Помоги проекту - поделись книгой:
— Клюет?
— Не клюет.
Все казалось каким-то нелепым. Профессор Сэмбэй не имел ни малейшего понятия, о чем бы можно завести разговор.
— Чего ждешь?
— Жду, когда за мной пришлют.
Никотян Великий был облачен в блестящий серебристый скафандр, лицо его полностью скрывал шлем с черным непроницаемым стеклом, так что догадаться о его чувствах не было никакой возможности. Среди деревенских жителей находились и такие, кто на полном серьезе утверждал, будто под шлемом — пусто и внутри никого нет. Но эти умники даже издалека не видели Никотяна Великого и всего лишь перевирали чужие россказни. Профессор Сэмбэй пристально разглядывал стекло шлема, за которым должно было быть лицо.
— В чем дело?
— Да вот, ходят слухи, что внутри ничего нет.
Никотян Великий, продолжая сжимать правой рукой удочку, левой поднял стекло. Ничего нет. Там, где должно было быть лицо Никотяна Великого, зияла пустота. Никотян Великий вновь опустил стекло и, как ни в чем не бывало вернувшись к рыбной ловле, прошептал сочувственно:
— Слухи не обманули.
Профессор Сэмбэй ощутил, как в нем с позабытым рвением вновь взыграла кровь ученого. Хочу знать истину! Истину во что бы то ни стало! Вот какие пламенные мысли охватили профессора.
— Ты… — начал он дрожащим голосом, — кто?
— Никотян Великий, кто же еще!
Это длилось всего одно мгновение. Но профессору показалось, что прошла вечность. Профессор Сэмбэй внутренне вознесся. Чтобы постичь истинный облик представшего ему космического пришельца, он поднялся на высоту, с которой мог обозреть всю свою жизнь ученого, на высоту, с которой он мог одним взглядом окинуть всю историю Пингвинки. И однако — разгадки не было. Как ни высоко он возносился, не удавалось ухватить даже тени истины.
— Возьми меня с собой! — простонал профессор. — Когда за тобой пришлют, возьми меня с собой!
Послышалось всхлипывание. Оно исходило от доктора Марсилито, который все это время следил за профессором Сэмбэем и Никотяном Великим. Он зажимал рот руками, бился головой о землю, извивался всем телом, но не мог заглушить сдавленных рыданий.
Никотян Великий сидел в полной неподвижности и, не говоря ни слова, из глубины пустого шлема пристально глядел на протянутую леску.
Учительница блуждала по снящейся Пингвинке. Супермена нигде не было видно. Учительница, подражая Супермену, наблюдала у корней бука и под сенью фиговой пальмы за муравьями и жуками, подражая Супермену, босоногая, в лохмотьях, ползала по земле, делая вид, что ведет какие-то наблюдения, спрашивала у детей, которые, подражая муравьям и жукам, ползали по земле, не знают ли они, где Супермен. Не знаем! — отвечали дети. Кря-кря. Отвечали ей дети на утином языке. У-ху-ху. Отвечали дети, которые умели говорить только на совином языке. Ах вот как! — сказала учительница. Пройдя еще немного, учительница обернулась. Она увидела своего сто пятьдесят одного ученика. Они уже начисто забыли все, чему она их учила. Наверняка, они даже не помнят, что я была у них учительницей! — подумала учительница. Но при этом не почувствовала никакого сожаления. Пройдя еще немного, она увидела раскидистый дуб, на ветвях которого расположилось несметное множество птиц и шимпанзе. Казалось, что вместо листьев дуб покрыт птицами и шимпанзе. С высоты доносился чей-то жалобный голос. Что меня сюда привело? Что меня сюда привело? Учительница, удивленно запрокинув голову, спросила: «Где Супермен?» Голос, точно придя в себя, сразу успокоился и любезно сообщил, что тот не иначе как отправился туда, где сидит Никотян Великий. Спасибо. Учительница вновь пустилась в путь, а за спиной у нее жалобный голос вновь