Помоги проекту - поделись книгой:
Тамара совершила иммельман плюс пару боевых разворотов и приземлилась, тряхнув гривой волос:
– Тогда вы фашисты.
Описываемая сцена особенно аппетитна на фоне каталонского колорита, который заключается в специфическом отношении Барселоны к Мадриду. Например, объявление в Барселоне может быть написано крупно по-каталонски, затем продублировано (помельче) по-английски, немецки и даже по-русски, а уж самыми крохотными буквочками в конце – по-кастильски, то есть на официальном языке Мадрида (да-да, к сведению наивных: в Испании говорят не по-испански, а по-баскски, галисийски, арански, каталонски и по-кастильски: последний язык иностранец обычно и зовет «испанским»).
То есть, говоря честно, многие каталонцы хотели бы от Испании отделиться и жить собственным умом, и кое-чего их умы добились: например, прав автономии. И этот сепаратизм на бытовом уровне проявляется в виде массы уже упомянутых мелочей. Но – именно мелочей. Потому что объявление «сдам квартиру только каталонцам» мгновенно подошьют к уголовному делу и квартиросдатчика упакуют за дискриминацию по национальному признаку.
Тут любопытно то, что под расизмом, нацизмом, фашизмом, дискриминацией в Европе (включая страны, некогда входившие в коалицию с Гитлером) понимаются те вещи, которые считаются вполне допустимыми в России (где основным, если не единственным объединяющим нацию элементом является воспоминание о победе над Гитлером).
Вот вам еще один случай, произошедший со мной на курсах французского языка.
Мы там довольно часто занимались играми. Ну, например, десяток взрослых студентов изображали муниципалитет в Квебеке и выбирали лучшего и худшего водителя городского автобуса, попутно овладевая указательными местоимениями и степенями сравнения. Наш преподаватель, нормандка Мари, начинала зачитывать список претендентов: Мохаммед, 25 лет, из Ливана…
– Oh, non! Pas arabe! Celui que est le pire! («О нет! He араб! Вот самый худший!»), – отреагировали мгновенно девушки в моей группы, и я почувствовал, что покрываюсь красными пятнами, и не из-за ошибок в их французском.
Эти девушки не были невежественны или бедны, они поездили по свету, но при этом в первозданной чистоте сохранили свойство, которое сильно (и, на мой взгляд, принципиально) отличает среднего россиянина от европейца. Наш человек обычно убежден, что высшая раса – белая, европейская, с которой он себя отождествляет и внутри которой отчаянно ищет место, невероятно комплексуя перед тем, что он называет «Западом» и «Европой». То есть он считает, что и «Европа» и «Запад», так же как и он, тихо ненавидят арабов, негров и прочую «кавказскую национальность», не решаясь выразить чувства публично лишь по причине насильно внедренной политкорректности, которая, в свою очередь, есть инструмент государственной пропаганды. Чтобы, скажем, угодить арабскому миру, у которого приходится покупать нефть. А вот уж в своем кругу там режут правду-матку.
То есть, даже побывав в Лондоне, мои девушки не могли поверить, что в пабе за расистское заявление легко получить в фейс, причем не от негра, а от ирландца или португальца.
А пятнами я покрылся оттого, что одногруппницы открыто выразили шовинизм при француженке Мари, априори записав ее в союзницы, – не ведая, что хуже оскорбления для Мари быть не могло.
Впрочем, пишу я это все не для того, чтобы кого-то перевоспитать. Нетерпимость – любая, социальная, национальная, сексуальная, религиозная, – вообще корчуется с тяжестью векового пня. Бороться с чувством нелюбви – к цыганам ли, к мусульманам ли, к богатым ли – это примерно как бороться с любовью.
Однако за проявлениями чувств следить следует по той же причине, по какой мы ежедневно чистим зубы. Если ты занимаешься публичным бизнесом, то обязан предоставлять равные услуги всем, кто готов твой продукт покупать, даже если весь твой бизнес – это квартира на съем. И отказывать клиентам нельзя, или уж, на самый крайняк, под благовидным, а не дискриминационным предлогом. И по телевизору нельзя долдонить о «розыске преступника кавказской национальности» и даже о «подозреваемом с кавказской внешностью», потому что «кавказская национальность» у нас давно полный синоним «нерусской внешности», каковой обладает, например, президент Франции Саркози. Иначе, по справедливости, в каждом сообщении о мздоимце-чиновнике и садисте-менте надо прибавлять, что они «русской национальности».
