно вам говорю.

Медно-красный берег наползал на корабль. В полутора милях обозначился Буш Пойнт, хотя маяк терялся во мгле. Вглядываясь в темноту, третий помощник населил невидимый берег дикими злобными тварями и ощутил острую тоску по тихим улицам родного Сток-он-Трента, где жили его родители и куда он сам (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) вернется на Рождество. Отец с матерью всегда ждали необыкновенных историй, а ему редко удавалось по-настоящему их развлечь. Однако теперь третий помощник знал, о чем расскажет за праздничным пудингом, потягивая бренди-баттер[3].

В доме на Квин-Энн-Хилл неплотно закрытое окно ванной комнаты то и дело хлопало от ветра. Финн сидел в ванне, пытаясь прилепить к верхней губе и подбородку пушистые хлопья пены.

— Где папа?

— Ужинает с одним своим другом. Другом из Англии.

— Хо, хо, хо! — пробасил Финн голосом Санта-Клауса.

— Он вернется, а ты уже будешь спать, — сказала Бет из-за зеленого полотенца с динозавром. Она понюхала ткань, которая приятно пахла Финном и немного — водой из бассейна и мылом. Сейчас очередь Тома заниматься стиркой, об этом Бет ему напомнит записочкой на холодильнике.

— Знаешь что?

Движением, которое под силу не каждому йогу, Финн вытащил из воды правую ступню, поднес ее к самому лицу и стал внимательно изучать.

— Что, малыш?

Рассматривая нечто у себя между пальцами, он ответил:

— Я думал…

— О чем ты думал?

— Это очень-очень сложно. Где бы я был, если б меня тут не было?

— То есть здесь не было бы, в доме?

— Нет. — Финн, нетерпеливо хмурясь, разглядывал розовую пятку. — Где бы я был, если б меня тут не было?

— Даже не знаю. — У Бет целый вечер болела голова, а внизу ее ждал ноутбук и непочатый край работы. — Где бы ты был?

— Если бы меня тут не было, у меня бы тогда и мыслей никаких не было.

На секунду личико Финна стало таким, каким становилось, когда умирал хомячок или домашняя песчанка: вытянулось и резко опало, словно дом, подлежащий разрушению и взорванный динамитом. Но на сей раз за этим последовало хихиканье. Финн сидел, целиком поглощенный уморительной, лишь ему понятной шуткой. Большим пальцем мальчик лениво протыкал мыльные пузыри.

Бет присела на закрытую крышку унитаза и улыбнулась самой широкой и успокоительной «маминой» улыбкой.

— Ты часто об этом думаешь, маленький?

— О чем?

— Ну, где бы ты был, если не здесь?

— У, все время думаю. — Финн протыкал и протыкал пузыри. — А у меня ногти длинные выросли.

Все говорили, будто у Финна волосы совсем как у отца, но в отличие от седоватых семитских кудряшек Тома, уже начавшего лысеть, волосы мальчика напоминали темные спиральки, жесткие и густые, и его без труда можно было отыскать в стайке дошколят. Бет не давала покоя мысль о том, что вместе с волосами Финну достался и отцовский склад ума.

Волосы Тома по-еврейски курчавились, однако он не был евреем. Несмотря на британский акцент, Том не был и англичанином, по крайней мере был им не вполне. Не являлся он и венгром, хотя в Венгрии родился, и уж конечно, жизнь в Штатах не придала ему даже отдаленного сходства с американцем. Именно эта непринадлежность ни к одному месту в мире или, как думала Бет теперь, неопределенность существования Тома так притягательно подействовала при первой встрече. Том отличался от всех знакомых Бет. Загвоздка заключалась в том, что и после восьми лет совместной жизни она никак не могла понять истинную сущность мужа. Когда по телевизору рассказывали о женщинах, супруги которых нежданно-негаданно оказывались благовоспитанными шпионами или замаскированными серийными убийцами, Бет подсознательно догадывалась, как такое становится возможным.

Подстригая Финну ногти, Бет заметила: ребенок играет со своим пенисом. Сначала она сделала вид, будто ничего не видит, но затем поняла — Финн раскусил ее уловку и смотрит хитро, забавно улыбаясь краешком рта. Вылитый отец.