запричитал. Что меня сюда привело? Что меня сюда привело? Кого-то этот голос мне напоминает, — подумала учительница. Но чей это голос, она, как ни старалась, вспомнить не могла. Перед учительницей появлялись жители и улицы снящейся Пингвинки, и вновь исчезали. Вырвавшись из многолюдного метро и спеша по домам, пингвинцы ласково заговаривали с учительницей. Барышня, вы куда? Туда, где Супермен, — застенчиво отвечала учительница. Ах вот оно что, если встретитесь с Суперменом, передавайте привет. Передайте, мы ждем его рассказов о муравьях и листьях. Старик в шортах размахивал сачком, гоняясь за желтыми бабочками на раскинувшемся за школой, цветущем желтыми цветами капустном поле. Это был директор школы. Ну и дела! Верно изволили заметить, — отозвался директор школы, не отрывая глаз от порхавших бабочек. Желтые бабочки на желтых цветах, где — цветы, где — бабочки, не различить! А кстати, куда это вы собрались? Туда, где Супермен, сказала учительница тихим голосом. Вот как? Встретите, скажите, что нам с ним надо поговорить о бабочках. Учительница продолжила путь. Старик, размахивая сачком, затянул нараспев: Желтые бабочки на желтых цветах, где — цветы, где — бабочки, не различить!
Еще не начинало светать. То тут то там в кустах вскрикивала совка, крякала утка, стрекотал сверчок. Учительница, прикрыв глаза, медленно пробиралась сквозь холодную сырость. В одном месте ей почудилось, что кто-то проскользнул мимо. Почудилось, что кто-то подобрался к ней сзади на цыпочках и тотчас отступил назад. Может, это Каштаноголовый? Она обернулась назад. Там уже никого не было. Но в следующий момент учительница уже вся превратилась в слух. Вначале это был едва различимый шорох. Как если лист трется о лист. Шорох сменился смесью непривычно пронзительных и непривычно тихих звуков. Шум постепенно нарастал, превращаясь в гигантский вал оглушительного грохота, сотрясшего всю снящуюся Пингвинку. Шимпанзе вцепились когтями в ветки, птицы, охваченные ужасом, разлетелись во все стороны. Учительница, закрыв руками уши, простерлась на земле. Воздух гудел, ветер, завиваясь вихрем, стонал в чаще. Жители снящейся Пингвинки увидели, как в небе появился предмет. более яркий, чем солнце, и начал медленно опускаться в сторону болота, возле которого сидел Никотян Великий. В этот момент простершаяся на земле учительница, охваченная опаляющим грудь смятением, завопила, взывая:
— Супермен!
Наконец, начало рассветать. Люди отказывались покидать снящуюся Пингвинку, они забились в свои дома, закрылись изнутри на ключ, опустили шторы. Два маленьких робота, крепко прижавшись друг к другу в углу кладовки среди руин школы предались расслабляющей дремоте, устав от бесконечных игр. Они разыскали никому не нужные учебники и грифельные доски и играли, притворяясь, будто учатся читать и писать. Они пинали, отнимая друг у друга, сдутый мяч, который нашли в углу школьного двора, притворяясь, будто играют в футбол. И некому было разделить их забавы. Но человеческие игры не предназначены для того, чтобы в них играли роботы. Все, что они могли, это делать вид, будто играют.
Когда гигантский вал звуков сотряс Пингвинку, Атом подумал, что пришел конец света, и, схватив за руку Лепешку, помчался к единственному человеку, который наверняка знал, как в этом случае спастись, в лабораторию профессора Сэмбэя. Но профессора в лаборатории не оказалось, только на столе лежали семь игрушечных машинок. Нас бросили! Никакой разумной причины для этого не было. Но Атом выговорил это вслух, будучи совершенно уверен в правоте своих слов. Его никогда не обманывало предчувствие. Они все ушли, ушли далеко, очень далеко.