Да, во всем, что касается межнациональных отношений в быту – там, где трется и нагревается, – я за лицемерие. За вымученную улыбку гостеприимства вместо искренне хамского «понаехали тут!». За сознательную ложь. Потому что все это суммарно понижает накал страстей, а разница в несколько градусов бывает существенна, когда речь идет о пожароопасности.
Я, конечно, забочусь о себе как о клиенте: европейская неискренность, например, заставляет европейцев мне улыбаться, даже когда они внутри себя не любят русских (а тех русских, что летают кичливо-чванливыми стаями, любить и впрямь не за что).
Но, с другой стороны, я забочусь и о бизнесе.
Известно, что поднять настроение можно, заставив себя улыбаться. Да, эта улыбка неискренна, но фишка в том, что настроение улучшается реально. Заставляя себя улыбаться тем, кто, быть может, нам не очень нравится, мы получаем возможность по-иному взаимодействовать с миром.
Знавал я в Питере одного человека, дудевшего во все трубы о том, что город «становится исламским и черным»: дудел-дудел, пока пенсионный возраст да безденежье не вынудили сдавать квартиру. Разные у него там постояльцы были, на всех он жаловался, пока совсем не скрутило и не пришлось сдать квартиру не просто кавказцу, но и убежденному мусульманину, потому что он единственный приплачивал за близость квартиры к мечети. И что бы вы думали? Больше ни о каких клиентах, кроме как о мусульманах, пенсионер-нацист и слышать не хочет. Потому что мусульманин не пьет, не курит, не водит к себе шалав и поддерживает идеальную чистоту.
Кстати, и девушки из моей французской группы проголосовали-таки за Мохаммеда как за лучшего кандидата. Потому что стали разбираться и выяснили, что он единственный, кто имеет стаж работы водителем автобуса, да и в Канаду бежал по политическим соображениям. А у другого кандидата были в прошлом аварии, а у третьего кандидата – женщины – маленькие и часто болеющие дети, так что ее на работе пришлось бы постоянно подменять.
– Кроме того, женщине лучше вообще не доверять автобус, – завершила под общий смех обосновавшая выбор одна из моих одноклассниц.
Не смеялись только я и Мари.
Инновации коротких штанишек
То есть мне казалось, что в Ростове есть вопросы более важные. Ну, например, является ли метод расчистки снега путем его самотаяния в момент потепления оптимальным для горожан? Или – правильно ли, что по главной улице, Большой Садовой, ездить могут лишь машины со спецпропусками, а подлая чернь не может?
Поэтому я промямлил невнятное, что, мол, в условиях вертикали власти, до 1917 года называемой самодержавием, инновационные увлечения престолоблю-стителей, не говоря уж про царей, никогда не меняли страну по существу, оставаясь увлечениями. Екатерина II переписывалась с Вольтером, Александр I просил Сперанского сочинить конституцию, а Владимир Путин любит горные лыжи. Но это никоим образом не приводит ни к наступлению эпохи Просвещения, ни к замене самодержавия народоправием, ни к массовым занятиям спортом. Потому что, продолжал я, страну определяют внутренние потребности, а не технологии, которые являются лишь оболочкой развивающегося организма. Это примерно как мальчик, мужая, меняет короткие штанишки на брюки, – но никакой покупкой брюк мальчика мужчиной не сделать.
Судя по глазам собеседницы, мои слова имели к ее жизни примерно такое же отношение, как нанотехнологии к уборке снега, особенно когда он выпадает в макроколичествах, но тогда я не нашел примера попроще. О чем теперь жалею, ибо пример был под рукой.
Дело в том, что я прилетел в Ростов авиакомпанией SkyExpress, которая сама по себе есть инновация и европейская технология, называющаяся «авиадискаунтер». Еще десяток лет назад про дискаунтеры никто и не слыхивал. За счет плотной компоновки мест, отсутствия обедов на борту, вылета в особо пустынное время и прочих кунштюков эти компании обеспечивают невероятно низкий тариф. Я сам несколько раз летал по Европе дискаунтерами. Один раз билет был дешевле автобуса в аэропорт, – впрочем, и тариф Sky-Express выглядел на фоне тарифа «Аэрофлота» так, как в Питере будет смотреться хибарка Зимнего дворца на фоне небоскреба «Газпрома». Я даже был готов к задержке рейса и, более того, не удивился, когда, и вправду задержав рейс на пару часов, нам в воздухе сообщили, что мы вместо Ростова приземляемся в Краснодаре. Shit happens, дерьмо случается, как говорят в таких случаях англосаксы: погода бывает нелетной. Один раз из-за отмены рейса я почти сутки проторчал в гостинице в Риме – к слову, четырехзвездной и предоставленной компанией молниеносно. И, может быть, поэтому я не вполне был готов проводить на скамеечке в краснодарском аэропорту целую ночь, утро и день, выслушивая каждые два часа вранье, что рейс вылетит через два часа.
