Помоги проекту - поделись книгой:
После того как я продал свою ангельскую силу Дьяволу, жизнь на Небе стала казаться мне нестерпимо скучной. Мне захотелось переосмыслить вселенскую истину — да, не больше и не меньше, — причем переосмыслить по-своему, исходя из собственного опыта. И я не боялся, что мои построения сочтут заблуждением или пустыми измышлениями, — что мне с того? Напротив, мне казалось тогда, что и Богу и ангелам не мешает прислушаться к иным толкованиям — земным или даже дьявольским. Мне захотелось доказать, что гордыней обуяны именно те, кто свято верит в незыблемость вселенской истины. Я видел в этом единственно возможный для меня способ возблагодарить Бога. Мне удалось достичь большого мастерства в переводе вселенской истины на язык земной логики. То есть еще там, на Небе, я приступил к просвещению жителей Земли. Упав же на Землю, я мог целиком посвятить себя осуществлению своей миссии наставника. Так что, наверно, я должен благодарить Бога за свое изгнание с Небес как за величайшую милость.
Однако как ни прекрасно владел я земной логикой, она так и осталась не более чем логикой, и тщетно было пытаться пробить брешь в стене заблуждений и привести людей Земли к пониманию истины. Куда важнее логики оказалась способность к сопереживанию. Но для того чтобы понять чувства другого, необходимо очутиться в равном с ним положении. Мне потребовалось пять лет, чтобы уразуметь: миссия падших ангелов не в том, чтобы просвещать жителей Земли, а в том, чтобы создавать условия для взаимопонимания, иначе говоря, не в том, чтобы ввязываться с ними в споры, прибегая к доводам либо логики, либо просто грубой физической силы, а в том, чтобы попытаться вместе с ними построить на Земле некоторое подобие Рая.
Если он упал на Землю, влекомый любопытством, то ничуть не меньшее любопытство владело и мной. К тому же я ясно видел, что ждет нас впереди. Ибо в результате долгих исследований земных обстоятельств, предпринятых мною еще там, на Небе, пришел к следующему выводу:
Скоро Рай упадет на Землю.
Как вероотступник, я влачил за собой кандалы силы тяготения. Разумеется, это наказание было пожизненным. Существовал единственный способ для облегчения моей участи — я должен был стать совершенным человеком. Совершенные люди приближают наступление Рая на Земле.
— Ну вот, вы опять о чем-то задумались.
— Давай-ка выпьем. Эта жидкость называется вином. Говорят, если много ее выпить, можно стать другим человеком.
— Значит, если я захочу стать другим человеком, не таким, как сейчас, мне нужно будет выпить вина? Ну ладно, расскажите лучше о том, что произошло с вами, когда вы упали на Землю.
Я закрыл окно, поудобнее устроился на диване и прикрыл глаза. Я упал на Землю ночью, когда в небе висела трехдневная Луна. Я хорошо помню ее отчаянно загнутые рожки.
— Со мной все было по-другому. Я упал не в центре города, кишащем людьми. Вокруг темнел смешанный лес, ни единого человека рядом не было. Повиснув, словно паутина, на ветке, я стал ждать, когда кто-нибудь появится. Я висел так ровно месяц и десять дней. Очень скоро терпение мое иссякло, но деться было некуда. Позже я узнал, что попал на необитаемый остров, где жили одни дикие олени да обезьяны. Я едва не превратился в кого-нибудь из них. Если бы я упал в море, то наверняка превратился бы в дельфина. Почему-то вокруг этого острова кишмя кишели дельфины. Да, мне повезло, что я не стал дельфином. В здешних местах дельфины считаются заклятыми врагами рыбаков. Ведь они едят то же, что и люди, — рыбу и кальмаров. Будь судьба ко мне неблагосклонна, меня давно бы уже проткнули гарпуном. В других странах дельфинов считают посланцами Божьими, а японцы называют их попросту «морскими свиньями». В конце концов мне удалось перебраться на проплывавшее мимо рыболовное судно, и я превратился в рыбака. Там, на палубе, среди вытащенных из воды кальмаров и окуней валялись три окровавленных дельфина. Я содрогнулся, словно мне довелось стать свидетелем конца ангелов, упавших в море. Да уж, превратиться в человека, пронзающего гарпуном существа, которые когда-то были твоими соплеменниками…
— И впрямь — ирония судьбы.
