Серпы

И в это время Узбек врубился в происходящее… «Э, землячок!»- это оборотню. Тот полуобернулся и Узбек своротил ему челюсть локтевым ударом. И тут произошло непредвиденное. На Узбека двинулись человек девять- тамплиеры, трамвайные карманники и кореша их из смежной палаты. Вася толкнул няньку в улог и встал перед ней, в глазах у него сверкнули черти- лучшее состояние в жизни! Как же пропустить такой момент…

Я оглянулся, рядом стоял двухсоткилограммовый Леча. Он мне кивнул, я ему подмигнул. Приготовившиеся к атаке умственно отсталые оказались между нами и Узбеком.

По большому счету, на этих девятерых хватило бы одного Лечи… Чеченец просто выдергивал их за головы, как морковку, и пиздошил об стены. Узбек рубился локтями и головой- башкой в нос, локтем в скулу- захватывающе! А я сломал борщераздатчику колено и, в общем, остался доволен собой. Это удар такой, с шагом. В рожу отвлекающий каулак бросаешь, а сам, чуть пригнувшись, переводишь массу тела себе на ногу и долбишь своим коленом по колену противника. Перелом почти гарантирован, если верно себя расположишь. Тогда получилось. Satisfaction. Ведь если имеешь возможность сломать какому- нибудь хуесосу, не важно, какому именно, допустим, колено, то как этой возможностью не воспользоваться! А что потом рассказывать… Как у хуесосов комментатором служил?

Все быстро завершилось.

Кешу изловили и изолировали.

Всех в палате, не разбираясь, угомонили палками.

Меня и Узбека заперли в карцере «до выяснения». Ирочка принесла нам сигареты и спички, сказав, что все почти уже выяснилось, скоро нас вернут в палату. На Узбека она теперь смотрела как паломница на божество. Божество сконфузилось… и отпустило пару пошлостей. Нормально.

Там- то, в том тесном карцерочке, Узбек поделился со мной своими, надо сказать, местами чрезвычайно запутанными, размышлениями.

Коротко, по порядку.

Узбек действительно родился в Ташкенте и действительно пережил во младенчестве знаменитое землетрясение 1968- го года. Отец его, тоже Вася и тоже Узбек, был известным налетчиком. В 1982- м отца расстреляли в Новочеркасской исполнительной тюрьме по шумному тогда делу братьев Сиволгиных. Тогда к вышаку приговорили практически всю банду- 11 человек из 13.

Узбека- джуниора воспитала сестра отца- ташкентская бандерша по прозвищу Аля- Аляска. Жизненный путь юноши, таким образом, оказался предопределен.

Дальше… первая судимость, вторая и так- по всем пунктам… это не интересно. Здесь важны детали, ньюансы, мизансцены, а на изложение деталей у рассказчика не было времени.

Короче, его почти короновали в «законные», без пяти минут был уже новый вор Вася Узбек… Но в процедуру вмешался давний, с воркутинских лагерей, недруг- реальный вор Костя Энциклопедия, сокращенно- Циклоп, чтоб не произносит эту стремную «педию». Суть в том, что Циклоп приподнял на сходняке одну историю. А именно, как- то Узбек сотоварищи угнали со стоянки в Бибирево камаз- шаланду, груженую… капустой, обыкновенной белокочанной капустой. Перепутали грузовики. Но не бросили груз, а наняли старушек, которые эту капусту и толкали вразвес на Дорогомиловском рынке. Камаз, кстати, тоже сбыли калмыкам. Тогда смеялись…

А на сходняке Циклоп подвел к тому, что Узбек оказался рыночным барыгой и, стало быть, недостоин… вопрос отложили. Узбек- под сомнением. Биография в пятнах. И вася решил нанести ответную гадость- прояснить блатующим массам некоторые туманности в преступной карьере самого Кости Циклопа. Доказательства он решил добыть путем эмпирики.

План был на столько шатким, насколько землетрясение 1968-го расшатало мозги Васи Узбека. А встряхнуло таки существенно.