То есть первые часа четыре мы в это еще верили. Представьте: глухая ночь, аэропорт, закрытые кафе, невесть откуда взявшиеся мужички предлагают ехать в Ростов на машине за 10 тысяч рублей. Лучше уж подождать. Потом мы объединились и пошли ночным штурмом на смурного представителя SkyExpress, требуя не взлета, а положенных в таких случаях бутербродов, – на него жалко было смотреть, он выдавливал «пока еще не положено», а ему в ответ выдавали такое, что лучше было не слышать мамаше с грудничком и беременной даме, оказавшимся среди нас. Еще через час крепость с бутербродами пала, а в наших рядах началась смута: дело в том, что из Краснодара в Ростов вот-вот уходила утренняя электричка, а следующая была через полсуток. Беременная и та, что с ребенком, поехали, но я сделал глупость, то есть остался. Потом мы штурмом взяли Бастилию завтрака, а дальше я подробности пропущу, потому что вы сами можете представить, как в таких случаях образуется братство обиженных, как внутри братства обмениваются DVD и зарядками для мобильных, выходят по GPRS в Интернет, как каждые пять минут приговаривают: «Да что же это у нас за страна такая!», как прощаются с теми, кто все же решает добираться в Ростов машиной (они реально рисковали: в тот день под Ростовом разбился насмерть глава местной Думы – был гололед). Нам все обещали, что вот-вот мы взлетим. Наконец кто-то из братства дозвонился родственнице в Ростов, у которой подруга имела друга в аэропорту. Друг удивился: раньше чем через 5 часов не вылетите, вам разве не сказали? В Ростове снег и лед. Один самолет при посадке съехал с полосы, его убирают с поля. Аэропорт закрыт и не будет открыт, пока не расчистят. И это точно пять часов, если не больше (на краснодарском табло в это время значился вылет через 40 минут).
И тогда мы снова двинулись на представителя компании. Мы понимали, что попали, но не хотели пропадать. Мы требовали гостиницу. Представитель опускал очи долу и бормотал, что гостиница не нужна, потому что скоро взлетаем. Я так понимаю, у него была установка не пускать нас на постой любой ценой, дабы не ввергать компанию в дополнительные траты. Он сдался часа через два и повел нас по немыслимым лужам (снег в Краснодаре по ростовскому примеру не убирали, а грянуло +5°) к бараку с надписью «Вахтовик», который требовал признать его гостиницей. И если вы думаете, что в бараке в номере на четверых не было душа, то ошибаетесь. В бараке с надписью «Вахтовик» душа не было на всем этаже. Через 50 минут, когда я безуспешно пытался забыться сном, представитель потребовал возвращаться в аэропорт, где мы просидели еще пару часов до взлета. И опоздали в итоге на 14 часов.
Я описываю так подробно не ради жалобы, но чтобы обратить внимание, что в этой обыденной истории незримо присутствуют все новейшие технологии, которые призваны сделать жизнь человека комфортной: современный лайнер, сотовая и междугородная связь, компьютеры и электронные табло, в конце концов, громкоговорители в зале ожидания, по которым, к слову, никто ни разу не сказал, к кому мы можем обратиться и на что вправе рассчитывать (в итоге мы разумно рассчитывали лишь на себя).
То есть происходило ровно то, что и после схода с рельс «Невского экспресса», когда без малого тридцати тысячам пассажиров других поездов, застрявших в пути почти на сутки, тоже никто ничего не сообщал, а, напротив, это они сообщали проводникам, что происходит, потому что тоже звонили каким-то своим знакомым и шарили по Интернету с телефонов. (Я тогда, проснувшись вместо Петербурга в Ярославле, принял решение с поезда незамедлительно сходить и возвращаться в Москву.)
А происходит все так потому, что пространств в России много, а сил у русского человека мало, и хватает их ровно на то, чтобы заботиться, любить и обихаживать лишь ближний круг – семью, друзей, родню, – а остаток уходит на угождение власти. А на тех, кто не свои и не начальники, у нашего человека сил уже нет, а значит, и дела до них нет тоже; и потому русский человек так разобщен и с таким трудом сорганизуется даже с соседями по подъезду в самом простом деле типа устройства коврика при входе, дабы не таскать грязь.
И современные инновации с технологиями это принципиальное различие России с Европами никак не уменьшают, а лишь только подчеркивают.