Атом бросился бежать со всех ног. Здесь был мир людей, покинутый людьми, а вовсе не мир роботов. Мы только и могли, что изображать из себя людей. Профессор не имеет права нас здесь оставлять. Но в тот момент, когда они добрались до места, с которого было видно облюбованное Никотяном Великим болото, огромный космический корабль, окруженный ослепительным сиянием, уже начал отделяться от земли. Увидев это, Атом крепко сжал руку Лепешки и чуть ли не кубарем скатился по отлогому склону к болоту, сам не замечая того, что вопит во все горло. «Не бросайте нас! Вспомните о нас! Возьмите нас с собой!»
Но космический корабль уносился ввысь, все выше и выше в ясное утреннее небо, оставляя двух роботов на пятачке, отрезанном как от прошлого, так и от будущего. Вот он уже превратился в одну сияющую точку и сразу вслед за этим исчез.
То, что великий изобретатель Норимаки Сэмбэй навсегда покинул деревню Пингвинку на космическом корабле, посланном за Никотяном Великим, то, что великий наблюдатель Супермен навсегда покинул снящуюся деревню Пингвинку на космическом корабле, посланном за Никотяном Великим, то, что два робота, обреченные быть детьми, навечно застыли на краю болота, в котором Никотян Великий удил рыбу, то, что учительницу, которая, воспылав страстью, преследовала призрак покинувшего снящуюся Пингвинку Супермена, задушил одержимый страхом, что его кто-то преследует, реальный Супермен, все это не имело никакого отношения к Каштаноголовому. Произошли эти события в реальной Пингвинке, или же эти события произошли в снящейся Пингвинке, или же эти события произошли еще в какой-нибудь другой Пингвинке, или же такой деревни как Пингвинка вообще не существует, все это тоже Каштаноголовому было без разницы. Он верил только в одно, в открывшуюся в его собственной голове дыру «забытых вещей». Каштаноголовый твердо верил, что даже если этот мир исчезнет, останется только одна его дыра «забытых вещей». Каждый день беспрестанно, с утра до вечера курсируя между жилищем и школой, один на один со своей дырой «забытых вещей», Каштаноголовый с какого-то момента начал подозревать, что он потому все забывает, что пытается все запомнить, что память и есть не что иное, как эта самая ненасытная дыра. С тех пор он перестал утруждать себя попытками что-либо вспомнить и начал жить, всматриваясь в одну только дыру «забытых вещей». А посему, если вместе с его сомнительной памятью исчезла бы Пингвинка, ему не о чем было бы горевать. Пустившись вспять, он по порядку побросал в дыру «забытых вещей» все свои перечни. Страх сразу прошел, позеленевшему лицу вернулся здоровый румянец. Как только он забыл все, что помнил, Каштаноголовый, как и следовало ожидать, освободился от необходимости бесконечно ходить туда и обратно. Он перестал вообще о чем-либо размышлять. Просто шел, широко раскрыв глаза. Так что, вероятно, ему многое довелось повидать. Во всяком случае, было такое впечатление, что он многое повидал. Он перестал заботиться о том, по которой из Пингвинок шагает. Почему людей это заботит? В любой Пингвинке рано или поздно заходит солнце.
Pengin-mura ni hi wa ochite by Gen'ichiro Takahashi
Copyright © 1989 by Gen'ichiro Takahashi
масахико симада
дельфин в пустыне
Полнолуние. Холодом скованная возбужденность лунного диска. Ночь такая светлая, что отчетливо различимы алые струи кровавого дождя. Звездные часы показывают полночь, я изнемогаю от усталости, душа словно блуждает в угрюмом дремучем лесу. Память не сохранила почти ничего — ни какой это был день, ни какой месяц. Не помню, где я бродил, что делал. Мне запомнилось только, что однажды я взглянул на Луну — она показывала мне пепельно-лиловый язык. У меня нет ни семьи, ни положения в обществе. Прошлое начинает стираться в памяти. Хорошо помню, как до хрипоты беседовал с каким-то человеком. Почему-то он был мне очень дорог, хотя я видел его впервые.