— Не делай вид, будто тебе это понятно. Тебе-то просто повезло. Несмотря на то что рыбачье судно, выйдя в море с четырьмя рыбаками, вернулось, имея на борту пятерых, я не вызвал никаких подозрений ни у самих рыбаков, ни у жителей деревни. Постепенно все привыкли ко мне, и деревенские кумушки стали звать меня Умихико.[15] Мне был тогда сорок один год. С тех пор прошло десять лет, а мне по-прежнему сорок один. И так будет до самой моей смерти.
Я превратился в рыбака-бобыля, снимающего угол в общей комнате барака. Тебе повезло, ведь там, где ты упал, было много разных, к тому же совершенно друг другу чужих людей, поэтому у тебя нет ни имени, ни профессии. Чаще всего бывает так, что ты становишься кем-то, даже не успев высказать своего желания.
— Да, похоже, что мне и в самом деле очень повезло.
— Это верно. Ты — никто. И что самое главное — ты молод. Целых два месяца я прожил в обличье Умихико, известного по всей округе ловца кальмаров. Только дельфинов убивать я так и не научился. Вскоре я покинул эту деревню и долго скитался в поисках более людного места. Причем нельзя сказать, чтобы у меня были определенные виды на будущее или по крайней мере какие-то желания. Будь мне восемнадцать, я бы еще мог сойти за юнца мечтателя, но от роду пожилому человеку вряд ли пристала такая роль. Наверно, многие, видя, как я бесцельно брожу по улицам, принимали меня либо за опустившегося бродягу, либо за человека, потерявшего память. Не раз меня останавливал полицейский и начинал расспрашивать, где я работаю. Тогда я снова назывался рыбаком. Рыбак на отхожем промысле… По крайней мере, это было всем понятно.
Вскоре деньги у меня кончились, и я поступил на службу в транспортное агентство. Обладая железным здоровьем рыбака, я вкалывал за двоих, не гнушаясь самой тяжелой физической работой. К счастью, зарплата в этом агентстве была сдельной. Я был верен земному принципу, который гласит, что лень — самый тяжкий грех. Поскольку тогда я еще не достиг земного просветления и не осознал всей бессмысленности этого принципа, то работал по тринадцать часов в день и в месяц получал около четырехсот тысяч иен. Впрочем, разве это не лучше, чем зарабатывать себе на пропитание, убивая и продавая дельфинов, которые, может быть, такие же падшие ангелы, как и ты сам? Ты понимаешь хоть, что такое деньги? Здесь, на Земле, они по ценности стоят на втором месте после жизни.
— Это когда на листке бумаги напечатано лицо человека и стоят какие-то цифры? То, что может превращаться в любые вещи?
— Да. Сами по себе деньги не имеют никакой цены, но в этих бумажках заключена сила, которая заставляет людей действовать, убивает их, сводит с ума. При этом ты не найдешь человека, который не желал бы денег. Именно они определяют ценность человека и укрепляют нити, связывающие его с другими людьми. То, что на Небе называют «любовью», здесь, на Земле, называется «деньги». Поэтому я и думал, что самое главное — стать богачом.
Год спустя я переехал в Токио. Здесь я начал изучать законы обращения денег. Мне казалось, стоит это понять, как сразу станет ясна структура земного мироустройства. Я изучал экономику и, стараясь попасть в исходный и конечный пункты движения денег, служил поочередно в компаниях по купле и продаже ценных бумаг, в страховых и рекламных агентствах. Пять лет я был «белым воротничком». Я оставался ангелом, хоть и падшим, а потому превосходил обычных людей интуицией и смекалкой. Где бы я ни служил, я оказывался самым предприимчивым. Сначала с видом вечного безработного я сидел где-нибудь в уголке у процессора. Занимаясь вроде бы пустяками, я спустя некоторое время уже четко представлял себе весь механизм производственной деятельности фирмы и между делом разрабатывал подробный проект обновления и усовершенствования этого механизма. Этот проект я потихоньку подкладывал начальнику на стол. Дня через три я приносил второй проект, а еще через четыре — третий. И как правило, через какую-то неделю я заправлял всеми делами фирмы.