Так что, с моей (безусловно, крамольной) точки зрения, в России нужно заниматься не внедрением инноваций, а развитием человеческих отношений, преобразованием их из родоплеменных и царско-холопских в более цивилизованные. В отношения равенства, например. Но поскольку для внедрения такой инновации начальству надо перестать ездить по улице Большая Садовая с мигалками и спецпропусками, я понимаю, что это только мечты даже в пределах отдельно взятого пышно-ренессансного, зажиточного южного города Ростова, по снежной слякоти которого вышагивают зимой павами удивительной красоты местные девушки.
Так что, завершая ответ ростовской журналистке, могу предположить, что все нынешние технологические рывки, называйся они электронное правительство или нанотехнологии, окажутся там же, где и хрущевская кукуруза, которая, к слову, действительно имеет массу преимуществ перед традиционными культурами в качестве кормовой массы.
Мы же, когда очутимся вместо города Как-Лучше в городе Как-Всегда, поругаем начальство, потребуем бутербродов, заселимся на постой в барак да покричим, что в Европах такое невозможно – но, когда нас позовут на посадку, все забудем, простим и займем места согласно имеющимся волчьим билетам.
Космополиты безродные & патриоты безденежные
Собственно, подтолкнул меня к этой идее знакомый финансист, с которым мы в дни Олимпиады вместе ужинали. Помню, обсуждали мужской дуатлон. Не хочу перегружать деталями, но поверьте, это была невероятной интриги гонка. Вот представьте: уже под самый финиш двое шведов – хитрых, умных, опытных мужиков – запирают за своими спинами группу лидеров, чтобы в отрыв спокойно мог уйти третий швед, такой же хитрый, умный и опытный. И этот швед по имени Оллсон уходит в какой-то уже просто феерический отрыв – 10 секунд, 15, 20, уже чуть не полминуты, о господи, до стадиона рукой подать, и уже ничто не помешает ему победить! – но на самом деле интрига не в этом. Эти шведские мужики настолько опытны и коварны, что отводят Оллсону роль подсадной утки, а сами выжидают, кто же рискнет пробить блокаду – дабы этого героя вымотать и изничтожить. И вот, когда уже все, казалось бы, ясно, в отрыв бросается наш мальчишка по фамилии Сладков, и он идет вперед так мощно, как молодость вообще вторгается во взрослый мир. И вот тут-то шведы и берут его в оборот. Потому что взрослость – это когда проигрыш в силе компенсируешь опытом, а опыт подсказывает брать измором. В итоге Сладков выдыхается и приходит четвертым, Оллсон – третьим, первым – швед Хельнер. Финальные титры; театральный разъезд.
– Это были не лыжи, – сказал я своему приятелю. – Это кино. Экранизация. Бальзак. Люсьен де Рюбампре против Вотрена. Сила и наивность против изворотливости и хитрости.
– Против Жака Коллена, беглого каторжника. Если мы про лыжный бег…
Банкир засмеялся. Я тоже. Пиршество за столом – это когда основное блюдо сочетаешь с гарниром спорта и десертом литературы.
И вот тут-то мой банкир и выдал фразу про патриотизм и космополитизм как рабочие инструменты. С его точки зрения выходило, что в наши дни (то есть в дни Олимпиады) патриотизм для личного потребления являлся эдакой повязкой на глазах, мешающей наслаждаться красотой спорта (который, как разумно подмечал Пьер де Кубертен, национальности не имеет). Это ведь патриот, как лошадка в шорах, прет вслед за своим мешком с овсом, реагируя лишь на примитивные раздражители: наши выиграли – ура; наши проиграли – позор и Тягачева на плаху.
– Знаешь, – осторожно заметил я, – патриотизм мне кажется повязкой на глазах вне зависимости от ситуации. У космополитов вообще как-то с умом получше…
– А как же Хомяков? Аксаковы? Глупцами были? А?..
Ну, мы тут устроили перепалку, и я заметил, что из всех Аксаковых в наши дни если и знают, то не славянофилов Ивана и Константина, а их батюшку Сергея, написавшего «Детские годы Багрова-внука», а что написал Хомяков, не помнит никто вообще, его и самого-то знают благодаря мандельштамовской цитате про «хомякову бороду» у «ворот Ерусалима». В то время как весь сонм западнической мысли – от Чаадаева до Герцена – и поныне в чести и актуален, хоть заново объявляй «Философические письма» записками сумасшедшего и издавай в Лондоне «Колокол», что, впрочем, де-факто и происходит усилиями всех в Лондон выдавленных, от покойного Литвиненко до живых Березовского, Дубова или Чичваркина. А следовательно, КПД мозгов космополитов превышает КПД мозгов патриотов.
На что мой банкир вопрошал с ядовитейшей улыбкой, с чего это я взял, что скучнейшие чаадаевские письма ныне потребны хоть кому-либо, кроме профессиональных историков, философов да филологов? И мы, размахивая руками и чуть не опрокидывая бокалы, лезли в сумки за оружием, то бишь за ноутбуками. В заведении был бесплатный вай-фай, но официант смотрел на нас с ужасом, особенно после моей громогласной тирады, что в общественном российском сознании, подчеркнуто патриотичном (в отличие, скажем, от сознания английского, индивидуалистичного, где патриотизм есть частное дело, вроде половой жизни), – так вот, у нас в почвенники записывают абсолютнейших западников, типа, скажем, Лескова с его бессмысленным Левшой. Левша, по Лескову, вообще был образцовым сочетанием природного таланта с русской дуростью, когда безо всякой алгебры с геометрией, по одному «псалтирю да полусоннику» подковал танцующую английскую механическую блоху, которая, натурально, откинула после этого лапки… Загубил ее патриот Левша, как и свою жизнь…
В общем, мы много о чем успели покричать, пока компьютеры не загрузились, не подсоединились и «Яндекс» не выдал результат: «Философические письма» – меньше двух тысяч запросов за месяц: и правда не густо.
– Ну хорошо, – не унимался я, – давай посмотрим на дело со стороны личной экономики: как обстояло дело в хозяйстве в поместье помещика-славянофила, искренне видящего величие святой Руси в применении сохи? А как – в поместье помещика-западника, который вместо святых тайн русской души видел окрест пьянство, отсталость да скотство, а потому выписывал из-за границ английскую молотилку и немца-управляющего?
– Хороший вопрос, – наливаясь ехидством до самых ушей, отвечал мой банкир, – для докторской диссертации! Взять в один и тот же исторический промежуток десяток помещиков-почвенников и сравнить с десятком западников: сколько у них было на входе и выходе душ крестьян, как изменились надой и обмолот, продажи излишков… И, глядишь, окажется, что у западников их недовольные крепостные портили английские машины и изводили управляющих, а у почвенников, с божией помощью, снаряжали обильные обозы в Петербург… Твоя проблема в том, что ты настаиваешь на выборе между западничеством и почвенничеством, как на выборе между ножом острым и ножом тупым, и даже думать не желаешь, что в России эффективнее всего не один нож, а…
Но я, признаться, в запале его не слушал, продолжая гнуть свое. Если, настаивал я, мы не можем корректно сравнить коммерческий успех славянофилов и почвенников в середине XIX века, то давай перенесемся в конец. Кто двигал промышленную революцию? Кто развивал торговлю? Банковскую сферу? Разве почвенники? Да нет, брат, – капиталисты-западники, финансисты-западники, твои братья по офису, вот так!
– Не вот так, – мгновенно парировал приятель. – В торговле крупнейшие капиталы числились за старообрядцами, которые были не просто патриоты-почвенники, а в квадрате. Да и патриотическая борода украшала не только купцов, но и владельцев мануфактур, то есть не только Третьякова, но и какого-нибудь иваново-вознесенского Бурылина. Который, кстати, понимал, что рабочая сила – это не просто не имеющий родины ресурс, как полагал твой брат западник Ульянов-Ленин, а ресурс очень даже произросший на русской почве. И если бы не западники, то, дорогой мой, и революции бы не было!
Я проглотил то, с какой ловкостью вождя пролетариата мне записали в родню, но, закусив удила, продолжал ворошить историю, теперь уже близкую. А разве в недавние времена, кричал я, в СССР, когда противостояние славянофилов и западников имело вид борьбы комсомольцев со стилягами, последние не побеждали в бытовом плане, при одинаковости доходов? Разве твид на пиджаках стиляг не торжествовал над комсомольской чесучей, а джаз – над гармошкой на завалинке? Разве поэт-западник Евгений Евтушенко не жил шикарнее и стильнее поэта-патриота Егора Исаева, хотя тиражи книг Исаева были больше? А разве, сместимся еще ближе по времени, в перестройку диссидент-западник не начинал покупать раньше почвенника английский стилтон в валютном магазине хотя б потому, что знал языки и мог рассчитывать на иностранные гранты?
– Сдаюсь, – сказал тут мой банкир, – мне завтра рано вставать. Будем считать, я проиграл и плачу за ужин, а ты оставляешь на чай. Но поверь: что и денег, и привилегий вдесятеро больше Исаева с Евтушенко имел в Советском Союзе глава Союза писателей Георгий Марков. Который в быту был абсолютный западник, на публике – почвенник, а по сути – абсолютнейший циник.
– Цинизм – это и есть твой третий нож? – до меня наконец дошло.
– Цинизм – это единственный способ заработать реальные деньги в стране, которая слишком бедна, чтобы все население было зрячим, а следовательно, равным в правах и обязанностях. В России оттого так и циничны начальники, что им нет смысла быть патриотами, – ведь искренние патриоты, тут ты прав, обычно бедны. Но им нет смысла быть и западниками, потому что рента, которую они могут снять с западного равенства, в их глазах тоже ничтожно мала. Им нужно снимать массовую ренту – ренту с искренних патриотов, убежденных почвенников, а они хоть и бедны, зато их большинство. И ради величия нации, пусть и воображаемого, это большинство отдаст последнюю рубаху. Уж поверь человеку, который, возможно, читал меньше твоего, зато зарабатывает куда больше!
Хватаясь за последнюю соломинку, я выдохнул:
– Послушай, все же такой цинизм – это примета новейшего времени. В перестройку была искренность, в оттепель была искренность, искренни были, кажется, дворяне… Пушкин искренним был…
Мой друг посмотрел на меня, как русский царь на еврея, но решил не устраивать погром, ограничившись чертой оседлости:
– «Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич».
Он положил «визу» в принесенную шкатулку.
И только на днях, шаря глазами по полке, где у меня книги, имеющие отношение к пушкинской поре, я хлопнул себя по лбу и вытащил книгу историка Рожанковской о семействах Вяземских и Карамзиных. Нужная цитата нашлась быстро, – речь шла о московском градоначальнике графе Федоре Растопчине, единомышленнике Карамзина. Том самом Растопчине, над чьими «афишками» в псевдонародном стиле (писаными при оставлении Москвы в 1812-м) так издевался в «Войне и мире» Толстой.
Итак: «Он <Растопчин> был противником освобождения крестьян; закон о вольных хлебопашцах считал опасным по последствиям… Будучи европейцем по образованию и привычкам, заведя в своих имениях шотландское земледелие с выписанными из Шотландии агрономами, орудиями и семенами и добившись отличных урожаев, он вдруг выпустил в свет сочинение „Плуг и соха. Писанное степным дворянином“ с подзаголовком „Отцы наши не глупей нас были“. В этой книжечке он сравнивал шотландский плуг с русской сохой, экономическими выкладками развенчивал „английскую ферму“ и доказывал преимущества российского землепашества. В „бородах“, уверял он, столько же ума, сколько и здравого смысла». М-да…
С Растопчина теперь денег при всем желании не взыщешь.
Так что расплачиваться за ужин, по совести, следовало мне.
Как я встречался с Петром Первым
У нас с женой есть игра. «Эх, – говорим мы друг другу, – представляешь, а воскрес бы сейчас Пушкин!»
И пытаемся смоделировать, что могло бы кудесника четырехстопного ямба в нынешней жизни больше всего поразить.
Возможно, говорящие головы на волшебной самопоказке. Или ужины на кухне без прислуги, но при посредстве самохолодящего и саморазогревающего ящиков. А возможно, стихи Иосифа Бродского. Но вполне вероятно, что на гордость нации самое сильное впечатление произвел бы настенный календарь с Памелой Андерсон в бикини, висящий на стенке присутствия. (А что? Героя акунинской пьесы «Зеркало Сен-Жермена», волею автора перенесенного из начала XIX века на 100 лет вперед, именно подобный календарь и сразил: видать, и Акунин с женой…)
Подобные игры – типа «А что бы сказал Пушкин?» – вообще здорово освежают взгляд на привычные вещи. Замечаешь леса антенн на крышах; понимаешь, что паровое отопление – ровесник наших не пра-, а просто дедушек. Да господи: представьте себе блистательную мировую столицу, Париж или Санкт-Петербург, всего лишь вековой давности. Лифтов ни в османовских семиэтажных, ни в питерских шестиэтажных домах нет. Сортиры: в Париже – общий на лестничной площадке, в Питере – во дворе (потому под кроватями – ночные горшки; поутру для гигиены – таз и кувшин с водой). На дорогах – ни светофоров, ни правил движения. Из-за навоза амбре невозможное, вода в Фонтанке и Сене еще та, в газетах пишут, что лошадиное дерьмо скоро погребет под собой человечество… (Думаю, современник в картине поправил бы детали, но в целом бы узнал.)