У циклопа была родная сестра. Сестра какое- то время назад состояла в браке с бакинским аферистом Япетом. У Япета тоже была родная сестра, которая являлась супругой начальника уголовного розыска в Бауманском районе Москвы. У начальника Бауманского угро имелся брат, проживающий под Винницей. Вот этот брат, по информации Узбека, завозил в Москву опиюху, добытую из жирного западноукраинского мака. А торговали этой наркотой многочисленные дальние родственники Япета, где бухгалтерией ведала родная сестра Циклопа, передавая ему же выручку, которой тот делился с начальником угро, чьи оперативники крышевали наркоторговые точки и усаживали на нары менее организованных конкурентов.

Вася Узбек решил открыть глаза воровскому сообществу на то, что Циклоп фактически руководит сетью наркоточек. То есть барыжничает, и не какой- то там белокочанной капустой, а самым презренным в воровской среде товаром- ширевом.

Дальше- чистое безумие. Путем наружного наблюдения Узбек вычислил хатенку, где сестра передавала бабло Циклопу. Там, как говорится, Вася и решил их накрыть…

— Слушай, узбек, а что на дензнаках написано, что они за торговлю маком получены?

— То- то и оно… — взгрустнул узбек, — я то думал, что накрою их нежданничком, а эта дурра, под стволом, весь расклад на диктофон даст…

— Ну?!

— Вот и «ну»… Завалил ее Циклоп.

— Сестру?

— Как только я дверь высадил, костя решил, что это фэйсы ломятся… Короче, братуха, тут его воровская жизнь на кону стояла. Дала бы сеструха расклад мусорам- пиздец Циклопу. Под пику пошел бы. Вот он и шмальнул. Я, честно, охуел… Заскакиваю в хату, а там жмуриха на паркете. И Циклоп- не в себе.

— И что дальше?

— Ушел он.

— Как?

— В дверь…

— А ты?

Стою и на дурру эту дохлую смотрю…

— И все?

— Все. Жмуриху на меня повесили. Нет проблем, я ж там был… с целью ограбления, короче, и прочая ебурлень легавая… Сам начальник Бауманского угро меня и брал. Теперь если я на дурдом не соскочу, в лагере меня вальнут… Понимаешь, братуха… И Циклопа я отсюда не достану.

Расчет у Узбека был такой. Попытаться изобразить невменяемость в момент совершения преступления- с противогазом на башке он мокруху признал. И отправиться в спец- лечебницу закрытого типа на станцию Столбовая. Там, по словам Узбека, у него главврач должник карточный, так что обеспечение изоляции и выписку максимум через год он полагал делом решенным. А вот если профессионалы из кабинета в конце коридора сочтут его симулянтом…

Вот здесь начиналось отчаяние.

Дело в том, что до своего убытия из клинических стен испытуемый не знал, признали его невменяемым или нет. И только оказавшись в тюремной дурхате, счастливчик понимал: все! Признали! Ура! Занавес.

Хотя, не вполне ясно, чему здесь радоваться… психушка, интенсивная терапия- убийственная фармокология, несколько иньекций и- овощ. Разве что заранее обо всем позаботиться, проплатить на месте пока «лечить» не начали… Уйти в побег прямо из Института Узбек намеревался в том случае, если ташкентский катаклизм не растрогает сердце профессора. «Уйти». Институт, конечно, не Бутырский централ- и стены пониже, и охрана пожиже. Для безумца всегда есть шанс. Но как понять, признали или нет?

— Тогда на прорыв пойду. Я просчитал, все. Только помощник мне потребуется…

— Что сделать нужно?

— Братуха, уходить лучше всего днем, когда движуха по больничке идет, народ тусуется, лепилы шастают туда- сюда… Но ключ- вездеход надо достать. Ключ такой у мусора дежурного есть. И у Светки, старшей сестры. Со Светкой проблем нет. После обеда зайду в ординаторскую, в жбан ей дам, платырем смотаю- примерно час никто ее не хватится. Но сразу после этого нужно мусора отвлечь, чтоб я смог за дверь нырнуть. Халат белый у Светки отберу…

— Просто мусора отвлечь? И все?

— Это, братуха, самый важный момент. Сто процентов чтоб он от двери отошел, в сортир или в палату, чтоб вообще двери не видел, понимаешь…

— А мочкануть мусора нет желания?

Узбек поднял на меня глаза свои безумные и очень серьезно спросил: «Зачем?»

— Чтоб назад пути не было.

— Может… со мной подашься?

— Нет. Но мусора отвлеку.

— Потом тяжеловато тебе придется… Понимаешь ведь.

— Должен будешь.

Осталось выяснить главное: признают или нет? «Думай, вася». До комиссии Узбеку оставалось около двух недель. Мне же показалось, что если б Вася не Ташкентом врачебные головы морочил, а рассказал бы психиатрам вот всю эту натурально клиническую историю, начиная от камаза с капустой… всех этих Япетов и прочих… коварную месть… Я почему- то думаю, что Узбека без сомнения отправили бы поправляться на станцию столбовая, где спец интенсивный имени доктора Яковенко.

«Думай, Вася, думай».

А меня Наина Леонидовна на рандеву вызывает, правда, на этот раз в присутствии профессора. Судя по суровости конвоирских гримас, беседа пойдет об утреннем происшествии…

Черт, не самая удачная форма изложения.

Сам себе начинаю подыгрывать.

Проще надо.

Наручники- мало ли что. Коридор. Кровь израильтянина уже смыта. Палаты разблокированы. Усмиренные испытуемые смотрят в телевизор, «в телевизор». Идет передача о животных. Кабинет за пределами отделения. Наина: «Снимите наручники». Профессор: «За что вы избили людей?»

— Это не люди.

— За рукоприкладство вы будете возвращены в СИЗО.

— Я в сумашедшие не стремлюсь.

— Куда же вы стремитесь?

— В никуда.

— Наина Леонодовна, — это врачу, — он у вас всегда такой агрессивно- возбужденный?

— Андрей… — это Наина, — что произошло в палате?

— драка.

— Это нам известно. — профессор.

— Чего же спрашиваете?

— Кто напал на медицинского работника?

— Я.

— Неправда.

— Зачем тогда спрашиваете?

— Андрей, — опять Наина, — скажите честно, вы предпочитаете колонию или больницу?

— Колонию.

— Почему же вы стремитесь в больницу?

По радио Валерий Леонтьев душевно завывал о том, что только дельтаплан ему поможет. Я думал, что Леонтьев сдох давно, вместе с Аннней Вески и пионерской зорькой. А вот он- поет. Начало реставрации.

— Профессор, хотите откровенно?

— Сделайте одолжение.

— Вот послушайте. Я родился в городе, где когда- то родился Ленин. В этом городе все имени Ленина: улицы, парки, стадионы, кинотеатры, дома- музеи, заводы, трамвайные депо, трудовые коллективы… к столетию этого гражданина центральную, самую красивую часть города- венец- сравняли с землей и воздвигли на этом месте гигантское бетонное капище, что- то вроде мемориала вождю мирового пролетариата. Школа, куда я пошел учиться, прежде была гимназией, где учился Ленин. И в октябрята меня принимали именно за той партой, за которой сидел Ленин. Вовочка Ульянов тогда еще. После обряда октябрин нас строем повели на площадь имени, как вы понимаете Ленина, где стоял памятник Ленину… И я бежал к этому Красному Перуну с букетом цветов- такое жертвоприношение.

И вот такая обработка детского сознания, скажите, это в порядке вещей, так ведь, профессор? Люди лишены разума вот таким методом, это ведь нормальные, здоровые люди? Так, профессор?

— Я не ставлю коллективных оценок. Каждый случай индивидуален, — профессор усмехнулся, но погасил усмешку, — вас- то что именно беспокоит?

— Вы говорите, каждый случай индивидуален, — профессор усмехнулся, но погасил усмешку, — вас- то что именно беспокоит?

— Вы говорите, каждый случай индивидуален… Послушайте, все мальчики у меня во дворе носили одинаковую стрижку: подбритый затылок, а впереди такой длинный чубчик. А меня так не стригли. У меня были обыкновенно подстриженные волосы и мальчики смеялись: «Ну и битлы ты отпустил!». Я злился…

Когда мы играли в войну- все мальчики играют в войну, потому что дети чувствуют настоящее- так вот, когда мы играли в войну, профессор, я хотел быть немцем… В пять, в шесть, в семь лет я хотел быть врагом этих мальчиков… Еще я был бледнолицым, истребляющим политически близких к идеологии КПСС индейцев. Это протест, ставший образом жизни.

Враг моего врага- друг мне, так ведь? А друг моего врага- кто?

— Тоже враг…

— Нет. Друг моего врага- это источник информации.

Книжку «Как закалялась сталь» я перечитал раз двести… Я учился художественной, творческой ненависти. А знаете, что такое творческая ненависть? Это разрушение… В смысле приобретения опыта- это саморазрушение. Потому что всему мы можем научиться только у себя, только через себя, профессор. Разрушая, мы освобождаем колоссальное количество незадействованной прежде энергии… Мы поднимаем крышку саркофага, а там, профессор… там жизнь! Там другой, бурлящий мир, а ты не мертвечина, как уверяли нас пионервожатые, не аморальность, а иная мораль. Караваджо, с точки учительницы литературы, был аморальнейшим типом, но взгляните на его полотна и вы увидите, во что ему удалось преобразовать свою ясность…

— Ясность!?

Конечно, профессор, ясность. Сознательное пренебрежение принципами господствующей морали- это показатель очевидно поумневшего и начинающего освобождаться человека. Это уничтожение букетиков у подножия чугунной болванки- вождя…

Представьте, убийца вашей, например, бабушки, на протяжении всего вашего впечатлительного детства втолковывает вам, что бабушка была так себе человек, вредная бла старушка, отжила свое, надо было ее шлепнуть… А дату ее убийства вы теперь станете отмечать с радостью, переходящей в ликование, и жрать карамель с мандаринами, и выходить во двор с транспарантом: «Моя бабушка- мразь!»

Но это же не фатазии, профессор, это мое, да и ваше тоже, подростковое воспитание…

И вот я- преступник. Преступником я стал в детстве, когда играл бледнолицего гитлеровца. Преступник, потому что смог вымести из собственной башки все те, возложенные к подножию Большого пастуха жертвоприношения в виде кровавых гвоздик и кровавых же пионерских ошейников. И смена идола не смутила меня и не ввела в заблуждение… просто я стал еще злее. Надо ли объяснять, какие эмоции вызывают во мне все эти прислужники изваяний… какие эмоции вызвал во мне этот гаденыш- следователь, объявивший себя освободителем московских тротуаров от таких как я…

К ужину меня и Узбека выдворили из карцера. Заведующий отделением, тоже профессор, похлопал Узбека по плечу, одобрительно будто…

В палате состоялась торжественная встреча. Чеченец Леча, которого миновали разбирательства, восседал за столом, выстроив перед собой хоровую группу из четырех мальчиков. Мальчики были местами подбитые, в пластырях, в зеленке, один даже с перебинтованным черепом.

Едва мы вошли, Леча дирижерски взмахнул руками и густым грудным голосом пропел: «Что- то море не споко- й- но…» Дураки хором подхватили: «За волной бежит волна…» И дальше уже всей палатой:

«По волнам несется шху- у- на,

Шхуна Черная звезда…»

Чем все закончилось?

Все просто.

До последнего мгновения Узбек был убежден, что его признали невменяемым. Убеждение было основано на том, что его признали невменяемым. Убеждение было основано на том, что за несколько дней до комиссии профессор показывал Васю Узбека студентам… Водил по нему указкой, демонстрировал слайды, употреблял множество латинских терминов, снова водил указкой… «Вот здесь у испытуемого был мозг, но его вытрусило большим ташкентским землетрясением»- так слышалось Узбеку.

На самом деле профессор демонстрировал будущим психиатрам классического симулянта.