— Финн Дженвей! — Бет поднялась, разворачивая полотенце с динозавром. — Ну-ка вылезай из ванны!

— Я не Финн Дженвей, — заявил он. — Я Финн Саньи.

Зря Том ему сказал, подумала Бет.

— Это одно и то же, глупышка. Дженвей — тоже Саньи, просто так в Англии говорят.

— А вот и нет. Не одно и то же! Саньи, Саньи, Саньи, Саньи! Я Финн Саньи!

Она взяла его из ванны и завернула в полотенце.

— А можно мне теперь печенья?

Позже, прочитав Финну главу из «Отис Споффорд»[4], Бет забралась вместе с сыном в двухъярусную кровать и, лежа под одеялом, слушала, как весь дом скрипит и стонет от ветра. Это жилище на вершине холма, с окнами на юг, было полностью открыто яростным зимним бурям, проносившимся над заливом Пьюджет-саунд. Когда под крышей завывал ветер, казалось, будто ухает сова. Сквозняк гулял по чердаку среди сваленной там рухляди. Срочно нужен кровельщик, а не то крыша улетит в один прекрасный день ко всем чертям. Но помимо крыши еще столько всего требуется отремонтировать, починить, заменить.

Бет считала, что дом больше принадлежит ее мужу. Очень старое, здание разваливалось на глазах, пол в нем был до того покатый, что игрушечный мячик Финна запросто мог сам перекатиться по растрескавшимся лакированным планкам паркета с одного конца комнаты на другой. Во время трех небольших землетрясений, слабеньких предвестников обещанного большого, Бет слышала и чувствовала: массивные деревянные сваи где-то внизу, в жирной грязи подвала, издают такие звуки, словно стая гигантских крыс точит зубы. Пол дрожал, книги валились с полок, картины слетали со стен. Длинная извилистая трещина ползла по штукатурке на стене в ванной. С каждым землетрясением мячик Финна катился по полу быстрее и быстрее. «Мелочи, фундамент оседает», — отмахивался Том, но Бет все это представлялось медленным и неуклонным крушением.

Она осторожно высвободила руку, на которой уснул Финн, подложила ему под голову мишку, выбралась из-под одеяла и тихонько вытащила у мальчика изо рта его собственный большой палец. Ребенок почмокал влажными губками, словно целовал воздух, и стал похожим на открывающую и закрывающую рот золотую рыбку. А потом, перевернувшись на другой бок, отправился в далекое путешествие. Финн засыпал приблизительно так, как взрослые уезжают в Бангкок или, скажем, Ла-Пас. Мальчик улетал в неведомые края, и билет туда был лишь у него одного. И валютой неизвестной страны владел только он. Ребенок оставлял Бет, а она испытывала легкое уныние, будто проводила на самолет счастливчика-приятеля, а теперь ей надо возвращаться в офис в час пик. О своих странствиях Финн рассказывал не более живо и подробно, чем туристы в открытках, предназначенных родным. «Мне приснились собачки», — сообщал он утром, за чашкой сладких хлопьев, но приключения тех собачек оставались тайной.

Налетел страшный порыв ветра, смешанного с дождем, оконная рама оглушительно затрещала. Бет на цыпочках отнесла разбросанные вещи Финна в корзину для белья, глянула на хомячков, Оливера и Нэнси, и на домашних палочников, включила ночник — улыбающуюся голубую луну, затем спустилась вниз, где на экране ноутбука ее поджидал неотредактированный и страшно запутанный материал для статьи.

Дом дрожал от ураганного ветра. Бет, сидевшей внизу на кухне и рассеянно тыкавшей по клавишам, казалось, что по чердаку шастают грабители. Она отыскала справочник «Желтые страницы» и заглянула в раздел «Кровельщики», не рассчитывая, впрочем, на удачу. Да они и трубку поленятся снять. Плохо, когда дом у тебя разваливается, а живешь ты в городе, который непрерывно растет, поэтому в нем все строители-подрядчики так или иначе приделе. Найти здесь человека, готового с огромным риском вложить деньги в новое предприятие, ничего не стоит, а вот надежды обнаружить хорошего водопроводчика или плотника также мало, как встретить стоящего дагерротиписта, пастуха или торговца слоновой костью.