— А теперь и вы что-нибудь спойте!
С этими словами пожилой мужчина, который только что, не вынимая рук из карманов, пропел популярную песню, похлопал по плечу одиноко сидевшего рядом мужчину в сером костюме и галстуке с набивным узором из голубых роз. Мужчина сидел прямо, словно у него не гнулся позвоночник. Он был неопределенного возраста, а на его бледном лице застыло такое выражение, будто он по рассеянности забрел в этот захудалый бар откуда-то из Зазеркалья.
— Взгляни, какие у него ясные глазки! И совершенно круглые, как у зверя, — прошептала спутница пожилого, жеманно вздрагивая и голосом, и всем телом.
Взгляд «круглых глазок» метался по бару беспокойной мухой.
— Кстати, вы давно здесь? Я немного захмелела и не заметила, когда вы пришли. Ну же, спойте.
У женщины с длинными волосами заплетался язык. Она сидела, привалившись к спине своего спутника, то ли любовника, то ли начальника, и явно не прочь была позабавиться.
— Мне кажется, я вас уже где-то видела. Но вот где? Помню только, там было темно…
Визгливый голос женщины резал мне слух, я обернулся, собираясь сказать ей какую-нибудь колкость. И тут встретился взглядом с «круглыми глазками». Почему-то и мне его лицо показалось знакомым. Такое впечатление, что передо мной давняя возлюбленная, только превратившаяся в мужчину. Я вглядывался в это лицо, испытывая одновременно и неприязнь, и смущение. Несомненно, это был его первый вечер. Подумать только, ведь десять лет тому назад и я вот так же, блуждая по совершенно незнакомым местам, начинал свою земную жизнь, начинал с таким видом, будто никогда и не знал ничего другого. Поскольку я давно уже живу на Земле, интуиция моя притупилась и с первого взгляда я не сумел распознать его истинной сущности. И если бы в тот вечер я не услыхал его пения, два существа, принадлежащие к одному роду, так и расстались бы, оставшись в неведении относительно истинного обличья друг друга.
Круглоглазый вдруг запел без микрофона и без аккомпанемента, запел, устремив взгляд на потолок. Необычная, невольно привлекшая всеобщее внимание мелодия. Голос прекрасный, словно выдержанное вино. Откликаясь на него, нервы слушающих затрепетали, как струны арфы. «И в этом захудалом баре… Уж не в оперу ли мы попали?» — невольно подумалось всем. «Да чья же это песня? На каком языке он поет? И кто он?» Находившиеся в баре люди сидели опустив головы, будто все разом онемев. Они словно прикоснулись к чему-то загадочному, непостижимому. Даже я не сразу понял, в чем дело. Прежде разума на песню откликнулось тело. Поющий голос отозвался в каждом его суставе, в каждой жилке, в каждой клеточке и оживил ощущения, погребенные в моей памяти под самыми давними воспоминаниями.
Десять лет спустя… И в таком месте…
В одно мгновение я освободился от многопудовой тяжести, до сих пор придавливавшей меня к земле. И невольно схватился за стойку. Если бы я этого не сделал, тело мое, пробив потолок бара, взмыло бы ввысь.
— Что с вами? — улыбнулась хозяйка бара, уловив мое движение.
Вы вряд ли это поймете, но в былые времена я умел летать. Да, да, я носился по небу быстрее ласточек, быстрее даже, чем истребитель Р-14. Но десять лет тому назад там, на Небесах, я был предан суду и сослан на Землю. Меня заставили проглотить десять грузовиков гальки затем, чтобы я уже никогда не смог подняться к Небу, прикрепили это грузило к моим внутренностям и столкнули с расположенного на облаке эшафота. Наверняка и этого человека постигла та же участь. Доказательством служил зонт, большой зонт, который был у него с собой, несмотря на совершенно ясную погоду. Такие зонты нам выдают вместо парашютов незадолго до того дня, когда со стремительной скоростью града мы падаем на Землю.