За годы службы мой месячный заработок никогда не опускался ниже миллиона иен. Скоро я сам стал приобретать акции и преуспел в этом чрезвычайно. Я сделался одним из крупнейших налогоплательщиков столицы, мне принадлежали два дорогих иностранных автомобиля и здание в центре города.
Здесь, на Земле, таких, как я, называют счастливчиками. Моего внимания стали добиваться женщины, я постоянно был окружен толпой льстецов. Ведь вся эта публика свято верит, что мир вращается вокруг одного бога — денег. Мне захотелось узнать, что они думают о Рае. Я попытался выяснить, какой рай они создали бы для себя, имея достаточно денег. И представь себе, почти для всех Рай — это полная праздность. Пресытившись же праздностью, они начинают искать новых утех в чревоугодии, насилии, сексе, наркотиках, причем и здесь каждый старается перещеголять других. Никому и в голову не приходит ничего, кроме самых стереотипных удовольствий.
Мало чем отличаются и те, кто добился успеха в жизни собственными силами. Единственное отличие — они считают лень величайшим грехом и знают, что на земле Рай соседствует с Адом. Для них как Рай, так и Ад находятся на Земле, и человек попадает то туда, то сюда в зависимости от обстоятельств. Это понял и я за десять лет земной жизни.
На седьмой год я подвел черту под моей служебной карьерой. Всякое повторение неблагоприятно для ангела. Когда долго занимаешься чем-то одним, окружающие начинают смотреть на тебя с подозрением. Ангелу лучше все время менять обличье. Даже здесь, на Земле, я старался держаться с достоинством бывшего ангела. Впрочем, это единственное, что мне оставалось. Жизнь на Земле для нас — бесконечный кошмарный сон. Я верил, что только это достоинство, только память о своем происхождении и помогают мне держаться.
Я увидел свою миссию в том, чтобы объяснить жителям Земли, что такое Рай, что такое ангелы, объяснить в доступной земному восприятию форме. Меня называли то монахом, то богословом, то поэтом. Мне казалось, что, вкладывая в их головы правильное представление о Рае, я ускоряю его наступление на Земле. К тому же, чем больше падших ангелов, тем меньше расстояние между миром небесным и миром земным.
Мне никогда уже не вернуться на Небо. Именно поэтому я и должен спустить Рай на Землю. Возможно, Бог скажет, что мое желание — не более чем проявление мстительного духа падшего ангела. Но это не так. Просто в промежутках между кошмарами земной жизни хочется помечтать о рае для падших ангелов. И я уверен, что все небесные ангелы, которым там, на Небесах, нет нужды предаваться мечтаниям, упав на Землю, начинают мечтать о том же, о чем мечтаю я.
— Но что будет, когда на Земле настанет Рай? Что именно рисуется в ваших мечтах? — зевая, спросил мой гость. Я снял с полки три томика и протянул ему.
— Вот книги, которые я написал. Здесь все это в общих чертах описано. Возьми их себе. Впрочем, тебе нет нужды их читать. Ведь скоро и ты станешь мечтать о том же. А сейчас пора ложиться, светает. Да и надоело, наверно, тебе слушать чужие сказки.
Вот кровать, ложись. Сейчас ты сам узнаешь, что такое сон.
— А что нужно сделать, чтобы увидеть сон?
Я обнял его за плечи и подвел к кровати. Хорошо, что я как раз накануне поменял белье.
— Надо только лечь и закрыть глаза. Постарайся забыть о своем теле и растворись во мраке. Я буду сидеть рядом, пока ты не заснешь. Ведь это твоя первая ночь на Земле. Желаю приятных сновидений.
Этим вечером, рассказывая о своем горьком опыте земной жизни, я был по-настоящему счастлив. Словно на мой балкон упал кусочек Рая. Впервые за долгое время мне захотелось, оторвавшись от Земли, оказаться по ту сторону снов. Как только гость заснул, я проглотил пропитанный лекарством клочок бумаги и лег на кушетку. События этого дня утомили меня, но спать не хотелось.
Вскоре я почувствовал на своем лице легкое дуновение ветерка, веявшего каким-то сладковатым ароматом. С каждым мигом ветерок становился сильнее, он трепал мои волосы, играл полами халата. Окна были закрыты. Вне всякого сомнения, ветерок возник здесь же, в доме. Вот он окрасился в нежно-розовый цвет, и его порывы стали видимыми.
Судя по всему, прилетел он из той комнаты, где спал мой гость. Этот странный, обладающий цветом и запахом ветер дул порывисто, словно вздыхая; его нежно-розовые струи, причудливо извиваясь, метались по комнате, ударяясь о стены, о стол. Внезапно из-под моей кушетки вырвался смерч. Вращаясь, он ввинтился между моими ляжками и стал поглаживать мне пенис. С каждой секундой смерч набирал силу и захватывал все большее пространство. Скоро, подхваченные им, закружились по комнате пустая бутылка из-под шампанского и часы, книги и торшер, диванные подушки и статуэтки. Затем в воздух поднялись стол и кушетка, на которой я лежал. Мое тело, словно пропеллер вертолета, стало стремительно вращаться вокруг пениса. Вцепившись во взметнувшуюся занавеску, я попытался открыть окно, но меня, словно кончик хлыста, швыряло то об потолок, то об пол. Не сдаваясь, я из последних сил тянул руки к окну, но тут мое тело пробило стекло и вылетело наружу. Пальцы все еще сжимали клочок оторванной занавески. Не успел я подумать: «Сейчас грохнусь о землю», как взмыл вверх и, будто муха, полетел по ночному небу, оставляя за собой причудливый след. Впрочем, вряд ли это можно было назвать полетом. Мне казалось, что я нахожусь внутри гигантской соломины, похожей на дугу, нарисованную одним случайным взмахом кисти, и меня стремительно засасывает куда-то.
Меня швыряло то в одну сторону, то в другую, мышцы и кости перемалывались, словно в мясорубке, распадались на отдельные частицы. Наконец от меня остались лишь два глазных яблока. Вылетев из соломины, они устремились в необозримое пространство. Будто кто-то, вырвав из мрака, внезапно повлек меня к Солнцу. Солнце ослепительно сверкало, казалось, глаза мои вот-вот расплавятся.
— Быстрее! — кричало Солнце. Посмотрев вниз, я увидел бушующее море. Из белых гребней волн один за другим рождались ангелы. Несметные сонмы ангелов. То, что поначалу показалось морем, на самом деле было небом. А белые гребни волн — падающими, как снег, ангелами. Я взглянул наверх. Четкий рисунок перекрещивающихся линий. Сумятица большого города. Туда, вверх, падали и падали сонмы ангелов, испускающих слабый мерцающий свет, словно клочки утренней зари. Скоро мое прозрачное тело обволокла утренняя заря, страшная тяжесть навалилась на меня, и я с чудовищной скоростью рухнул вниз.
Земля гудела словно гигантский барабан. Машины, здания, собаки, люди, рассыпавшись на отдельные частицы, разлетались по сторонам, пронзая мое окутанное зарей тело. Излучая голубовато-белое сияние, оно сплавлялось с этими неизвестного происхождения частицами, образуя липкую слякоть, затем, превращаясь в яркий песок, падало на землю.
Дул неистовый ветер. Послушный его порывам песок превратился в песчаную реку. В ней уже не было ни ангелов, ни людей, ни меня. Вокруг простиралась бесконечная пустыня. С тихим шуршаньем струился поток песчинок, совсем недавно бывших людьми и ангелами. Подхваченный ветром, песок перемещался с места на место, песчинки сталкивались одна с другой, продвигались вперед и отступали, слипались друг с другом, превращаясь в комья. Но вот шум ветра и шуршанье песка переросли в шум улиц и площадей.
— Эй, господин, у меня найдется для вас подходящая бабенка!
— Не хочешь поболтать со мной наедине?
— Да я тебе пузо проткну!
— Ты Энимал-бэби? Я от Джила. Товар есть?
— Мадам, у вас упало!
— Когда-то я был адвокатом, но наркотики разрушили мою нервную систему, теперь вот актерствую.
— Проснитесь!
Ветер принес откуда-то знакомую мелодию. Вот только никак не вспомню…
— Проснитесь же!
Перед моими глазами возникло его лицо. Я снова лежал на своей кушетке. Похоже, что, приняв лекарство, я задремал. За окном было уже совсем светло.
— Который час?
— Пять минут одиннадцатого. Слышите, музыка? Я всегда устанавливал таймер радиоприемника на десять часов утра. В это время повторяют программу «Музыкальная вселенная».
— А, это моя любимая музыкальная программа. Ты хорошо спал?
— Да, но я так и не понял, что такое сон. Я просто плавал во мраке.
— Вот как? Это потому, что твое сознание еще не перестроилось на земной лад. А мне приснилось, что Рай упал на Землю.
— Вот здорово! Ну что ж, пожалуй, мне пора, большое спасибо за все.
— Уже уходишь? Ты мог бы пожить у меня некоторое время. Ты мне не помешаешь.
— Я понимаю, но ведь до сегодняшнего дня вы всегда жили один. Я тоже хочу играть один, поставив на достоинство падшего ангела. Я возьму с собой вашу книгу.
— Ты уже выбрал себе имя?
— Пока нет.
— Может, позволишь мне выбрать его для тебя?
— Конечно, буду вам очень признателен.
Взяв книгу, которую он держал в руках, я надписал ее своим именем, затем, немного подумав, приписал: «Господину Дельфину Сунагаве».[16]
— Это имя будет твоим сценическим псевдонимом. Что касается возраста, пусть тебе будет восемнадцать. Согласен?
— Решено. Я Дельфин Сунагава, мне восемнадцать лет.
— Постой-ка.
Достав из ящика письменного стола сто тысяч иен и четыре порции лекарства, которое я принимаю на ночь, я вручил их ему.
— И в аду все решают деньги. Без денег ты ничто. А лекарство… Это на тот случай, если у тебя возникнет ностальгия по Раю, если тебе захочется забыть обо всем, что происходит на Земле. Только помни, когда ты принимаешь его, рядом с тобой никого не должно быть. Понял?
— Большое спасибо, вы были так добры ко мне.
— Не стоит благодарности. Буду рад, если мы встретимся еще раз.
Дельфин вышел из комнаты, напоследок бросив на меня полный любви и уважения взгляд. Я зарылся в его постель, пытаясь вобрать в себя мельчайшие следы, оставленные упавшим на Землю ангелом. Дрожа от наслаждения всем телом, я вдыхал впитавшийся в простыни и подушки слабый аромат Небес.
«Может быть, Рай уже здесь, на Земле?» — подумалось мне. Распахнув окно, я взглянул на небо. День выдался пасмурный. Вдалеке виднелась удаляющаяся фигура Дельфина. Интересно, куда он идет? Почему я знаю то, чего не знает он? Пусть блуждает. Лабиринт — вот среда обитания человечества. У человечества нет конечной цели. К тому же я забыл рассказать ему о любви. Впрочем, с таким лицом и с таким голосом у него не будет недостатка в поклонницах и поклонниках. Может, он станет звездой рока, ему бы это очень пошло.
Как бы то ни было, а город шумит сегодня иначе, чем обычно. Раньше в этот час в окно врывался неясный гул, напоминающий потрескивание телевизора, когда кончаются передачи, а сегодня за окном словно разом зазвучала тысяча органов. Каждый вел свою мелодию, они переплетались, соединялись, рождая величественную симфонию. Наверно, это небоскребы, видные с моего балкона, пели каждый свою песню.
Sabaku no iruka by Masahiko Shimada
Copyright © 1991 by Masahiko Shimada
хидэо леви
товарищи
Он засунул руку в карман. Удостоверения личности не было, осталось лишь две с половиной тысячи иен. Если народу не слишком много, надо бы заскочить в столовую, перекусить, сказал себе Бен по-японски.
Неоновый отблеск безвкусной рекламы дробился в струе фонтана на мелкие брызги. Бен отвел глаза от рекламы и посмотрел вверх, на небо Синдзюку, превращавшееся из темно-синего в черное. Леденящий холод скамейки передался всему телу. Оглушительные, долго не смолкающие звонки возвестили об окончании фильма. Обернувшись на звонок, Бен вдруг ощутил, что ноябрь на исходе…
Привстав на футоне,[17] Бен нашарил защелку окна и трижды повернул ее. Будто открывал шкатулку с секретом. Окно внезапно распахнулось, и взгляду предстало черепичное море. Серый и синий всевозможных оттенков, извиваясь, перетекали друг в друга. Среди крыш двухэтажных домишек торчали многоэтажные здания, окрашенные розоватым отблеском заходящего солнца. Взгляд Бена переместился выше, туда, где многоэтажки стояли плотнее. Дальше, где кончались и черепица, и бетон, загорелись в ряд сначала два, потом три огонька, подобно звездочкам из созвездия Орион. Как-то осенним вечером Андо, показав на них пальцем, заметил с нервным смешком: «А вот это — Синдзюку».
Скоро пора на работу в Синдзюку. Бен оглянулся и обвел взглядом комнату. За его спиной, за окном, полыхал закатными красками горизонт, отсвет его проникал в комнату. Андо из комнаты после обеда не выходит. Семиметровая комнатушка буквально погребена под пластинками, книгами и пустыми бутылками из-под виски, но почему-то кажется странно просторной. Блуждающий взгляд Бена скользнул по распростертому на татами[18] крупному телу Андо, и уперся в стену напротив. Бен даже ощутил легкое раздражение: Андо занимал слишком много места.
На стене висела студенческая форма Андо. Внушительных размеров черная форма, освещенная косыми лучами солнца, казалось, господствовала над крохотной комнатушкой. Не вставая с постели, Бен всем телом подался вперед, подползая поближе. В комнатушке и в прилегающем коридорчике стояла мертвая тишина.
Бен посмотрел вверх, на висевшую на стене форму. Ему вдруг вспомнилось, как осенним вечером он впервые шел за одетым в нее Андо по токийскому переулку. Внезапно Бена охватило неодолимое желание примерить форму. Облачить свое белое тщедушное тело в большую черную куртку и выйти на улицу, слиться с гурьбой таких же, как Андо, парней в черных студенческих куртках, льющихся сплошным потоком в университет W, смешаться с ними. Бен протянул руку и потрогал форму. Ткань оказалась на удивление грубой. Рука скользнула по нагрудному карману и расстегнула верхнюю пуговицу. Кончики пальцев нащупали выгравированные на ней затейливые иероглифы. Остальные три пуговицы остро поблескивали в сумраке.
Из соседнего дома донеслись звуки пианино и пронзительный, насмешливый детский смех.
Ну, хватит, осадил себя Бен по-японски. Так и не застегнув верхнюю пуговицу куртки, он отдернул руку, рывком сбросил одеяло и вскочил. Натянул джинсы, фланелевую рубашку и синюю куртку. Еще не совсем проснувшись, вышел в коридор.
Спустившись на первый этаж, он остановился у умывальника, располагавшегося рядом с прихожей, и взял в руки бритву, оставленную под зеркалом Андо. Маленькая бритва, с резиновой ручкой. Такие продают в общественных банях по 20 иен за упаковку.
Бен взял в руку маленькую бритву, которой брился большой Андо, и точно так же, как Андо, плеснув в лицо холодной воды, попытался взбить из мыла хоть немного пены. Когда затупившееся от многократного употребления лезвие коснулось кожи, Бен окончательно проснулся. И отраженное в зеркале лицо сразу обрело европейские черты. Бена даже передернуло.
— Сразу видно, иностранец, — невольно пробормотал он. Лицо, отразившееся в зеркале, было белое, как снятое молоко. Оно слишком сильно отличалось от лица Андо и от лиц обитателей Синдзюку. С того дня, как Бен сбежал из американского консульства, его уже не в первый раз поражал синюшный цвет собственной физиономии. Андо сказал ему: «Раз тебе больше некуда деться, поживи-ка ты пока у меня!» Не иначе как из жалости, глядя на эту бледную немочь.
И еще: это лицо отдаленно напоминало отца. Всякий раз, видя в зеркале свои голубовато-серые, холодновато поблескивающие глаза под непомерно большим лбом, Бен испытывал чувство, что встречается взглядом с собственным папашей. Тут же вспомнился отцовский наставительный тон: «Даже сделав себе харакири перед Императорским дворцом, ты не станешь японцем!»
Уйдя из дома, Бен старался не смотреться в зеркала.
По прихожей дешевого пансиона поплыл удушливый запах рыбы, которую жарили на кухне соседнего дома.
Вытерев лицо полотенцем Андо, Бен вышел в прихожую. На полу в беспорядке валялись черные ботинки. Среди них в глаза бросались его собственные мокасины — коричневые, огромные. Их купила ему мать в прошлом году в Вирджинии. Теперь они уже порядком поистрепались. Только размер ноги у Бена был больше, чем у Андо.
Выйдя на улицу, Бен нырнул под вывеску «Булочная Ямадзаки». Купив булочку с маслом и два пончика, он жадно вгрызся в булочку под музыку первого в этот день комплимента: «О, как прекрасно вы говорите по-японски!», полученного вместе со сдачей.
Каждый день, вставая с последними лучами заходящего солнца, Бен покупал у девушки-продавщицы в «Ямадзаки» свой «первый завтрак» за 35 иен — и неизменно получал один и тот же комплимент. Дабы избегнуть лишних вопросов, которые непременно последовали бы за комплиментом, стоило ему задержаться хоть на секунду, Бен изобразил некое подобие пресловутой японской улыбки и ретировался на улицу с остатками булки в руке.
Доедая пончики, он свернул налево у перекрестка перед полицейским постом.
Над бетонной башенкой литературного факультета нависало вечернее хмурое небо. Из ворот на улицу лился поток студентов университета W. Молодые люди шагали, сбившись в стайки по трое-пятеро. Сгустки черного цвета — иссиня-черные волосы, черная форма, черные ботинки — то и дело мелькали мимо Бена. Пару раз ему вслед донеслось «Хэлло!» Миновав ворота, он сразу же окунулся в плотную мглу, сгустившуюся под сенью деревьев. Тьма тотчас окутала его, и Бен стал неразличим. При этой мысли он испытал некое облегчение и даже радость. Вскоре аллея закончилась. На горизонте, над домами, стоявшими на холме, клубилась золотая пыль. Это были огни Синдзюку. Бен вошел в парк у подножия холма и побрел вверх по дорожке, которую показал ему Андо. Дорожку там и сям освещали тусклые электрические фонари. Редкие легкие снежинки вплывали в круги света. Бен миновал вершину холма с многоэтажным домом — и ему в глаза ударил холодный ослепительный поток света. Он наконец добрался до большой улицы. Бен даже знал ее название, в отличие от безымянной дорожки, по которой шел до сих пор. Причем узнал он его не от Андо. Он выучил название сам, во время одной из своих вылазок в Синдзюку. Мэйдзидори. Улица Мэйдзи. Она словно впускала в себя свет Синдзюку — и она же его исторгала. Каждый вечер, когда он подходил к этому месту и яркий свет заливал его с ног до головы, Бена охватывало неизъяснимое счастье. Он невольно ускорял шаг, и ноги сами несли его к близкому, рукой подать, Синдзюку, к незнакомой толпе, торопливо текущей по тротуарам Мэйдзидори.
Минут через пять ходьбы Мэйдзидори становилась более отлогой и в самом низу разделилась на две улочки. Туда-то ему и было нужно. Длинный виадук нависал над развилкой, белея в снежном облаке. Мимо прогромыхал трамвай, лязгнул и, свернув вправо, исчез из виду. Бен проводил его взглядом и пошел по зажатой между двухэтажными домишками круто изогнутой колее. Ночь еще не спустилась, но уже слышались невнятные звуки джаза и пение. На раме для сушки белья, укрепленной на втором этаже, висели облепленные снегом платья и полотенца — о них как будто забыли. В окне напротив сидела женщина и смотрела на Бена, сосредоточенно шагавшего по выбеленным снегом путям. Он кожей почувствовал ее взгляд.
На вид женщине было лет пятьдесят, и она очень напоминала «мадам». Из окна виднелось только лицо, покрытое густым слоем косметики, и обтянутые атласным платьем плечи. Казалось, она сидит у окошка, любуясь снежным пейзажем лишь для того, чтобы убить время, оставшееся до открытия заведения. Бен невольно приостановился: ему показалось, что женщина хочет что-то ему сказать.
Снежинки проплывали мимо, прикрывая вуалью лицо женщины. Когда Бен проходил под самым окном, алые губы за белой вуалью нерешительно зашевелились, словно женщина не знала, на каком языке обратиться, и вдруг над самым его ухом мужской голос произнес по-японски:
— Холодища-то какая!
Бен так оторопел от неожиданности, что все слова перепутались у него в голове. Посмотрев на гомосексуалиста, пристально взиравшего на него из окна, будто в ожидании ответа, Бен наконец выдавил единственно уместную японскую фразу:
— Пожалуй что.
Поделиться книгой: