Повседневная жизнь паломников в Мекке

Зегидур Слиман

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Репортаж из путешествия по святым местам

У каждой религии есть свои святыни. Святые места играют большую роль и в жизни мусульман, притом что ислам толкует их иначе, чем, скажем, православие и католицизм. Самого термина «святость» в нем в принципе нет. Арабский литературный язык, на котором выражено большинство религиозных понятий ислама, предлагает взамен слово Харам, означающее «святое, запретное» (в первую очередь для неверующих и иноверцев). От того же корня, кстати, образовано название женской половины в доме мусульманина (рус. гарем от араб, бейт аль-харим) — закрытая для посторонних глаз святая святых мусульманской семьи. Есть, правда, еще слово кудс, означающее «святой, чистый», но оно восходит к ближневосточной христианской традиции. Поэтому и называют им такие христианские понятия, как Святой дух (Рух аль-Кудс), Библию (аль-Китаб аль-кудс), причастие (сирр аль-кудс), обедню или мессу (куддас). Это же слово стало определением святого города трех конфессий Иерусалима, который арабы называют аль-Кудс.

Разные общины и течения мусульман поклоняются своим святыням. Например, у шиитов такую роль играет Кербела с мавзолеем убитого Омейядами третьего имама Хусейна (ум. 680), память которого ежегодно отмечают 10 мухаррема. Имеются и общие для всего мирового сообщества мусльман (уммы) святилища. К ним относятся благородные святыни (аль-Харам аш-шариф) Мекки, Медины и Иерусалима, прежде всего двух первых, которые арабы называют просто «два святых города» (аль-Хара-ман). Причина этого проста. Именно здесь прошла жизнь пророка Мухаммеда, возвестившего людям божественное Откровение ислама. Мекка считается символическим центром всего исламского мира (дар аль-ислам). Пять раз в день, совершая молитву, мусульмане поворачиваются в сторону Мекки с ее главным святилищем храмом Каабы. Большинство ритуалов ислама ориентировано на нее. Даже после смерти тела мусульман в могиле должны быть повернуты лицом к Каабе. Туда же смотрят кыблы всех мечетей мира. Ежегодно в Мекку съезжаются совершить паломничество (хадж) миллионы мусульман.

Для иноверцев вся территория, на которой совершаются обряды паломничества, запретна. Закрытость мировой святыни ислама давно возбуждает любопытство Европы. С эпохи Средневековья и Возрождения отдельные путешественники пытались проникнуть в Мекку. Первым христианином, пробравшимся сюда под видом правоверного хаджи, был в 1503 году итальянский авантюрист Лодовико ди Вартема. В 1814–1815 годах немец Иоганн Людвиг Буркхардт посетил Мекку под видом шейха Ибрахима аш-Шами, арабского купца из Сирии. Немало шума наделала в 1855 году книга о хадже Ричарда Бёртона, английского моряка, побывавшего в 1853 году в Мекке и Медине под видом паломника. Позднее он перевел на английский язык эротические сказки «Тысячи и одной ночи» и «Камасутру». В 1884–1885 годах Джидду и Мекку посетил голландский исламовед Христиан Снук-Хюргронье. Чтобы попасть в Мекку, отдельные ученые даже принимали ислам. В начале XIX века так поступил немецкий ученый Ульрих Яспер Зеетцен.

До недавнего времени путешествие в Мекку было сопряжено с массой неудобств и опасностей: уже после совершения хаджа Зеетцена убили в 1811 году в Южной Аравии, Буркхардта не раз грабили бедуины, Снук-Хюргронье под угрозой разоблачения и смерти пришлось бежать из Мекки. За последние полвека в Мекке (но не в мире) настали, наконец, более спокойные времена. Уровень комфорта неизмеримо вырос. Если прежде величайшим удобством в караване паломников был верблюд, то сегодня хаджи среднего достатка всего за несколько часов переносятся к святыням ислама на самолете. Джидда на берегу Красного моря стала большим современным портом. Мекка связана с Западом и Востоком сетью шоссе. Сама Мекка пришла в Европу не только в текстах, но и на фотографиях и в видеозаписях, через прессу, телевидение и Интернет. С другой стороны, массовая культура (не без помощи китайского производства) достигла самых отдаленных уголков исламского мира.

Состав паломников тоже меняется. Конечно, основную массу их по-прежнему составляют простые верующие, ищущие в хадже личного спасения и выполнения одного из важнейших обязанностей своей религии. Но среди мусульманских интеллектуалов, которые привыкли не только совершать обряды хаджа, но и размышлять о них, появились новые люди. Со Средних веков описание паломничества было прерогативой ученых мужей из числа мусульманской духовной элиты, так называемых улемов. Они выработали отдельный жанр записок о путешествии к святым местам (рихля), классические образцы которого можно найти у арабских путешественников из мусульманской Испании и Северной Африки XII–XIV веков Ибн Джубайра и Ибн Баттуты. Нечего и говорить, что для широкой публики такие сочинения, как и труды их «коллег»-исламоведов, оставались непонятны. Среди паломников нашей эпохи оказались незнакомые с этой традицией представители поп-культуры — светские писатели, журналисты и просто репортеры.

Дети XX века, они внесли в описание паломничества немало скепсиса, иронии, но и живости впечатлений. Одним из таких паломников в 1949 году был алжирский писатель Катеб Ясин. Книгу его соотечественника, написанную через сорок лет после путевых заметок Ясина, мы представляем сегодня на суд российского читателя. Впервые она вышла в свет на французском языке в парижском издательстве «Hachette» в 1989 году. Ее автор — журналист алжирского происхождения Слиман Зегидур, неплохо известный французской публике ведущий программ по вопросам ислама и Ближнего Востока телекомпании TV-5 Monde. Зегидур принадлежит к поколению, выросшему в период крушения колониальных империй и пробуждения Арабского Востока. Он родился 29 сентября 1953 года в горной деревушке в Баборской (Малой) Кабилии — берберском районе Алжира за несколько месяцев до начала кровопролитной гражданской войны, известной сегодня как Алжирская революция 1954–1962 годов. Его земляки-кабилы часто говорят со страниц его книги.

С 1974 года Зегидур работает в Париже и живет в его пригороде Виль-Жюиф. Еще в Северной Африке он связал свою судьбу с журналистикой, устроившись в 1970 году фотохудожником в берберском журнале «М’кидеш» в городе Алжире. Во Франции он работал в еженедельниках «La Vie», «Le Monde diplomatique», «Telerama». Полемические статьи Зегидура о мусульманской эмиграции в Западной Европе, арабо-израильском споре вокруг Иерусалима, значении христианства для современной европейской культуры, недавнем скандале вокруг карикатур на Мухаммеда в европейской прессе, короче, на самые разные злобрдневные темы религиозных меньшинств в различных уголках мира, от Латинской Америки до России печатались во Франции и за рубежом — в католической прессе Парижа, испанской газете «El Pais», американском журнале «National Review» и т. д. Своей популярности он обязан таланту репортера и умению передать живым и доступным языком наболевшие вопросы современности.

Свою первую книгу Зегидур выпустил в Париже в 1979 году. Это фотоальбомом об алжирцах во Франции «Новые иммигранты». Зегидур немало занимался историей возникновения светской литературы на арабском языке, посвятив этому свою вторую книгу «Арабская поэзия между исламом и Западом» (1982). Всего он опубликовал 6–7 книг и брошюр, включая эссе 1990 года «Чадра и знамя» о том, как французский закон снимает с мусульманок платки, а также альбом художественных фотографий о мусульманской молодежи, вышедший в 1993 году под названием «Человек, который хотел встретиться в Богом». В своих выступлениях Зегидур нередко (и справедливо) упрекает французов за уничтожение ими традиционной культуры колониального Алжира. Не жалует он и власти независимого Алжира, социалистические эксперименты которых в 60-е годы разорили его семью и отняли у его родной деревни Изерраген ее берберское имя. Однако благодаря «проклятому колониальному и социалистическому прошлому» он выучил в детстве два-три языка, прекрасно говорит и пишет на французском и литературном арабском.

С конца 90-х годов все большее место в творчестве Зегидура занимает ислам. Принадлежа по языку, образованию и культуре к светской франкоязычной интеллигенции поколения конца 60–70-х годов XX века, подобно сотням тысяч других арабских эмигрантов во Франции, он видит в нем связь с навсегда покинутой родиной. Для Зегидура ислам — это и еще и средство утверждения своей франко-алжирской мусульманской идентичности. По его собственным словам, он стал французом силою обстоятельств — «по выбору». Вместе с тем в его работах и в книге, которую вы держите в руках, нельзя не заметить стиля его поколения и эпохи — студенческих волнений 1968 года, сексуальной революции, ниспровержения авторитетов интеллектуалами вроде Мишеля Фуко и Пьера Бурдье. В поисках путей возвращения к Богу и обретения самого себя Зегидур совершил в 1987 году индивидуальное малое паломничество в Мекку (то, что в исламской традиции называется арабским словом умра), а в следующем году — полный хадж.

В результате этих путешествий по святым местам ислама свет увидели еще две книги — «Повседневная жизнь в Мекке от Мухаммеда до наших дней» (1989) и прекрасно иллюстрированная «Мекка в сердце паломничества», которую он издал в соавторстве с фотохудожником Али Мароком в 2003 году. Первая из них стала во Франции чуть ли не бестселлером и удостоилась премии «Клио» за лучшую историческую публикацию на французском языке. Но для русского читателя сегодня она интереснее как отчет о событиях двадцатилетней давности. Это именно репортаж о паломничестве, порой с точностью до часа и минуты, как видно из подзаголовков отдельных глав. Зегидуру не откажешь в эрудиции. Время от времени автор пускается в рассуждения о событиях прошлого и людях, действовавших в тех же местах, что он посетил, на протяжении полутора, а то и двух с половиной тысячелетий. При этом он забирается в такие дебри, что неизбежно допускает отдельные ошибки. Справедливости ради стоит отметить, что их у него немного.

По образованию Зегидур журналист и немного политолог. Он ведет семинары по геополитике религий в Институте международных и стратегических исследований в Ментони-Пуатье. Источники, на которые он ссылается, он обычно берет из не всегда надежных «третьих рук». Поэтому ему ничего не стоит перепутать отдельные даты, например, путешествий Ибн Джубайра из Гранады в Мекку в 1183–1185 годах или времени правления Эйюбидов в Дамаске, число преданий-хадисов в знаменитом сборнике аль-Бухари. Порой он ошибается в именах. Самый обидный ляпсус такого рода — это перевирание имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, исламского богослова-реформатора XVIII века, имя которого дало название движению ваххабитов, безуспешно пытавшихся вернуть Аравию к простоте и пуританской бедности ислама времен пророка Мухаммеда. Его Зегидур упорно путает с отцом улема Абд аль-Ваххабом. Попутно автор совершил обрезание над Снуком-Хюргронье, превратив его в мусульманина, а Шаджарат ад-Дурр, египетскую султаншу из династии мамлюков, «трансвестировал» в мужчину.

Заголовок книги Зегидура обещает рассказ о жизни Мекки на протяжении четырнадцати столетий, от жившего в VI–VII веках пророка Мухаммеда до конца XX века. Такая огромная задача автору явно оказалась не по плечу. В работе действительно немало исторических анекдотов, имен и событий, но в целом история мусульманского паломничества в книге не получилась. Зегидуру не удалось вывести мекканцев времен Мухаммеда. Того, кто будет искать в его книге средние века, и даже новое время, ждет разочарование. Постоянно сталкиваешься с анахронизмами, возвращающими автора и читателя в конец XX века. А вот современность у Зегидура явно удачно схвачена. Что не говори, а наиболее захватывающе читаются не забавные исторические анекдоты, а разделы книги об уже уходящей в историю эпохе «холодной войны» рубежа 80–90-х годов XX века — отчет о том, что автор видел и слышал сам, изложенный не без юмора, с лирическими отступлениями, вызванными видами древних святынь. Здесь Зегидуру мало равных.

Современному русскоязычному читателю не хватает именно хороших описаний паломничества в Мекку, совершающихся в наши дни. В России уже нет того книжного «голода» публикаций о религии, как во времена «холодной войны», когда писалась книга. Еще в 90-е годы положение радикальным образом переменилось. С распадом Советского Союза и прекращением в России преследований всех религий, включая ислам, в страну хлынул поток миссионерской литературы, в том числе и исламской (вроде саудовской дава, красочные примеры которой приводит Зегидур). Отечественной рынок давно (и с избытком) насыщен ликбезом, а также переизданиями устаревших дореволюционных трудов вроде путаной компиляции об обрядах и законодательстве шиитского ислама H. Е. Торнау, сочинений об опасностях исламизма в еропейских колониях Альфреда Ле Шателье или Н. П. Остроумова. Вдумчивому читателю можно посоветовать русские переводы отдельных средневековых книг путешествий, например Ибн Джубайра (1984).

При чтении книги-репортажа Слимана Зегидура неспециалист может столкнуться с одним затруднением. Дело в том, что автор ее отталкивается исключительно от своего личного опыта, дневников и воспоминаний. Он не ставил своей целью систематического описания обрядов паломничества. Чтобы помочь читателю сориентироваться в порой сложных деталях хаджа, не пропустив ни одной важной подробности жизни благочестивого хаджи, мы решили включить в это введение краткое изложение основных обрядов паломничества, соотнеся их с мусульманским религиозным календарем. Основное внимание в этом кратком вводном очерке обращено на современность. При этом мы попытались рассказать о историческом развитии хаджа, отметив корни его обрядов, обозначив изменения, произведенные пророком Мухаммедом и поклонениями ученых-улемов в ритуале паломничества в Мекку, иными словами, восполнить историческую часть путешествия к святым местам ислама, что не совсем удалось Слиману Зегидуру.

Монотеистический переворот, произведенный Мухаммедом в Аравии, имел целью не уничтожить дотла доисламские верования арабов, а переосмыслить их с точки зрения монотеизма. Ритуал хаджа, как верно заметил в своей книге Зегидур, восходит к древним языческим обрядам, значение которых сегодня настолько забылось, что с трудом поддается объяснению. Характерно, что после окончательного покорения Мекки мусульманами в 630 году права совершать паломничество к Каабе добивались язычники и даже арабы, принявшие иудаизм и христианство. Обряды хаджа в исламе начали формироваться после того, как пророк Мухаммед уже после своего переселения в 622 году из Мекки в Ясриб (названный в честь этого события городом пророка, Мединой) порвал связи с иудеями. После этого он предписал правоверным во время молитвы обращаться не к Иерусалиму, а в сторону Каабы (кыбла). Основные обряды хаджа были установлены пророком незадолго до кончины, во время так называемого прощального паломничества 632 года.

Кроме паломничества ислам заимствовал и переосмыслил принятый у арабов-язычников лунный календарь. Все обряды большого паломничества или хаджа совершаются во вторую неделю его последнего двенадцатого месяца, который сохранил доисламское название месяца паломничества (араб, зу-ль-хиджа). В любое другое время года паломничество к Мекке также возможно, но уже не как хадж, а малое индивидуальное, которое наш автор совершил в 1987 году. Оно называется по-арабски умра и входит в состав хаджа, если падает на время его ежегодного проведения. Первым прецедентом совместного совершения малого и большого паломничеств был прощальный хадж Мухаммеда 632 года. Паломничество вошло в число так называемых пяти столпов веры. Согласно букве шариата оно безусловно обязательно для всех верующих, кто может его совершить без вреда для здоровья, состояния или ущерба для близких. В жизни разных мусульманских регионов были периоды, когда хадж был невозможен и потому необязателен (например в эпоху «железного занавеса» в СССР).

Ритуал паломничества был детально разработан средневековыми мусульманскими улемами уже после смерти Мухаммеда. Подобно молитве хадж и умра требуют предварительного ритуального очищения. Добравшись до границ священной территории вокруг Мекки, верующий должен выполнить ряд очистительных обрядов, включающих в себя полное омовение всего тела (гусль) в отличие от малого омовения — вуду, предшествующего совершению молитвы), обрезание волос и ногтей. Перед этим необходимо обратиться к Богу, произнеся формулу (тальбия). «Вот я перед Тобой! Нет у Тебя сотоварища! Вот я перед Тобой! Воистину, хвала Тебе, милость и могущество! Нету Тебя сотоварища!» Она повторяется при вступлении в Мекку и посещении всех главных святынь паломничества. Фраза эта в переводе, а то и в арабским оригинале часто звучит со страниц книги, создавая неповторимый лейтмотив путешествия к святым местам ислама. Ритуал очищения проводят в определенных мусульманским преданием местах — микат, например в Джидде.

Очистившись, паломник надевает специальное одеяние, состоящее из двух кусков белой материи. Один оборачивают вокруг бедер, другой набрасывают на плечи. Эта одежда, как и состояние паломника по-арабски называются ихрамом. Голова мужчин не должна быть ничем покрыта. Для паломниц необходимым дополнением к ихраму считается закрывающее голову покрывало. Чтобы обряды паломничества не потеряли своей силы, необходимо тщательно следить за чистотой ихрама. Каждый паломник не может торговать, вступать в супружеские отношения с женой, проливать чью бы то ни было кровь (даже комара!), стричься, бриться и умащаться благовониями, пока он не завершит всех обрядов большого или малого паломничества и не вернется к обычной жизни. Внутренний смысл ограничений и запретов на время паломничества заключается во временном отказе от мирских дел с тем, чтобы сосредоточить все помыслы на Аллахе и жизни будущего века в том облике, в котором верующие предстанут перед Аллахом в Судный день воскресения.

После принятия ихрама паломники входят в Заповедную мечеть (аль-Масджид аль-Харам), во дворе которой находится главное святилище ислама и цель паломничества Кааба. Обе святыни носят также общее имя Харам, как их нередко называет Зегидур. Заповедная мечеть была построена уже после смерти Мухаммеда в правление его сподвижника второго халифа Омара в 638 году. Однако судить о ее первоначальном виде сегодня нельзя. В основе своей современное здание было построено на пожертвования султанов Османской империи в 1570 году. С 1955 года до конца XX века власти Саудовской Аравии значительно перестроили и расширили мечеть. Теперь ее площадь 309 квадратных метра, над Харамом высятся девять 9 5-метровых минаретов. Зегидур горько сетует на безвкусицу саудовской переделки. Понять его можно, но, к сожалению, частые перестройки — общая судьба всех святилищ мира. Иначе Харам был бы просто не в состоянии вместить верующих со всего мира. В дни хаджа в Заповедной мечети могут находиться более миллиона человек.

Еще чаще менялась знаменитая Кааба. По верному замечанию Зегидура, это не вполне куб, как переводится с арабского ее название. Высота здания (ок. 15 м) больше неравного основания 12x10 метров. В восточный угол Каабы на высоте примерно 1,5 метра вделан Черный камень. Мусульмане верят, что первоначально он был белым яхонтом рая, посланным с небес Адаму, но потом почернел из-за грехов мира. В настоящее время это три соединенных вместе обломка черновато-красного цвета, заключенные в серебряную оправу. В прошлом его судьба была более бурной. Черный камень не раз пытались уничтожить как памятник идолопоклонства, а в 929 году крайние шииты-карматы увезли его из Мекки, после чего вернуть его удалось лишь через 20 лет. Последние потрясения вокруг святыни случились в 1980 году, когда Каабу с Заповедной мечетью захватила группа объявившего себя мессией — махди Абдаллаха аль-Кахтани. Через две недели мечеть была взята штурмом и мятежники уничтожены. Обзор этих волнующих событий читатель найдет в самом конце книги Зегидура.

После того как в 630 году Каабу очистили от идолов, внутри нее нет предметов поклонения, только списки Корана. В настоящее время внутри пол и нижняя часть стен святилища выложены мрамором, выше стены и потолок обиты красным шелком. Крышу поддерживают три колонны. В северо-восточной стене на высоте около 2 метров проделана дверь. Снаружи Кааба покрыта иссиня-черным покрывалом (кисвой), которую ежегодно меняют во время хаджа. Вокруг Каабы находится целый ряд памятников, связанных как с Мухаммедом, так и с легендарными героями Корана и Ветхого Завета Авраамом-Ибрахимом, Исмаилом и Агарью-Хаджар. Пожалуй, Зегидур слишком подробно останавливается на этих «доисторических» персонажах. Вместе с тем без знания общих авраамических корней ислама, христианства и иудаизма, и в особенности их мусульманского толкования, невозможно разобраться в смысле обрядов паломничества. Они играют здесь роль подобную библейским сюжетам в европейской и русской живописи.

Важнейшие эпизоды «священного предания», связанные с Харамом, вокруг Каабы следующие. Весь ритуал хаджа по сути воспроизводит разные эпизоды жизни семьи Ибрахима. Паломники повторяют действия Хаджар, которая семь раз пробежала между холмами Сафа и Марва в поисках воды для младенца Исмаила, а, вернувшись к сыну, обнаружила, что рядом с ним забил источник Земзем, открытый по воле Аллаха ангелом Джибрилем. Они с благоговением вспоминают, как Ибрахим вместе с Исмаилом восстановил разрушенную потопом Каабу, боролся с дьяволом и принес в жертву Аллаху ягненка вместо сына в долине Мина. У северо-восточной стены Каабы находится полукруглая стена, отгораживающая хиджр Исмаил — запретное место, где, по легенде, похоронены Исмаил со своей матерью Хаджар. Напротив двери в Каабу находится макам Ибрахим — сооружение, содержащее камень, на котором якобы стоял Ибрахим, когда восстанавливал Каабу. На нем чудесно запечатлены следы человеческих ног.

Совершающий малое паломничество обходит Каабу, молится, пьет воду из Земзема и семь раз пробегает между холмами Сафа и Марва. Если за умра не следует хадж, паломник прерывает ихрам, обрезав себе прядь волос. В случае хаджа некоторые обряды малого паломничества повторяются, в частности ритуальный семикратный обход Каабы (таваф). Он начинает большое паломничество при вступлении достигших ихрама правоверных в Мекку и кончает ее (таваф аль-вада). Паломник должен войти в Заповедную мечеть с правой ноги через Ворота мира (Баб ас-салам). Подойдя к Черному камню, он целует его или касается рукой. Идти нужно близко от стены по часовой стрелке. Первые три круга следует пробежать трусцой, остальные круги — шагом. В заключении паломник подходит к входу в Каабу, поднимает правую руку и просит прощения за прегрешения. За этим следует молитва. Женщинам рекомендуется совершать обход отдельно от мужчин, по внешнему кругу Каабы. Это предписание, однако, обычно нарушается.

Совершив таваф, паломник поднимается на холм Сафа, где, обернувшись лицом к Каабе, молится, а затем спускается до столба у подножия холма, от которого бежит до другого столба у холма Марва, после чего поднимается на этот холм. Там он произносит молитву и возвращается на Сафа. Этот обряд, называемый сай, выполняют семь раз подряд. В случае собственной немощи паломник может заместить его искупительной жертвой. В месяц паломничества описанные выше обряды выполняют 7 зу-ль-хиджа. На следующий день — яум ат-тарвия (от арабского глагола равва — напоить), — паломники запасаются водой и отправляются через небольшие, вытянутые с запада на восток долины Мина и Муздалифа к долине Арафата. Часть из них проводит ночь с 8-го на 9-е зу-ль-хиджа в долине Мина, остальные располагаются в долине Арафата в 20 километрах от Мекки. Чтобы попасть в долину, процессия паломников должна миновать проход Мазамайн и столбы, обозначающие границу священной территории Мекки (Харсш).

В полдень 9-го зу-ль-хиджа начинается центральный обряд хаджа — стояние (вукуф) у горы Арафат. Место предстояния находится перед скалой высотой 60 метров, носящей название Джабаль ар-Рахма или Джабаль Арафат. По мусульманскому преданию, именно у этой горы встретились изгнанные из рая Адам и Ева. На восточном склоне скалы вырублена лестница, ведущая к выстроенному на ее вершине минарету. На 60-й ступени лестницы устроена площадка, с которой читается проповедь. Стояние 9-го зу-ль-хиджа продолжается до захода солнца. Затем паломники бегом возвращаются (ифада) в долину Муздалифа. Здесь у ярко освещенной мечети читают вечернюю и ночную молитвы. 10 зу-ль-хиджа (яум ан-нахр) после утренней молитвы паломники направляются в долину Мина, где бросают семь камешков, подобранных в Муздалифе, в последний из трех столбов (джамрат аль-акаба), символизирующий Иблиса, некогда преградившего здесь путь Мухаммеду. За этим обрядом следует жертвоприношение купленных тут же животных.

10 зу-ль-хиджа считается важнейшим мусульманским праздником, который отмечают во всем мусульманском мире. Это знаменитый праздник жертвоприношения (ид аль-адха), более известный в России под названием Курбан-Байрам. Праздник может длиться 3–4 дня. Он отмечет конец хаджа. В это время паломники приносят жертвы в долине Мина в память о жертвоприношении Ибрахима. Каждый свободный мусульманин, имеющий средства на покупку жертвенного животного, должен сделать то же самое. Предание устанавливает норму: одна овца за каждого члена семьи. За группу до 10 человек включительно в жертву можно принести одного верблюда или голову крупного рогатого скота. Приносящий жертву обязательно поворачивается лицом к кыбле. Большую часть жертвенного мяса раздают неимущим, одна треть ее обычно идет на праздничное угощение своей семье. В дни праздника принято проводить много времени у могил предков, наносить визиты друзьям, надевать новую одежду, дарить подарки.

Обрив голову или обрезав прядь волос, паломники направляются в Мекку для совершения последнего обхода Каабы, по правилам, о которых уже говорилось выше. Те из них, кто не проводил умра в начале паломничества (хадж ат-таматту), совершают ритуальный бег между холмами Сафа и Марва. Эти обряды длятся с 11 по 13 зу-ль-хиджа. В религиозном календаре ислама их называют «днями сушения мяса (айям ат-ташрик). По давней традиции в конце этого праздника было принято вялить на солнце разрезанное на ломтики жертвенное мясо, которое заготавливалось впрок с тем, чтобы снабдить паломников провизией на долгий обратный путь. В наши дни скоростного транспорта в этом уже нет нужды, но название и вяление мяса по традиции сохраняются. В эти три дня паломники продолжают совершать жертвоприношения, посещают долину Мина, где бросают камешки теперь во все три столба, занимаются собственными делами. Совершивший хадж получает звание хаджи и право носить зеленую чалму.

Таковы вкратце обряды паломничества и их последовательность. В заключение необходимо сделать одно небольшое, но важное уточнение. Для Слимана Зегидура Мекка — это город без времени. На территории, ограждающей святыни хаджа и строго охраняемой сегодня властями Саудовской Аравии, оно остановилось навеки. Эта мысль рефреном проходит сквозь всю книгу. Похоже, здесь Зегидур ошибся. Его блестяще сделанный репортаж свидетельствует против такого заключения. Мекка меняется, пусть незаметно для окружающих ее современников, но ощутимо для истории и потомков. И дело здесь не только в современном антураже, технике и комфорте путешествия в нее, который, по верному замечанию автора, облетает как шелуха, как только паломники облачаются в белые одеяния ихрама. Вместе с паломниками в Мекке и в мире меняется общее восприятие святынь прошлого и религии в целом. Перемены эти пришлись на вторую половину XX века. Через двадцать лет после выхода книги Зегидура стало понятно, к чему они привели.

Так случилось, что многие герои Зегидура скончались вскоре после выхода в свет его книги. В 1989 году не стало Катеба Ясина. В том же году умер вызвавший столько гневных филиппик автора аятолла Хомейни в Иране. Скоропостижно скончался президент Турции Эврен. В том же году была окончена афганская война и начался вывод советских войск из страны. В 1990 году пришел конец режиму апартеида, а еще через год распался Советский Союз. В 1992 году не стало израильского политика Менахема Беггина, а в 2004-м его давнего врага лидера палестинского сопротивления Ясира Арафата. «Холодная война» ушла в историю. Положение мусульман в мире и сам мир сегодня уже не те, что были двадцать лет назад. Ваххабитское учение, долгое время определявшее государственную доктрину Саудовской Аравии, с воцарением в 2005 году брата покойного короля Фахда Абдаллаха ибн Абдель-Азиза приняло более умеренные формы. Власти страны от него отмежевались, и сегодня резкая критика Зегидуром ваххабитского королевства не более чем постепенно забывающееся прошлое. Произошли и более серьезные перемены.

Ниспровержение религиозных авторитетов, начавшееся в Европе в эпоху Просвещения XVIII века, достигло своего апогея в XX веке. В исламском мире эти перемены произошли позднее и пришлись в основном на конец позапрошлого и первую половину прошлого столетия. Ярким свидетельством подобных настроений служат слова классика алжирской литературы Катеба Ясина, которыми Зегидур начинает свою книгу. Они говорят о потере веры и разочаровании в ее идеалах. Сегодня все это в прошлом. Уже в конце минувшего столетия люди разуверились в светских ценностях западной цивилизации и в поисках спасения обратились к религии. Начался бурный исламский подъем, начало которого отмечено Исламской революцией в Иране 1979 года. Довольно долго религия считалась делом готовящихся к смерти стариков. С Ирана (а чуть позднее и афганской войны) исламское возрождение все более становится делом молодежи. Зегидур сам замечает это в начале книги, рассказывая, как быстро молодеет состав паломников в Мекку.

Уже через несколько лет после выхода книги Зегидура исламский подъем охватил восточные окраины распавшегося в 1991 году Советского Союза, прежде всего Северный Кавказ, Среднюю Азию, Поволжье. Из закрытой для посторонних глаз сферы частной жизни ислам вышел в общественную, приобрел важное политическое значение. Резко выросла численность мусульманских общин, мечетей и медресе. Что говорить, если в одном небольшом Дагестане год назад, в 2007 году, было 1756 зарегистрированных мечетей и 1910 мусульманских общин. С 1991 года из республик бывшего Союза и социалистического блока возобновилось массовое паломничество к святыням ислама в Саудовскую Аравию, причем на протяжении ряда лет все расходы советских паломников оплачивал король. Дипломатические отношения между обеими странами, кстати, были восстановлены еще 17 сентября 1990 года. Во время последнего хаджа в декабре 2007 года количество российских хаджи составило примерно 26 тысяч человек. Для сравнения отметим, что в 1987 году Мекку могли посетить всего 17 советских хаджи, более чем в тысячу раз меньше!

Возвращение ислама в Россию и российских мусульман в Мекку не означает, что надежды ваххабитов на возврат к «чистому» исламу времен пророка сбываются. Не говоря о том, что невозможно строить жизнь мирового сообщества современной уммы по образцу небольшой общины раннесредневековой Медины. Сегодняшние мусульмане уже не те. Формы и роль ислама сильно изменились под влиянием секуляризации и массовой культуры. Арабский сохранил роль языка знания и власти лишь на Ближнем Востоке. Не случайно Слиман Зегидур издал свою книгу именно по-французски. Еще сильнее оказались сдвиги в сознании и обычаях российских мусульман. Появились новые виды мусульманской школы, такие как исламские вузы, развивается русскоязычный исламский Интернет. Все это подтверждает известную мысль древнегреческого философа Гераклита о том, что нельзя войти в одну реку дважды. Это относится и к реке хаджа, которой вместе с исламским миром суждена не неподвижность смерти, но беспрестанное меняющееся движение жизни.

Владимир Бобровников

Предисловие

Вряд ли можно согласиться с алжирским писателем Катебом Ясином,[1] который, совершив хадж в 1949 году, предположил, что паломничество в Мекку лишь «жульничество». Осознание неизмеримого стечения верующих, движимых благочестивым энтузиазмом, чувство глубокого волнения, пережитое каждым паломником, все равно смоет любую клевету с этого ежегодного возвращения к Богу, в котором мне выпала честь участвовать в июле 1988 года.

Это — последнее совместное странствие людей, последняя религиозная эпопея столетия, эпопея человечества, около пятнадцати веков[2] вызревавшая в «жаркой тени ислама», как писала Изабель Эберхардт.[3]

Арабская литература долгое время черпала вдохновение в жанре Рыхли — рассказе о паломничестве в Мекку и к святым местам, указанным в Коране. Рихля принадлежит преимущественно к магрибской традиции и исходит из желания паломников поведать о собственных впечатлениях о Святой земле.[4] Духовный опыт и назидательные истории сплетались с беспорядочными свидетельствами и беспощадными обвинениями. Как правило, в них умаляется человек и возвышается Мекка.

Андалусец Ибн Джубайр и его соперник Ибн Баттута[5] оставили рассказы подобного рода, в них отражена двойственная природа Мекки, странное сочетание базарной площади и Святой земли, обители Аллаха и собрания людей.

«.. Это страна ислама, которая больше всего заслуживает очищения саблей и омовения грязью (…), страна Хиджаза, население которой пренебрегает честью ислама и посягает на имущество и жизнь паломников, — неистовствует Ибн Джубайр. — Они обращаются с паломниками так, как не обходятся с иноверцами-зиммиями. Они лишают их большей части припасов, которые присваивают себе, грабят их дочиста…»

«Население Мекки отличается благородством и необычайной щедростью по отношению к неимущим и слабым, совершенством натуры и, наконец, гостеприимством, с которым они принимают иноземцев», — восхваляет жителей Мекки Ибн Баттута.

Впрочем, для меня противоречивое представление о сердце ислама, которое порождают эти литературные пассажи, лишь добавляет ему привлекательности.

Как во всякой уважающей себя мусульманской семье, в доме, где я вырос, имелся ковер с изображением родного города пророка Мухаммеда.[6] Первое окно, распахнутое в мир, первое приглашение к путешествию…

Я откликнулся на призыв Востока, на призыв Корана, совершив малое паломничество (умра) в 1987 году. Я окунулся в терпкую атмосферу матери городов, я проникся ее непостижимым очарованием. Достигнув своей цели, я дни и ночи напролет бродил по бетонному лабиринту святого города, чтобы уловить пульсацию его повседневной жизни. Я находил покой в скромных, лишенных украшений мечетях, подкреплял силы в непритязательных закусочных; мое сердце раскрывалось навстречу призывам муэдзина, навстречу смутному гулу храма Каабы и Заповедной мечети. Затем я собрался в Медину, к могиле пророка.[7]

В 1988 году я вернулся в Мекку, чтобы закончить большое паломничество (хадж).[8] Я влился в течение уммы, вернувшись, таким образом, к истокам истории мусульманского мира, к его рассвету, к хиджре. Я шагал, бежал, молился. Я был охвачен величием ислама, тронут маленькими горестями людей, порой преисполнен негодования. Я наконец обрел Мекку рихли.

Париж, март, 1989 г.

Часть первая

В МЕККУ

Глава 1

Мекка ислама

И где бы ты ни оказался, обращай лицо в сторону Заповедной мечети…

Коран, 2:144/1499[9]

Повседневная жизнь в Мекке. Вот подходящая формулировка для того, чтобы вызвать подозрения у религиозного ханжи. Как не оскорбить благочестия большинства паломников, поднимающихся к безмятежной духовности из пучины мирского. «Безграничная чистая совесть ислама», по выражению современного французского писателя Н. Содрея, в котором Кааба — куб, находящийся внутри Запретной мечети, являет собой альфу и омегу времени и пространства. А «повседневность», эта магма банальных и уже забытых обстоятельств путешествия, пляска иллюзий, этот хаос поступков и намерений, преступлений и слов, — всего лишь театр теней. Теней святости, теней обыденности. Что до колыбели Мухаммеда — то это святой город, безраздельно посвятивший себя воспеванию Бога. Хочется задержаться в его земной ипостаси, ощущать изо дня в день его движения, настроения, наблюдать за его жизнью, поднятой из мрака идолопоклонничества, знающей лишь формы вещей и событий, существующей лишь в настоящем времени. Но осуждающий мирское — сам попадает в его сети.

Между тем проницательные власти Саудовской Аравии, несмотря на все свои противоречивые заявления, не ошибались насчет Мекки. Признавая за родиной пророка особый статус, они разрешают въезд в него исключительно с целью совершения паломничества. Чтобы получить это заветное разрешение, нужно приложить немало усилий, ведь визу так просто не достать, а в святых местах можно находиться самое большее две недели. Мекка, Медина и, конечно, Джидда — нечто вроде перевалочного пункта. Даже журналистам, этим опасным хроникерам повседневности, жадным до запретных репортажей и фотографий, требуется по меньшей мере одно специальное разрешение. Проводить опросы общественного мнения им запрещено: правоверные не поощряют различные точки зрения на один вопрос, они утоляют жажду из источника единой веры. Запрещены и социологические опросы. Люди находятся в Мекке, чтобы вступать в какие-либо отношения не друг с другом, а с Создателем. И здесь нечего исследовать или открывать. Здесь следует молить Бога, взывать к Его милости. Явиться в Мекку в качестве простого туриста или наблюдателя — величайший грех.

Мекка. Жизнь в розовом или, скорее, в зеленом цвете, с которым сегодня устойчиво ассоциируется ислам. Разумеется, в воздухе витают ароматы цветов райских лужаек, которыми правоверные надеются насладиться в загробной жизни. Мекка. Небеса обетованные, где надо всем возвышаются Заповедная мечеть — обитель Господа, Владыки миров, — и королевский дворец, резиденция «хранителя» святых мест, короля Саудовской Аравии. На этих улочках, называемых по-арабски аль-ахья (места для жизни), беседуют истощенные богомольцы и толстые торговцы, бдительные стражи порядка и увлеченные теологи, мужчины в тюрбанах и закутанные в покрывала женщины. Все пульсирует, все полно свидетельств, и даже камни здесь вопиют. Среди нищих пригородов то и дело попадаются на глаза островки бетонной роскоши. Куча денег на кучку земли. Мекка — это слух Господа и уши стен. Неумеренная роскошь и страшная нищета, толпа искателей веры и толпы алчущих хлеба. Трепет перед Вечностью и страх перед полицией. Суровая мораль и безжалостное солнце обжигают ум и тело. Благословение, исходящее свыше, ислам, спрягаемый во всех формах, избыток жалящего солнца и нефти делают сегодня Мекку детищем Неба и Земли.

Действительно, в Мекке земное и небесное сплавлены воедино. Истинные и ложные близнецы, они накладываются друг на друга, перекрывают друг друга, борются друг с другом, но в конце концов сосуществуют. Паломники почитают одно и жертвуют другим. Город-гермафродит открыт веяниям духа и беззащитен перед волнами мирского.

Духовное и преходящее, религиозное и мирское, вечное и повседневное сплетены в Мекке воедино в подобие дамасской ткани, где один и тот же узор на лицевой стороне соткан из сатина с нитями тафты, а с изнаночной — из тафты с нитями сатина. Возражая блаженному Августину, утверждавшему, что в граде Господнем в конце концов земное царствие и небесная обитель нашли бы соответствующее завершение своего существования в аду и в раю, ислам учит, что всем этим противоречиям надлежит погружаться друг в друга.

В то время как в раю Августина праведники в религиозном экстазе созерцают несказанный свет Божественного, а его ад — не столько материально воплощенное место, сколько условие души, для ислама эдем — это настоящая Аркадия, где телесное наслаждение сменяется радостью обильного застолья. Ад же — это огонь и пепел, страшный жар и голые камни.

Мекку можно было бы сравнить с двуликим Янусом, если только такое сравнение с одним из языческих божеств Древнего Рима уместно. Когда аллюзий нет, метрополия ислама выполняет по примеру языческого божества функции посредника, единственного, если можно так выразиться, мостика от низшего мира к высшему, от небытия к истории, от прошлого к будущему. Мекка на пороге вечности. Город, подобный Янусу, обладает двумя головами: одна наглухо закрыта чадрой традиций, на другой горит клеймо безудержного стремления к «современности». Два профиля — это восточные районы с их базарами, специями и добродушной горячностью и западные пригороды с их бешеным движением, улицами, на которых не играют дети, и с их толпами, где каждый одинок. У Мекки двойной слух, и ее убаюкивает пение сирен прошлого и завораживает шум будущего. Две пары глаз Мекки пытаются охватить Восток, живущий с лукавой беззаботностью и непоколебимым здравым смыслом, и Запад, нежно любящий оружие, а также все, что он производит, и пренебрегающий душой. Мекка, «пуп земли», как именует ее мусульманское предание, или Сунна, растянута по полюсам.

Но в действительности, как говорит Коран, «Аллаху принадлежат и Восток, и Запад, Он ведет кого хочет к прямому пути» (Коран, 2:136/142). Благородная Мекка. Город, который, похоже, не знает уже, где ему приклонить голову, в чьем сердце поселилось смятение, чей взор блуждает. Но он все еще остается магнитным полем для сознания множеств людей, недосягаемым горизонтом для сердец мусульман. Поэтому этническая пестрота, обилие разных языков, конфессиональные раздоры, социальные различия, разнообразие окружения, то есть то, из чего соткан огромный ковер ислама, ни в коем случае не отвращает верующих (вопреки их рассеиванию, войнам и расколам) от духовного воссоединения. Мекка — это пересечение полюсов уммы, всемирного объединения верующих мусульман. Исторической неспособности исламских обществ назначать себе единую временную власть соответствует абсолютное согласие насчет Каабы, ключа к своду вселенной. Единство в Боге, в месте, во времени, в сообществе. Религия Мухаммеда развертывается по горизонтали, для которой необходима точка, где земное накладывалось бы на небесное.

…Стремление к правильной ориентации сознания, тела и духа — одна из основных отличительных черт исламской догматики. У суннитов верующие нередко называются «людьми кыблы и согласия» (араб, ахль-уль-кыбла ва-ль-джамаау.[10]

Кыбла — это направление на Каабу — «воистину, первый дом, который был воздвигнут, чтобы люди предавались богослужению» (Коран, 3:90/96). Кааба как «дом Божий» (араб, бейт Аллах) поистине благословенна. «Аллах обязывает тех людей, кто в состоянии совершить поездку, отправляться в хадж к Дому» (Коран, 3:91/97). «Мы видели, как ты, о, Мухаммед, — сказал Творец своему пророку, — обращался к небу [в поисках кыблы], и Мы обращаем тебя к кыбле, которая тебя обрадует. Так поверни же свое лицо к Заповедной мечети» (Коран, 2:139/144).

Конечно, как это видно из названий сторон света в арабском языке, где корень ш-м-л, к примеру, означает как «север», так и «левую сторону» (араб, шималь), жизнь семитов ориентирована на восток. Подобным же образом и Книга бытия говорит о том, что райский сад находится на «востоке» (Быт. 2:8). «Слава Бога Израилева шла от Востока», — провозглашает пророк Иезекииль (Из. 43:2); евангелист Матфей сравнивает приход Христа с молнией, которая «исходит от востока» (Мф. 24:27).

В начале своих наставлений Мухаммед указывает своим последователям на Иерсалим, находящийся к северо-востоку от Мекки, как на традиционное направление при молитве. Тем не менее бегство из Мекки (хиджра), соседство в Медине с могущественными иудейскими племенами, столкновения с ними на политической и религиозной почве вынудили пересмотреть устоявшиеся убеждения. Отныне Мекка стала той точкой, в направлении которой должно было обращаться с молитвой. Священный Иерусалим (аль-Кудс) оставался с тех самых пор в глазах мусульман последней кыблой, городом Страшного Суда, где встретятся Моисей (Муса), Иисус (Иса) и Мухаммед. Мекка же, словно невеста, воссоединится с Иерусалимом, перенесшись к нему по воздуху.

Согласно Корану иудаизм, христианство и ислам исходят из единого источника, признания Единого Бога, и объединяются личностью Авраама (у мусульман — Ибрахима), первого из «предавших себя Богу» (Коран, 3:60/67). В послании, полученном Мухаммедом, ислам, то есть «покорность» Божественной власти, «сошел» на землю не для устранения иудаизма или христианства, но для исправления, очищения общего курса, тропинки к Всевышнему, по которой следует человечество. С этой точки зрения ислам не обсуждает послания Бога, он подытоживает их. Поэтому Мухаммеда называют «печатью пророков» — последним в ряду посланников Божьих.

Разделенные в географическом отношении, в духовном аспекте Иерусалим и Мекка составляют неразрывное единство. Их отношения отражают взаимодействие религий, идущих от Авраама (получивших имя авраамических) и составляющих как бы одну матрицу. Они призваны вернуться к своему источнику, как это утверждает исламская эсхатология, которая, что довольно любопытно, не признает Медину. Мекка и Медина — аверс и реверс одной и гой же монеты, свидетельницы рождения и гибели мира, два сосца, питающие монотеистическое человечество, две чаши с песком в часах вечности.

Однако надежда на вселенское воссоединение рождается из своеобразия самого ислама. Фактически верность направлению Мекки подразумевает отличие истинно верующих от тех, кто сбился с пути. Она временно разделяет человечество, чтобы окончательно установить власть Бога. Она отделяет мусульманина от людей, исповедующих иные конфессии. Она означает, что «истинный путь» — дорога к Мекке — проложен Мухаммедом. Она ждет, что ищущие встретятся на ней, подобно ручейкам, сливающимся в единый поток. Дорога к Иерусалиму проходит через Мекку, а Воскресение пересекает ислам.

Однако метрополия ислама не ограничивается просто одним городом: это веха на пути человечества к своей судьбе, перекресток божественных откровений, ступень к вселенскому спасению, состояние духа.

Ориентация человека в пространстве зависит от вертикального положения его тела. Человек, согласно философии ислама, — единственное живое существо, чье лицо не повернуто к солнцу. Отклониться от пути — означает уйти с тропинки, ведущей к Богу, покинуть основную дорогу, отречься от нее. Несоблюдение кыблы перечеркивает все заслуги паломника. Urbi et orbi ислама, начиная с Мекки, сразу же вызвали вопрос о том, как правильно поворачиваться верующим к обители Бога. С помощью специальных расчетов, теорем и стереометрии можно было при строительстве ориентировать каждую мечеть к матери городов. Оси кыблы, пронизывающие весь исламский мир (араб, дар аль-ислам) вдоль и поперек и спроецированные на карту, образуют что-то вроде спиц колеса с Каабой в центре.

Мечети же, связанные с Меккой, составляют «позвоночник» городов ислама и соединяют их с «матерью городов» (араб. Умм аль-кура, например, Коран, 6:92). Таким образом, каждую мечеть можно считать «филиалом» Мекки, островком Святой земли, и вся планета становится освященной. Как свидетельствует хадис, изречение Мухаммеда, «Земля была дана мне как молельня. Для меня она чиста. Итак, где бы ни находился последователь моей общины в час молитвы, пусть возносит молитвы».

Все взаимосвязано, одно держится за счет другого. В свете этой сакральной географии земли ислама предстают в образе дома, где горы образуют стены, равнины — коридоры, города подобны комнатам, леса — саду, а Мекка — храму. К Мекке повернуты не только мечети, но и сама повседневная жизнь мусульман.

Действительно, пять раз в день миллионы правоверных, рассеянных по пяти континентам, оставляют мирские заботы и, омыв руки, ноги, лицо и интимные части тела, поворачиваются в сторону Заповедной мечети, вознося молитвы Создателю. Те, кто находится в святом городе, поворачиваются к мечети, а те, кто молится внутри нее, — к Каабе. Они-то и являются сердцем ислама, кругом добродетели. Ежедневные бдения помогают правоверному обрести стержень своего бытия, постичь суть мироздания. Ими он руководствуется в наиболее важные моменты жизни. Даже во сне, подобии смерти, его лицо повёрнуто к Мекке. Если же случится настоящая «большая смерть», то и в этом случае умершего укладывают в могиле лицом к Каабе. Это — что касается людей. Но и жертвоприношение животных в Алжире или в Париже, в Карачи или в Нью-Йорке непременно следует осуществлять с учетом направления кыблы. Австралийские, ирландские, аргентинские, французские экспортеры мяса призвали мусульманских «сотрудников» совершать «правильное» жертвоприношение миллионов животных, которых исламская кухня и обычай, пострадавшие от упадка местных сельских хозяйств, обязаны были принимать у «сбившихся с пути» (Коран, 25:44/46). Подвергающийся обрезанию мальчик во время выполнения этого обряда должен быть повернут лицом к Благородной Мекке и Заповедной мечети, свидетельницам радостей и печалей, осушающей слезы волнения и вбирающей кровь жертв.

Одно из изречений Мухаммеда в Сунне запрещает поворачиваться к святыне во время отправления естественных нужд. Так, время от времени все еще возникают споры: если человек в этот момент стоит к Мекке спиной, является ли это проявлением непочтительности? И разумеется, нельзя плевать и сморкаться в направлении Мекки, перед ликом Божьим.

Хвала Аллаху, Тайвань, Южная Корея и, конечно же, Швейцария занимаются производством компасов, точно указывающих направление святого полюса ислама. Иными словами, путь к Мекке, к Богу, начинается с молитвы, а не с паломничества. Но паломничество, или хадж, является обязательным для всякого правоверного мусульманина, если ему позволяют здоровье и средства. Хадж (вместе с символом веры (кредо-шахадой): «Нет Бога кроме Аллаха, к Мухаммед посланник Его», пятикратной молитвой, ежегодной очистительной милостыней (закят) и соблюдением поста во время месяца рамадана) составляет один из пяти столпов веры (араб, хамсат аркан ад-дин) в исламе.

«Повседневная жизнь Мекки» — вот формула, означающая точку отсчета времени и время платить по счетам. Смена солнц и лун отмечает приближение этого срока. Человек подчинен устоявшемуся ритму. Время начинается с создания мира, Бог — его источник и направление. Незыблемое, непоколебимое — это океан времени, а человек — лишь пена дней. Для мусульманина пульсация жизни заключается не в движении стрелок по циферблату, а в пяти «остановках» сердца, устремленного к Мекке, и в молитве. «В каждом дне, сотворенном Богом, достаточно страдания», — сказал бы христианин. «В каждом дне, вычитаемом у человека, достаточно молитв», — ответил бы мусульманин. «Мы на земле живем лишь день» — эти слова Ламартина[11] созвучны исламской концепции времени.

На самом деле из 440 случаев употребления слова «день» в Книге Божьей 385 подразумевают день Страшного Суда — «неизбежный», «ужасный» день, когда мертвые воскреснут, а Мекка воссоединится с Иерусалимом, когда каждый должен будет доказать, что он достоин войти в жизнь истинную, вечную. Все это ждет своего часа. В Коране сказано, что этот мир будет возвращен в первоначальное состояние, а души — в телесные оболочки. Это день подведения итогов и день возмездия, (по-арабски называемый яум аль-хисаб ва-ль-икаб), ибо деяния и бездействие человечества будут взвешены на весах матери дней, вечности. И вселенная, и время созданы для того, чтобы однажды исчезнуть. Набожный мусульманин может задаваться вопросом: «Если существует только единственный день сведения счетов, то зачем считать остальные?» В конце концов никому не дано предугадать его приход, ведь даже Посланник божий, Мухаммед, не мог сказать, когда он наступит. Это ведомо лишь Аллаху — Господину миров и Владыке судного дня, как написано в суре аль-Фатихе, открывающей Коран.

Подобно тому, как пламя состоит из бессчетных искр, океан из капель воды, а умма — из отдельных людей, так и судный день образуют множество дней, следующих друг за другом и сливающихся в единстве. И как в глазах Платона время представало изменчивым образом вечности, так для ислама дни представляют собой изменчивый образ дня, а Мекка, расположенная в центре пустыни, — песочные часы. Согласно космологии ислама, время и пространство сгорят, поглотят друг друга в Каабе. Родина пророка навсегда останется лишь каплей времени, точкой в пространстве, ростком и одновременно завершением жизненного цикла. Мекка может быть отделена от мира только Судным днем, вечностью. Бог объединяет и властвует; в конце времен разделение — работа дьявола, так как разделять время означало бы расчленять один из божественных атрибутов — вечность; нарушать же единство — профанация святыни. Не от одного ли корня арабского языка происходят слова «разрешенный» (халялъ) и «распущенный» (инхиляль).[12]

Святой город Мекка живет за счет паломников и для паломников, причем паломничество может быть предписанным религией и коллективным (хадж) или добровольным, совершаемым в одиночку (умра). В Мекке не развито сельское хозяйство, промышленность или даже ремесло, и существует она — не считая, разумеется, милости Всевышнего — благодаря молитвам и деньгам хаджи. Этих «гостей», пришедших в обитель Бога, мгновенно окружают хозяева гостиниц и ресторанов, гиды и торговцы, жажда наживы которых сравнима только с жаждой небесных сокровищ самими паломниками. Мекка — храм Божий и рынок. Но Мухаммед не изгонял торговцев из мечети, ибо сам занимался торговлей.»

«В конце концов мечеть и базар неплохо уживаются», — добавлял «праведный халиф» Омар, второй «заместитель посланника Божия». Во всех традиционных мусульманских городах заключены эти два полюса. Слово торговца — сребреник, а молитвенное молчание — золото. С какой стороны ни взгляни на Мекку, образ ее двоится, и ее секрет, как и ее разгадка, — в изначально присущей ей неоднозначности. Она живет в ритме двух времен и принимает два календаря, мусульманский и григорианский, лунный и солнечный, религиозный и светский. Иные времена, прежние обычаи.

Повседневная жизнь Мекки касается, прежде всего, жителей Саудовской Аравии, затем — рабочих-иммигрантов, наем которых строго ограничен, и паломников, приезжающих со всех концов света. Она касается каждой мусульманской семьи и предполагает, помимо всего прочего, устойчивость и стабильность на всей планете. Умма концентрическими кругами расходится от Каабы, причем ближний к ней круг составляют жители Мекки, авангард, который выступает посредником между верующими, чьи интересы они отражают, принимая во внимание их этническое, национальное и социальное разнообразие и их заботы, и святая святых, отражением света которой они являются.

Если для современной геополитики Мекка является неотъемлемой частью Королевства Саудовская Аравия, то в то же время она остается независимой территорией, на которую никто не в праве претендовать. Но в то же время город, наполненный святостью, всегда был заветной целью для многих завоевателей и становился причиной жестоких войн, порождая неутолимую ненависть. Город слишком мистический, чтобы не быть политическим. Слишком отрешенный, чтобы не вызывать к себе интереса. Слишком экуменический, чтобы не порождать сектантства. Частица небес на земле, облачко святой пыли на небосводе. Мекка — город между мирами сакрального и профанного, обитель Бога, осажденная демонами.

Мекка. Религиозная метрополия ислама, центр и источник политической законности, к которому веками тянулись эмиры, султаны, короли и президенты. Ислам, представляя собой «полную и глобальную» систему, неравномерно наслаивает друг на друга религию, государство и век. Так, претендующие на власть лидеры мусульман прибегают к присяге верности «Господину Двух Миров», чтобы добиться повиновения от своих собратьев по вере. Государственный деятель в исламе, прежде всего, — «тень Аллаха на земле», и дело его — править для тени Аллаха, для света его книги. Президент Турции генерал Кенан Эврен, руководивший республикой, особо подчеркивавшей свой светский характер, счел уместным поездку в Мекку (в Каноссу,[13] шептали злые языки) и совершение паломничества-умры накануне принятия полномочий. В 1988 году его премьер-министр Тюргут Озал пышно обставил свое отправление в большое паломничество.[14] Стать «защитником» — честь, за которую сражались просвещенные деспоты и пламенные революционеры. Присвоить Мекку и править уммой. Мекка — постоянное яблоко раздора.

Нити истории тянутся и соединяют отпадение Мекки от халифата Омейядов при антихалифе Ибн аз-Зубайре[15] в 683 году с бойней, омрачившей хадж в 1987 году. Цепь трагедий. Диссиденты сплачивались в группы в тени Каабы, под ее стенами зрели заговоры, возникали и распадались королевства, но единственным правителем оставался и остается Бог.

Разногласия на политической и религиозной почве, век за веком наслаивающиеся на историю ислама, вытекают из внутренних недостатков уммы: отсутствия единого толкования священных текстов и отсутствия нормативной власти, способной вывести общие правовые знаменатели. Именно влияние догматических интерпретаций питает, воспламеняет и оживляет ислам. В этом смысле захват Мекки в декабре 1925 года эмиром Неджда Абдель-Азизом ибн Саудом означает для нее начало новой эры, эпоху радикальных изменений.[16] В действительности святой город должен был сверять свои часы с часами имама Абд аль-Ваххаба, пылкого богослова-реформатора XVIII века.[17] Многие памятники религиозной архитектуры были стерты с лица земли, объявленным «языческими» некоторым исламским обрядам был положен конец, курение табака и музыка запрещены. На ислам и Мекку надели маску ваххабизма. Теоретически открытая для всех верующих, стучащих в ее врата во имя Аллаха и Его пророка (не считая «сбившихся с пути» и бахаитов,[18] Мекка тем не менее просыпалась, молилась, занималась торговлей, принимала пищу, читала, прогуливалась и ложилась спать на ваххабитский манер. При этом она терпела у себя представителей исламских религиозных меньшинств — шиитов, друзов[19] и прочих «виновных» при условии, что они откажутся от своих «еретических» практик. Ваххабизм получил вид на жительство в матери городов.

Этот город, где развязываются кровные узы и соединяются души, стал символом предтечи современного арабского национализма, первый манифест которого, опубликованный в начале XX века сирийским арабом Абд ар-Рахманом аль-Кавакиби (1849?—1902),[20] был назван прозвищем Мекки «Умм аль-кура» — «Мать городов». Тогда же появилась целая программа. Во время знаменитого восстания арабов против турок-османов Томас Эдвард Лоуренс Аравийский (1888–1935)[21] нарисовал для предполагаемого государства марки с изображением Мекки, его столицы. Но ни светский национализм сирийца, ни мечты Британии о халифате не имели продолжения. Уставшая от осады тех, кто просил у нее защиты и любви, Мекка душой и телом отдалась последнему из них, Абдель-Азизу ибн Сауду, возродившему династию Саудидов.

Да, мать городов — их родовой бастион, но равным образом и конгресс уммы, ежегодная встреча на «саммите» Земли, саммите мистики и политики.[22] Все избрано Богом, паломники — депутаты на этой ассамблее. Они объединяются в группы преимущественно по национальной принадлежности и размахивают флагами своих стран. Так, иранцы со времени прихода к власти Хомейни[23] митингуют в Мекке: их шествия движутся плотными рядами, несут плакаты, скандируют под руководством имама, человеконенавистнические лозунги… И все это происходит на Святой земле! — отвратительные лозунги… Немного, оказалось, нужно для того, чтобы концентрические круги уммы свернулись в кольцо. Виток за витком, с головокружительной быстротой наматываются друг на друга национализм и панисламизм. Сам Аллах с трудом узнал бы сейчас своих последователей. Потоки слез и ручьи крови — Мекка, театр божественных комедий.

Мекка. Трибуна для одних, сад, зеркало, город-свидетель для других. Рассказы о путешествии в жанре Рихли служат археологическим путеводителем, учебником истории, воспоминанием пережитого — это единственный источник, по которому можно судить, о том, чем когда-то являлась Мекка. И все же вряд ли хотя бы один-единственный памятник древности сумел остаться неизменным в урагане ваххабизма. Путешественники исследовали дом Господа так, как любовник исследует душу и тело своей подруги. Связывая свои истории с географией, они каждый холм превращали в место сражения, каждую скалу — в краеугольный камень, источник духовной силы или в колыбель восстания. Иной взгляд имели путешественники с Запада, рискнувшие с опасностью для жизни прикоснуться к колыбели ислама. Причины, побудившие их затевать это рискованное предприятие, довольно спорны; способы, которыми они обманывали своих мусульманских vis-a-vis, достойны осуждения, но добытые ими сведения и свидетельства чрезвычайно ценны. Свободные от напыщенности рассказов тех, кто совершал хадж, они отличаются простым подходом к предмету изображения и показывают Мекку с неожиданной стороны. И сколько же, оказывается, камней в ее садах…

В этом пестром городе всего два сезона, имеющие неравную продолжительность. Месяц зу-ль-хиджа — это время большого коллективного паломничества (хаджа), на что указывает само его название. Это ежегодный саммит благочестия, апофеоз ислама. Хадж — событие, собирающее такое количество народа, что в этом отношении он не имеет себе равных в мире. Около двух миллионов благоговейно настроенных мусульман прибывают на машинах, автобусах, пароходах и самолетах. Под белоснежным покровом из хлопка и покорности скрыта суть уммы: свет, движение, дух и плоть. Мекка — микрокосмос.

Но вот все ритуалы, сопровождающие хадж, выполнены, и мать городов вдруг словно выворачивают наизнанку, как перчатку, — и она уже не что иное, как огромнейший в мире рынок; волна дешевого товара и подделок из всех стран мира накрывает площади и улицы города. Золотой век перетекает в век наживы.