Этот день становится днем нашего рождения. Так появился на свет и я — появился мужчиной средних лет без прошлого и без будущего.
— Какой прекрасный голос! Таких гостей у нас еще не бывало, — невольно вырвалось у хозяйки, и посетители бара, словно очнувшись, разразились рукоплесканиями. Слышались восхищенные возгласы: «Вот это да, всех переплюнул…», «Что это было, католическая молитва?»
Подсев к нему, я предложил ему рюмку виски. От крайнего возбуждения слова застревали у меня в горле.
— Ты, наверно, только что упал на Землю?.Я сразу смекнул, в чем дело, когда услышал, как ты поешь.
— Разве… Неужели вы знаете?
— Я здесь уже десятый год, поэтому узнать меня невозможно. И все же я твой товарищ по несчастью. А в тебе еще сохранились прежние черты.
— Я упал совсем недавно здесь неподалеку. Там, где стоят люди.
— А, наверно, ты попал на стоянку такси у вокзала. Но зачем ты пришел в этот бар?
— Я не знал, что делать, и двинулся прямо на юг. И тут же уперся в этот бар. Видите ли, я еще и сам толком не пойму, в кого превратился. Впрочем, нет, теперь понимаю. Какая удача, что я встретил вас…
Обычно в момент приземления мы обретаем человеческий облик. Ведь изначально мы лишены того, что принято называть наружностью. И ему и мне суждено было, упав на Землю, уподобиться людям, случайно оказавшимся рядом. Мы что-то вроде метисов, возникших в результате смешения разных кровей. Он, к примеру, является усредненным вариантом тех людей, которые стояли на стоянке такси, — у него их средний рост, средний возраст, средняя внешность. Вот и круглоглазость объясняется, скорее всего, тем, что среди этих людей были либо дети, либо собаки. Правда, когда-то, когда я еще не погряз окончательно в земной жизни, у меня тоже были круглые глаза.
Упав на Землю, мы, изгнанники, сразу же получаем внешность землян и их язык. И с этого момента у нас есть единственный шанс выжить — приспособиться к земной культуре. Привилегии, которые мы имели на Небесах, здесь совершенно ни к чему, чудесные свойства, которыми мы были наделены при рождении, постепенно слабеют, а потом и окончательно утрачиваются. Труднее всего бывает отделаться от врожденных привычек: отучиться открыто проявлять свое любопытство, совать нос в чужие дела; отвыкнуть хранить в памяти то, что есть, и то, чего нет; слоняться повсюду без цели и дела. И еще вспоминать. О том, что когда-то ты был небесным ангелом. Когда же померкнут в памяти воспоминания о жизни на Небесах, придет смирение.
— Я не могу тебе ничего посоветовать, хотя я и старше. Возможно, твой голос со временем загрубеет и станет фальшивым. Пока ты не утратил своих чудесных способностей, тебе следует определить свой путь в жизни и по возможности задержать неизбежное увядание. Тогда худшее, что тебе грозит, — стать обычным земным человеком.
С другой стороны стойки нам слабо улыбалась хозяйка бара, тщетно пытаясь скрыть растерянность. Что, забавны наши шутки?
— Нам лучше поговорить наедине.
Не успел я произнести эти слова, как рядом запела та самая женщина с визгливым голосом, запела песню, похожую не то на вопль горя, не то на крик радости. Видя, что мы собираемся уходить, хозяйка сказала:
— Похоже, вы спелись.
Снаружи нас оглушил звон бьющихся бутылок, рев бешено несущихся по узким улочкам такси, хор компьютерных автоматов из игрового центра, смеющиеся голоса подвыпивших прохожих… Звуки — сироты, люди охотно производят их на свет, но потом никто уже не обращает на них никакого внимания.
— Шумно здесь, на Земле, правда?
— Да нет, не очень. Разве вам казалось, что на Небе тихо?
— Пожалуй, нет. Но тамошние звуки гармоничны. А здесь — кто во что горазд.
— Возможно, у меня что-то со слухом. Мне кажется, что и здешние звуки прекрасны.
Это звуки-то города прекрасны? Он просто еще не успел перестроиться на земной лад. Ведь слух небожителей улавливает гармонию в любом шуме. Мой-то слух, вне всякого сомнения, стал вполне земным. Боюсь даже, что, окажись я теперь на Небесах, я возмутился бы, не обнаружив ни одной приятной мелодии. Ведь земной слух воспринимает небесные звуки тоже как шум.
Очередь на такси двигалась быстро, не прошло и пяти минут, как мы уже сидели в машине, мчавшей нас к моему скворечнику.
— Сегодня ты переночуешь у меня. Нам о многом надо поговорить.
— Скажите, а кем вы стали здесь, на Земле?
— Кем? В данный момент я просто живу в свое удовольствие.
Такси промчалось по нескольким эстакадам, глядя на которые я почему-то всегда представлял себе чьи-то гигантские пальцы, неожиданно ухватившие земной покров и приподнявшие его; затем судорожно, словно икая, принялось обгонять одну машину за другой, удаляясь все дальше и дальше от центра города. Минут через двадцать мы остановились у гигантской стены.
— Что это?
Окрестные жители называли этот дом «крейсером». Громадина в двадцать один этаж возвышалась над землей, и на самом последнем этаже прилепился мой скворечник.
Люди Земли привыкли жить в созданных собственными руками коробках, словно скорпионы, которые, облюбовав какой-нибудь уголок в громадной пустыне, роют себе там тесные норки. Иногда люди покидают эти коробки, но лишь для того, чтобы спустя некоторое время непременно вернуться в них. В конце концов начинаешь сочувствовать этим неутомимым труженикам, которым и в голову не приходит сетовать на полное отсутствие свободы. Впрочем, теперь это и моя участь. Я обречен жить, подчиняясь круговороту смертельно наскучивших повторений, которым лишь смерть и способна положить конец. В первое время после моего падения я полагал, что эти повторения — пытка, к которой меня приговорили. С точки зрения обитателей Небес, жизнь на Земле — что-то вроде фабрики, усердно воспроизводящей мучения. Порочный круг в чистом виде! Лишь сон в скворечнике-коробке позволяет жителям Земли вкусить небесных радостей.
— Очень уж тесное у вас убежище! — пробормотал он, войдя в комнату.
— Это мой дом. Прекрасный, роскошный дом. В прошлом мне случалось ночевать и в картонных коробках. Ты знаешь, что такое сны? Это чисто земное явление, но ощущения, которые при этом испытываешь, ближе всего к небесным. Здесь, на Земле, жизнь подчинена законам порочного круга, и сон — единственная возможность хоть на миг разорвать его. Дом — это место, где смотрят сны. Во сне земной человек становится свободным как ветер. Правда, случается попасть и в беду. Тебе надо набраться мужества для того, чтобы с завтрашнего дня достойно начать земную жизнь. Одно испытание ты уже проходишь. Я имею в виду испытание силой тяготения.
— Да, и это так утомительно. А земные люди? Я не заметил, чтобы они от этого страдали.
— Они тоже устают. Сопротивляться силе тяготения — непосильный труд. Потому-то вечерами они возвращаются в свои жилища и ложатся спать. Ложатся спать для того, чтобы, забыв о земном, хотя бы во сне сделаться ангелом небесным и воспарить высоко над землей.
Я переоделся в халат, а ему дал тренировочный костюм. Достав из холодильника шампанское, я открыл окно на балкон и запустил пробку-ракету. Разлив пенящееся шампанское, протянул ему один из бокалов. Сам же, сжимая пальцами ножку другого, посмотрел сквозь стекло на вечернее небо.
— Когда так смотришь, пузырьки шампанского превращаются в звезды.
— Какое странное вино! Смотрите-ка, а ведь сегодня полнолуние.
— Да, сегодня хорошо видно, как падают на Землю наши товарищи.
Смеясь, мы рассматривали друг друга, пытаясь отыскать ангельские черты.
— Сколько вам лет?
— Сорок один. Там, куда я упал, молодежи совсем не было. А тебе сколько? Имя у тебя уже есть?
— Пока у меня нет ничего — ни возраста, ни имени, ни гражданства.
— Ты должен все хорошенько обдумать. Имей в виду, что потом ничего изменить уже будет нельзя.
— И надо все придумывать самому?
— А как же! Ведь редко кому посчастливится встретить старшего товарища, готового помочь советом. Кем бы ты хотел стать?
— Мне не хотелось бы расставаться с музыкой…
— Что ж, тогда тебе следует сделать музыку своей профессией. С твоим слухом, с твоим голосом ты наверняка добьешься успеха. Я видел, какое впечатление произвело твое пение на посетителей бара. К тому же музыка — это та нить, которая связывает Землю с Небом. Музыка и сны.
— Знаете, а ведь я упал на Землю по собственной воле. Мне ужасно захотелось познать свойства земных звуков.
— Надеюсь, что тебе не придется раскаиваться. Не стоит недооценивать здешние трудности, это не приведет ни к чему хорошему.
Мысль, что можно самому, по собственной воле спуститься на Землю, да еще имея при этом какую-то тайную цель, возбудила в моей душе страх, смешанный с изумлением. Он не совершил никакого преступления, и наказание было для него чем-то вроде развлекательной прогулки. Да, времена явно изменились. Что касается меня, то я был жесток, потому что еще там, на Небе, превратился в земного человека. Когда у ангела, не имеющего ни определенного облика, ни прошлого, ни возраста, ни имени, появляются воля и память, когда в своих рассуждениях он начинает руководствоваться логикой, тогда он перестает быть ангелом. Настоящие ангелы не рассуждают, а поют, не страдают, а просто существуют. Вселенская истина выражается в бесчисленных звуках, формах, вспышках света, частицах материи, потоках и взаимосвязях. Всякие попытки объяснить ее логически нарушают гармонию и порождают хаос. А хаосом правит Дьявол. Ангел, вызвавший к жизни Дьявола, теряет свободу и перестает жить в согласии со вселенской истиной. Вселенская истина настолько сложна, что объяснить ее не под силу ни ангелам, ни Богу. Именно поэтому единственно возможным способом существования и для ангелов и для Бога является полное слияние с вселенской истиной. Они просто не могут иметь волю или память. Если у ангела все-таки появляется воля или память, он сразу же заболевает. А Бог — тот теряет рассудок. Бог — Он потому и Бог, что никогда не говорит об истине Сам и предостерегает тех, кто пытается заговорить о ней. Кстати, мне никогда не доводилось ни видеть Бога, ни слышать Его голоса. Откровенно говоря, это существо никогда не вызывало у меня особого интереса. Выработалась небесная логика посредством жесткого искоренения логики Дьявола, то есть посредством уничтожения порочного круга.
Когда люди Земли задают мне не совсем учтивый вопрос: «А что это такое — Небо?» — я отвечаю, стараясь говорить доступным для них языком:
— Это что-то вроде моря. Ангелы же похожи на дельфинов, которые не умеют плавать.
Сам-то я всегда предпочитал земных раеведов райским дельфинам. Подобная идиосинкразия ко всему небесному — явление довольно частое в последнее время, очевидно, потому, что расстояние между Небом и Землей сильно уменьшилось. Говорят, что в наше время ангелов падает раз в двадцать больше, чем в Средние века. Есть среди них и такие вот любители приключений, которые попадают на Землю по собственной воле.
Поделиться книгой: