Серпы

Перед смертью злобно корчась,

Как ободранная кошка…»

Суровая песенка, однако. Интересно, кто автор текста? Неужто Резника так «Коррозия металла» проперла…

В ординаторской обитала Света- старшая медсестра с испитым лицом и хриплым, прокуренным сопрано. Как- то отстраненно, словно мысли ее были заняты раздумьями над категорическими императивами, Света измерила мое давление, не глядя, занесла показатели в журнал, положила передо мной комплект сырого постельного белья и пропела: «Первая палата, нянечка покажет».

Оказывается, есть и нянечка. И не одна. Четыре.

Когда я входил в палату, дураки как раз рассаживались за длинным общим столом, накрытым на двенадцать персон. Бачок с первым блюдом, черпак в руках долговязого и криво сложенного дегенерата, тянущиеся к нему руки с металлическими мисками…

Кушать расхотелось.

Кровать с не застеленным матрасом находилась в самом углу, возле окна. Добродушная нянечка хлопотала около меня: «Хорошая коечка, хорошая… На этой коечке Андрюша Чикатило ночевал, когда у нас был…»

Прекрасная коечка.

Дураки уже заканчивали второе блюдо, когда я, заправив постель, завалился на нее и достал сигарету…

— Спички есть у кого?

Никто не отреагировал.

Наконец, от трапезного стола отпочковался парень моего, наверное, возраста и присел на край соседней кровати. Его, кстати, спального места.

— Здоров, земляк. Как звать- то?

— Андрей.

— А я Вася Узбек. Может, слыхал?

Я знал кто такой Вася Узбек. Смотрящий за Большим спецом Бутырского централа- тюремное крыло из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер с Исаевым беседовали об армянском коньяке. Я слышал про Васю Узбека разное, но головой качнул отрицательно:

— Нет, не слыхал.

— Ну, будем знакомы…

Узбека привезли тремя сутками раньше меня. Не могу сказать достоверно, какой именно душевный недуг он симулировал, но в бредовых гонках его присутствовало Ташкентское землетрясение 1968- го года, связанные с этим стихийным бедствием травмы детской психики, провалы в сознании, утрата адекватности… До хрена там всяких симптомов, будто ненавязчиво подводящих докторов к установлению невменяемости в момент совершения преступления.

Вася Узбек сильно не хотел в зону. Не смотря на то, что Вася был смотрящим за Большим бутырским спецом- чин примерно равный зав кафедрой- Вася вдохновенно косил, избегая зоны. Видно были на то резоны. Сидел он за разбой с убийством. Вину, впрочем, признал полностью.

Помимо Узбека в палате обнаружились три тамплиера, разумеется из Ростова- на Дону. Еще один мокрушник Слава из Могилева, разыскивался в Белоруссии за двух жмуриков, но в русской столице добавил к тем двум еще троих. По счастливому для Славы совпадению все покойники были при жизни евреями. Слава работал глобальный масонский заговор- раз уж так совпало.

Был еще один Слава- Славик- пытавшийся стащить из магазина спорттоваров одну лыжную палку, пудовую гирю и комплект шестеренок к гоночному велосипеду. Странный набор. Этот, второй Славик, оказал при задержании ожесточенное сопротивление, так что отнять у него гирю не удалось, так он и прибыл на Серпы- с гирей в личных вещах. Молился усердно и пытался сотворить каждому сопалатнику что- нибудь доброе.

Рядом с ним лежал оборотень, человек- автомобиль AUDI. По ночам у него срабатывала сигнализация.

Также- ходок к Черномырдину (с тротиловой шашкой). Далее: двухсоткилограммовый чеченец Леча, за которого уже проплатили, судя по его оптимизму. И два трамвайных ширмача, один из них и оказался тем коряво- долговязым черпальщиком обеденного борща. Оба гнали клептоманию.

В первый институтский день ничего более не произошло. Перед отбоем сопрано Света выдала желающим по колесу реладорма. Узбеку и мне, по его ходатайству, Света наполнила кружки успокоительным компотом- боярышник, пустырник, валериана и мелисса на спирту- грамм по 150 вышло.

Отбой.

Нянечка- грушевидная тетя- уселась в кресло, здесь же, в палате, и всю ночь бдела.

Часа в три сработала сигнализация у человека- AUDI. Узбек, не отрываясь от подушки, швырнул ему в башку тапочек и сигнализация, хрюкнув, отключилась.

Снился Андрюша Чикатило… В виде его знаменитого фотоизображения из зала суда. Нянечка недобдела, заснула в кресле и громко, с противным присвистом захрапела- это уже не снилось. Под самое пробуждение долбанули чугунки на минаретах храма Христа Спасителя. Резонанс ударил в бронебойные больничные стекла, вставленные в пазы стальных рам. Стекла ходили ходуном- оттого, наверное, что не одно поколение параноиков брало их на таран тяжелым обеденным столом- впрочем, безуспешно. Такие вот они себе стеклышки завели.

При подъеме заиграла музыка Глинки…

Смеяться не хотелось. Всех, содержащихся на обследовании в Институте, медики называли «испытуемыми». То есть, все, что там происходило, считалось испытанием.

Из тридцати шести- по числу коек- испытуемых, я один не симулировал, не выпускал червей и гномиков из головы на серый коридорный линолеум, не скрывался от гроссмейсера, не утверждал, что на человеческой физиономии начертано «Homo Dei», не топил семитов в больничной уборной, выдавая себя за проросший из могилы мизинец Фомы де Торквемады, и даже не сумел разглядеть в брошенных на параше окурках огни святого Эльма.

Оказалось, я выделялся из массы.

После обязательного посещения окулиста- кто бы знал, что на радужной оболочке глаз отмечены все черепно- мозговые травмы, не соврешь- я наконец- то познакомился с ведущим мое испытание доктором.

Доктора звали Наина Леонидовна. На вид ей было чуть за тридцать. Бледно- матовая, почти фарфоровая кожа. Влажные, прозрачные глаза. Тонкая, подчеркнутая пояском талия. Большая материнская грудь под халатом. Длинные пальцы без колец. Короткая стрижка. Рот сердечком. Если бы не это напомаженное сердечко, я бы сказал, что все, в общем, в моем вкусе…

Села нога на ногу. Чуть- чуть рельефного колена.

Она конечно же ознакомилась с моим обвинением и, естественно, с эпистолами к «спасителю вселенной».

Представилась.

В кабинете неутомительный полумрак. На мониторе компьютера извивались геометрические фигуры.

Мне так не хотелось рассказывать ей об этом мудаке следователе и обо всем, что излагается сухой прозой, о преступлении, об уголовщине… Мне хотелось читать ей стихи. Что я, собственно, и проделал.

— Это ваше? — поинтересовалась докторша, внимательно меня выслушав.

— Да, — соврал я, поскольку продекламированный стих принадлежал не мне, а Эдгару По и назывался «Уллялюм».

— Я тоже знаю одно печальное стихотворение…

И Наина Леонидовна прочла те же самые строки, только на языке оригинала, по- английски.

Мы рассмеялись.

На этом первое свидание завершилось.

Геометрические фигуры на мониторе извились в какой- то витиевато- угловатый кукиш.

Узбека я застал в раздумье. Воссев на койке в позе турка, жертва ташкентского землетрясения ковырялся обгоревшей спичкой в пальцах ног. Завидев меня, он прервал свое занятие, вытер руки снятыми носками и спросил:

— Андрюх, скажи мне, где я щяс был?

— И где же ты был? — я покосился на Васины руки, он перехватил взгляд, взял мыльницу и двинулся к умывальнику, крича оттуда:

— Где я был! Не знаю… Какую- то кастрюлю на башку мне напялили, провода с присосками повтыкали, какую- то хуйню врубили…Вспышки в зенки, мигает, короче, внутри кастрюли…

Вернулся с вымытыми руками и с выстиранными носками, продолжая шепотом:

— Андрюх, если меня не признают- мне пиздец… Я до зоны живым не доеду.

А я не любитель подобных полуоткровений. Или говорил бы все до конца, или молчал бы. Понимаю, промащивает, зечара. Какой- то план обмозговывает, но, положе, помощник ему нужен.

— Слушай, Узбек, я не профессор, диагнозы не выставляю. Если хочешь чего от меня, говори, я послушаю.

Вася впился в меня глазами. Долго глядел.

— Пойдем, братуха, перекурим.

Курили в том учреждении так. Вертухай громко орал на все отделение: «Пер- рекур!» И чиркал спичкой, подняв ее в руке. Дураки молниеносно выскакивали из палат и неслись к нему прикуривать. На огонь успевал первый, иногда двое. Остальные прикуривали уже от их сигарет.

В сортире дымище, как костре Яна Гуса. Кашель. Весь пол в пузыристых лужах плевков. Вытяжной вентилятор на зарешеченном окне даже не виден из- за чада. Но под вентилятором еще можно стоять- глаза не режет.

Отогнав какого- то очередного тамплиера- «пшел отсюда, чепушило!»- Узбек приготовился сообщить мне нечто важное… Но откровения не случилось.

По фамилии меня вызвали в коридор, где уже стояли два конвоира с дубинами. Сопрано Света проинформировала:

— Сейчас к психологу пойдете. Готовы?

— Ну, в общем, готов…

Так и отправились. Дубина спереди, дубина сзади, а посреди- обритый, в оранжевых кальсонах и в зелененькой распашенке, рукава по локоть и выползающие из под рукавов татуировки.

Лестница вниз. Переход. Фойе с пальмой в кадке. Другой корпус- вольный. Лифт. Коридор. Ряд кабинетов. Дверь. «Можно?». Ответ неразборчиво. Женский голос. «Заходи». «Мы нужны?». «Тогда один за дверью останется».

— Здравствуйте. Ваша фамилия?.. Присаживайтесь.

Кажется, она не была с мужчиной года полтора. Издерганная до перманентной истерики- такая манера говорить, будто это именно я не еб ее столь долго.

— Я психолог. Меня зовут… (неразборчиво). Сейчас мы пройдем с вами несколько тестов. Готовы?

— Еще в курилке приготовился.

— Не поняла, — раздраженно.

— Меня там еще спросили, готов ли я.

— Не надо шутить. Итак…

Ханжин- фамилия с китайскими корням. Точнее в Китае это была даже не фамилия, а прозвище от названия тамошней водки- «ханжа». С нашествием Темуджина, основную часть войск которого составляли, как известно, китайцы, прозвище попало на берега Волги, где и закрепилось в виде фамилии- надо сказать, пренебрежительной поначалу фамилии.

С веками фамилия стала татарской, но за древность весьма уважаемой среди татар. До меня эта фамилия дошла таким запутанным генеалогическим путем, что я не могу достоверно указать на прямого предка, оставившего отцовской линии эту фамилию.

Но на татар, как показала жизненная практика, фамилия производила самое благоприятное впечатление, и не раз этнические татары помогали мне просто потому, что я- Ханжин. А Москва, чего говорить, татарский город. И хотя в анкетах и в протоколах указано что я- русский… думаю, татарин во мне еще как живуч!

Девушка- психолог (ша?), (иня?), хрен с ним, с окончанием, несомненно являлась татарочкой. Точной копией одной моей киевской знакомой по имени Нелли. Но, в отличие от Нелли, на измученного (ую?) психолога фамилия не возымела никакого воздействия. Видимо, ей было уже безразлично, кто ее не ебет- татарин ли, кацап ли, или толомбаец…

Она принуждала меня выполнять какие- то очень странные задания. Подозреваю, что это неизрасходованная эротическая страсть подыскала себе такие чудовищные формы для проявления. Она, не страсть, а психолог (ша?), (иня?), требовала нарисовать счастье… «Нарисуйте счастье». «Нарисуйте обиду». Страх… боль… радость… На листах писчей бумаги. Простым карандашом.

То есть она давала мне такие задания, над которыми серьезно задумался даже Чигорин- основатель школы русской шахматной игры- любивший называть свои шахматные партии как- то так: «Нежный угол» или «Отчаяние!»

Ну, со «счастьем» я еще справился… нарисовал прямоугольник и написал в нем- 100$. Экзаменаторша даже не улыбнулась, напротив- заистерила.

Потом я складывал абстрактные картинки из разноцветных кусочков бумаги.

Потом она требовала, чтобы я хоть что- нибудь рассмотрел в кляксах Роршаха.

Затем она произносила слова, а я должен был повторять их в обратном порядке… Она вымотала меня до изнеможения. И в завершение этой асексуальной оргии бесовка вручила мне два опросника, в одном из которых содержалось пятьсот вопросов, а в другом- триста с чем- то. Ответы подразумевались односложные, либо «да», либо «нет». «Раздражает ли вас вид белого снега?» И тут я начал понимать, как именно совершаются убийства в состоянии аффекта… К счастью, с опросниками меня поместили в коридорный бокс со столиком и привинченной к полу табуреткой. «Возникало ли у вас желание убить кого- либо просто так?»

Томография лысой головы после психологического насилия показалась отдыхом в Евпатории.

Дубина спереди, дубина сзади… Лифт… Пальма… Третье клиническое… Узбек.

— Вась, до завтра твое дело потерпит?

— До завтра… потерпит, — ответил Вась.

Я достал из носка шесть, запечатанных в клочок целлофана, колес реладорма и протянул Узбеку половину.

— Давай поспим. Устал я что- то…

Черт возьми, под утро- там если что- то случалось, то всегда под утро- произошел кипеш. Молодой израильтянин Кеша из третьей палаты, невесть где взял обломок лезвия- готовился ведь! — и порезал себе вены, горло и пузо. В таком раскрасе, голый совершенно, он выскочил в коридор и устроил шаманские пляски, поливая линолеум и стены теплым красным.

Дежурный вертухай шарахнул кулаком по тревожной кнопке и спрятался в ординаторской.

Усмирительная команда примчалась мгновенно, двери в палатах моментально заблокировали и принялись гоняться за обезумевшим танцором Кешей.

Дураки повскакивали с коечек и пребывали в тревожном недоумении. О, эти неожиданные шумы! Но вот что произошло…

В ту ночь в нашей палате, напомню, то были две смежные палаты на 24 чудака, дежурила молодая нянька Ирочка- кучерявенькая овечка с нищетой в глазах, в ярко- желтом свитерочке и полосатых шерстяных носках. Жила она в Орехово- Зуеве, как сама рассказывала, и испытывала к Узбеку очевидную девичью симпатию.

Во время страстного Кешиного танго она не успела выскочить из палаты и осталась заблокированной вместе с полоумными уголовниками. Всякий тюремный кипиш непременно дезорганизуется в хаос. А поскольку тюрьмой является любое место, где сконцентрированы граждане преступных наклонностей, то блокированная палата мгновенно превратилась в тюремную камеру …. с женщиной.

Скорее всего, так бы Ирочка и отсиделась в своем дермантиновом кресле до изловления Кеши, и никто бы не обратил на нее внимание… Но Ирочка испугалась вдруг, кинулась к двери, ей не открыли, она развернулась овечьей мордочкой к испытуемым и, дрожа, проблеяла: «Не надо со мной ничего делать» Так просто, за пол секунды, жертва в желтом взяла и разбудила агрессивный хаос. Оказывается, с ней можно было что- то «сделать»…

Первым на провокацию отреагировал человек- сигнализация, круглый, толстожопый, лопаторожый бандит из гольяновских. Он юркнул из- за спин обступивших полуобморочную Ирочку дураков, оказался точно перед ней, одной клешней схватил ее за шею, а другой принялся стаскивать с себя цветастее штанишки.

Ирочка превратилась в жену Лота- или кто там из них окаменел, не помню- она даже не пыталась сопротивляться. Только глазищи расширились на пол- лица.