И вот, моделируя прошлое подобным образом, недавно я непроизвольно сыграл в еще одну игру: а что было бы, когда б машина времени перенесла меня на 300 лет назад? И меня, мужчину без бороды и усов, но в непонятных синих штанах, в пухлом кафтане и с металлической полупрозрачной блямбой, подозрительно закрепленной ленточкой на запястье, доставили бы сначала в Тайный приказ, а оттуда, как сумасшедшего государственной важности, – к самому Петру I?
Что бы о пути, пройденном цивилизацией, смог я рассказать российскому самодержцу и чему бы смог его научить?
Ну хорошо, про компьютеры разговор оставим: даже если батарейки протянут часов пять, мой ноутбук выполнит лишь роль удостоверения личности гражданина XXI века. Электричества, понятное дело, в 1710-м не было. А вот сможете ли вы, вслед за мной, объяснить Петру, что это такое? Соорудить при помощи цинковых и медных кружков, бумаги и соляного раствора простейший гальванический элемент? Работающую динамо-машину? Запустить при ее помощи собственноручно собранный электромоторчик? Или Петр уже слышал что-то про опыты с «магнетизмом», как называлось электричество в XVIII веке? Или Стивен Грей открыл электропроводимость металлов уже после Петра? Или не Грей?
Вот видите: вопросов столько, что хоть собирай команду из «Что? Где? Когда?» – да и то не уверен, что Бялко или Друзь смогли бы действующий электромоторчик на глазах Петра I собрать.
Так что, возможно, собирать надо было что попроще – не электрическую, а паровую машину (кстати, Иван Ползунов – это какие годы? А ну-ка, ответьте даже без минуты на размышление!), а затем – к принципу действия коленвала, к двигателю внутреннего сгорания, к идее крекинга нефти с разделением на легкие и тяжелые фракции… Кстати: а где в Российской империи нефть находится ближе всего к поверхности земли? Каковы признаки ее залегания? Как добывают? (Эти вот смешные, напоминающие молот на оси нефтяные качалки, которые мы видели в фильмах, – они по какому принципу работают?)
А может, лучше было дать Петру представление о нарезном огнестрельном оружии и об устройстве патрона? Или важнее попробовать объяснить социальную картину мира и мягко подвести к идее, что все хваленое, насильно внедряемое русским самодержцем европейство – это только оболочка, приталенный камзол, натягиваемый на толстомясого мужика; впоследствии мужик будет кряхтеть, камзол трещать? Или б меня за одну эту мысль – сразу на плаху?..
То, что я сейчас отчаянно пытаюсь нарисовать, называется целокупной картиной мира, показывающей его общее устройство с детализацией по мере приближения к конкретному человеку. Это естественнонаучная картина мира, в которой отсутствует главное знание XXI века – потребительское. Она хороша не только тем, что позволяет определить свое место в мироздании, не растворяясь, но и не преувеличивая своей роли, – но и тем, что показывает взаимосвязь знаний и наук в их динамике. Не бывает тригонометрии, истории, физики и литературы самих по себе. Они развиваются и, можно сказать, питаются друг другом. Фантастическое ощущение – наблюдать себя внутри этого механизма. Еще более фантастическое – попробовать воссоздать своими руками его часть, понимая кинетику и механику.
Однако сегодня такую картину хранит внутри себя мало кто (и я, судя по моим наивным разговором с Петром, не исключение). По идее, самый главный класс хранителей – это школьные выпускники да абитуриенты, у которых зазубренное знание о мире еще свежо в памяти. Но отечественная школа никогда не озадачивалась историей наук, она скорее заставляла заучивать результаты, чем рассказывала о процессе. Да и тут провал: поговорите с нынешними 18-20-летними, – и получите в ответ: «Слушай, Дим, может, это в ваше время в школу ходили учиться, а в наше время ходили потусовать, а учились одни только ботаны». Я это слышал многократно – и от учителей, и от вчерашних учеников.
Студенты тоже не являются хранителями глобального знания о мире: они торопятся овладеть отдельным практическим навыком, который даст им работу, деньги и все те материальные блага, в получении которых они видят смысл жизни.
Про взрослых вообще молчу: им сегодня в нашей стране, кроме денег да пресловутой «стабильности», не надо совсем ничего.
Существуют еще, по идее, СМИ, одна из функций которых – просветительская, телевидению вообще имманентно присущая, но наше телевидение – инвалид. Лучшая научно-популярная программа, которую я знаю, идет во Франции на канале TF3 и называется «Ce n’est pas sorcier» – «Это не мудрено». Я, случайно ее увидев, просидел с открытым ртом три выпуска подряд (про то, как устроены горнолыжные курорты; про то, как достижения науки использует криминальная полиция; про жизнь в океане). И не только потому, что главный там – похожий на меня, как брат-близнец, ведущий Жами Гурмо (он носит такие же очки! И такие же рубашки в цветочек! И мы с ним ровесники! И у него такие же ужимки и прыжки!). А потому, что от этой виртуозно закрученной и великолепно выполненной программы действительно невозможно оторваться. И как человек, немножечко знающий телевидение изнутри, скажу: у нас такую лихую, смешную, остроумную вещь сегодня просто некому делать.
Так что в итоге получается: мир – сам по себе, а мы – сами по себе. Узкое знание хранят узкие специалисты. Мало кто из моих современников и сограждан, очутившись на отрезанном от цивилизации таинственном острове, сможет, как жюльверновский Сайрес Смит, восстановить цивилизацию шаг за шагом. Таких естественно-научных энциклопедистов больше нет; вымерли как класс; отдувается за всех брат Гурмо. Увы.
Нет, я вовсе не призываю никого из информационного века повернуть назад в эпоху Просвещения и потратить остаток жизни на наращивание личного знания о Вселенной, которое, скорее всего, так и пропадет втуне, ибо Википедия сегодня затыкает за пояс любого Дидро. Я даже не собираюсь пугать страшилкой: «А вот представьте, все компьютеры уничтожит вирус, и что мы будем делать тогда?»
Я о другом: в мир входят наши дети, наши племянники и племянницы, внуки и внучки. А для детей мир всегда начинается с нуля. И кто-то должен им, словно я Петру и словно мне Гурмо, объяснить, почему не падают с неба звезды, отчего вертятся колеса у машины, куда девается свет в лампочке и почему у Абрамовича много денег, а у папы с мамой мало. И если родители объяснить это не могут, не успевают или не хотят, то мало-помалу теряют авторитет.
Кстати: после разговоров с Петром I я понял, что смогу оставить его веку в подарок как минимум велосипед, реостат, чай в пакетиках и сноуборд.
А вы?
Вред сивой кобылы
Александр Невзоров демонстрирует на экране, как его жеребец по кличке Као прекрасно умеет писать по-латыни. Вот Невзоров выводит на тазике «katillus», то есть «сосуд», и показывает жеребцу. Вот указывает на тазик на картинке. Вот жеребец хватает ртом карточки с буквами и складывает слово «katillus», справляясь даже с удвоенным «эл».
Дальше – больше. Као способен и к абстрактному мышлению. Картинку, происходящее на которой я бы не рискнул определить точно, он легко обозначает латинским «rixa», то есть «драка». Он может даже составить фразу «cranion wulgo», то есть «череп открыт»!
Правда, иной может заметить, что Као все время принюхивается к табличкам, вместо того чтобы их читать («Лошадки известно что любят: морковку, арбузную корку, яблоко, сахарок», – замечает при обсуждении в студии Геннадий Селезнев, который не только экс-спикер Госдумы, но и председатель попечительского совета Федерации конноспортивного спорта России. – «Вы хотите сказать, что таблички чем-то намазаны?» – «Я не исключаю ничего!»). И еще Као не спешит отдавать таблички. Да и сам Невзоров не выпускает при экзаменации повода из рук.
Но эти замечания – они, разумеется, происки фом неверующих, неспособных взглянуть на мир свежим взглядом, а их Александр Невзоров способен устыдить словом. Ведь он – тот тип таланта-самородка, который, даже не зная формальной логики, всяких там фигур и модусов, отлично владеет логическими уловками.
«Александр Глебович, вы готовы поделиться вашей методикой с научной общественностью?» – «Я не вижу перед собой научной общественности!» – «Я могу увидеть записи того, как вы учите лошадей алфавиту?» – «Вы? Вы – не можете!»
И рукоплещет восхищенный зал.
Впрочем, не все так просто. Метод обучения лошадей чтению и письму Александр Невзоров позаимствовал у немецкого профессора Карла Кралля, демонстрировавшего читающих лошадей в начале XIX века и издавшего книгу «Denkende Tiere», «Мыслящие животные», в которой зашифровал метод обучения – это реальная история. Метод, в свою очередь, перекочевал к Краллю из масонской ложи «Мицраим», в которой он состоял. В которую секрет напрямую попал от учителя Людовика XIV Арнольфини, который…
Любопытно ведь, правда? И я опять же не издеваюсь. И Дэн Браун, и Умберто Эко пользовались одинаковым историческим материалом. И то, что результат отличается, – так это не из-за материала, а из-за разности талантов и целей. Когда б вы знали, из какого сора…
Поделиться книгой: