Помоги проекту - поделись книгой:
Марш многостаночников, или Жизнь как проект
Дело в том, что я веду четыре программы на телевидении. И вдобавок – радиоподкаст на интернет-портале. А еще читаю лекции. Плюс пишу колонку в «Огоньке». Не считая сотрудничества с еще парой-тройкой журналов. Так что на подработку бомбилой у Казанского вокзала сил, увы, практически нет.
Помимо соображения, сформулированного, если не ошибаюсь, еще Львом Толстым – «как всегда, не хватало денег и еще одной комнаты», – мною движет наблюдение, поначалу дико меня напугавшее, но теперь воспринимаемое спокойно, как данность. Наблюдение в том, что смена эпох уничтожает целые профессии. И что эпохи сменяются все быстрее и быстрее.
Вот, например, на моих глазах исчезли из жизни линотипистки, метранпажи и прочий типографский свинцово-цинковый люд. Вряд ли все они сумели переключиться на компьютерный дизайн: где вы теперь, ребята?
Или машинистки. Помните, Джеймс Бонд заглядывал в машбюро, и автоматные очереди ремингтонисток сменялись убийственной тишиной? Все: ныне Бонду заглядывать некуда и незачем. Машинистки умерли как класс.
Или менее очевидное: уже в этом веке в России исчезла политическая журналистика, равно как и журналистика расследований, равно как и профессия ведущего ток-шоу в прямом эфире (а она, поверьте, сильно отличается от ведения эфиров в записи). Если бы я не менял регулярно профессию – то где бы, спрашивается, был сейчас? Со своим прежним единственным умением – писать очерки на двадцать машинописных страниц?
Даже если не обращать внимание на политику и те подводные камушки, про склизкость которых предупреждал опять же Толстой, только уже Алексей Константинович, – нынешний мир устроен так, что стабильность для него исключение, а нестабильность – правило. Потому что это во времена Толстых хорошим пальто почиталось пальто, обладавшее свойством носиться долго, а в наше время хорошим считается лишь то, что модно, а мода меняется каждый сезон, попутно сметая если не профессии, то рабочие места – потому как закройщик классических ковер-котов скорее переквалифицируется в управдомы, чем сгодится в закройщики пуховиков-бомберов, какие носили прошедшей зимой.
Обратите внимание: мир, насытив основные потребности, обратился к потребностям дополнительным, избыточным, виртуальным, а они выказали свойство меняться вдесятеро быстрее основных. Позавчера миру потребны меха, вчера – права животных, сегодня днем – социальные сети, а к вечеру – 3D-Teлевизоры. Попробуй тут единственной работой всю жизнь проживи.
Помните, при Горбачеве была компьютерная игра, Perestroyka, где лягушонок перепрыгивал с кочки на кочку, которые то появлялись, то исчезали, чтобы не утонуть? Вот и в нашем общемировом болоте то же самое.
Речки мелеют, озера превращаются в болота, ураган сносит Новый Орлеан, на Мадейре, вон, дожди смывают берега – больше нет тихих заводей, и каждый раз нужно искать новую большую воду. И прежде чем в нее сунуться, неплохо нащупать брод – хотя бы в виде второго или третьего приработка.
Кстати, я убежден, что все, кто сегодня заигрывает с Интернетом (включая меня) – то есть создает собственные сайты, ведет блоги и подкасты, тусуется в сетях социальных и файлообменных, причем в большинстве бесплатно либо же за небольшие деньги, – подстраховываются, нащупывают брод в будущее, подозревая смутно, что оно где-то там, в виртуальном пространстве.
У этого многостаночничанья поневоле, у непрерывной смены работ и профессий есть, впрочем, и солнечная сторона.
Дело в том, что пересыхание одного источника дохода для многостаночника не трагедия. Ну, накрылись твои двадцать ткацких станков – так ведь продолжают жужжать десять токарных и парочка фрезерных. Более того, ты к любой работе, даже к наилюбимейшей и наиперспективнейшей, начинаешь изначально относиться как к временному проекту. Который может быть прекрасен, но рано или поздно завершится, как завершается стройка, когда дом подводится под конек.
Был в моей жизни период, когда я работал главредом в глянце, имел кабинет за стеклянной стенкой, мешок поездок за границу и годовой бонус в половину оклада. А параллельно вел, понятное дело, утреннее шоу на радио и колонку в петербургской газете (и по вечерам еще немного шил). Прелестная, доложу вам, была жизнь. Как вдруг – бац! – журнал купил человек, которому руки подавать нельзя; радиостанция переформатировалась; в газете сменилась редактриса.
И все это в один месяц. И что? Я лишь с облегчением вздохнул: слава богу, появилось время прочитать те книжки, до которых все не доходили руки!
Я не кокетничаю, не красуюсь, а говорю вам чистую правду: эту серьезную потерю работ (и денег) я тогда пережил много спокойнее, чем когда-то первую в жизни потерю единственной работы, когда, казалось, на меня обрушилось небо.
И как же, спрашиваете, я выкрутился? Да очень просто. Забыл вам сказать, что еще у меня была подработка на одном маленьком телеканале плюс вложения в недвижимость, которой (и которыми) я давно понемножечку занимался.
Так что есть у нас, Дусь и Марусь, свои радости в жизни, помимо портретов на Доске почета.
Например, есть радость отношения к собственной жизни как к проекту.
Который, когда подойдет к завершению, не вызовет (надеюсь) отчаяния, но наполнит гордостью за хорошо сделанное дело.
Если, конечно, дело будет сделано хорошо.
Дачное эхо прошедшей войны
Каждый раз, когда я еду на питерскую дачу (по скверной и опасной трассе «Скандинавия», до поворота на Гаврилово, далее до Лебедевки), то испытываю чувство без вины виноватого. Потому что еду (до поворота на Кямяря, далее до Хонканиеми) по украденной земле, пусть и не я украл.
Самая сладкая часть южной Карелии, что лежит к северо-западу от городка Сестрорецка и зовется ныне Выборгским районом Ленинградской области, не является исконно русской ни при каких трактовках. Это финские земли, под чьим бы протекторатом они ни пребывали – шведским (по 1721 год) или российским (по 1917-й, когда Финляндия провозгласила независимость, причем с 1808 года Финляндия была автономией).
К 1939 году в маленькой стране, едва ставшей независимой, пережившей кровавую гражданскую войну (да-да, в Финляндии такое тоже было, только там красные проиграли), все понимали, что новая война неизбежна: страна оказалась зернышком между жерновов Советского Союза и Третьего рейха. А поскольку по пакту Молотова-Риббентропа Финляндия входила в сферу интересов СССР, то даже выбора – с кем воевать – у финнов не было. Так что из приграничных районов эвакуировали население, формировали армию, строили укрепления. Расчет бы не удержаться, а сдержать наступление на полгода, до прихода союзников.
Далее известно, что случилось.
СССР напал на Финляндию без объявления войны, исключен был за это из Лиги Наций, союзники на помощь не пришли, война уложилась в 3 месяца и 12 дней; финны потеряли земли от Выборга и до бывшей границы, а СССР, вследствие эмбарго, потерял возможность получать авиационные двигатели из США. У финнов был убит каждый четвертый воевавший солдат, у советских – четверо из десяти. Часть красноармейцев попросту замерзли насмерть в морозы, выполнив роль щепы на том лесоповале, где все делается числом, а не уменьем. Существует, кстати, точка зрения, что эту информацию крепко-накрепко намотал себе на усики Гитлер.
Описание Зимней войны, Talvisota, я опущу; опущу и период вплоть до 1945 года, когда Финляндия потеряла южную Карелию вторично, плюс – о чем у нас опять же мало знают – принуждена была выплачивать СССР репарации и контрибуции в размере 250 миллионов долларов в тогдашних деньгах (около 3 миллиардов долларов в пересчете на нынешние). И платила: эшелоны со станками и техникой шли в СССР вплоть до 1952 года. Я видел снимок 1946 года с президентом Маннергеймом в санях: подпись гласила, что, поскольку весь бензин уходил в СССР, Маннер-гейм велел его остатки отправлять на село и запретил чиновникам пользоваться автомобилями, начав с себя.
Для меня куда важнее объяснить природу моего нынешнего стыда. Ведь это чувство среди петербуржцев, проводящих летние деньки на карельских дачках, разделяет мало никто. «Ну да, была война, и что теперь, назад все возвращать?» – такова примерно точка зрения питерского дачника. «Чего ж ты не требуешь извинений американцев перед индейцами, которых они завоевали и поубивали?» – ехидно спрашивают меня они, если я все же ввязываюсь в спор (а я, бывает, ввязываюсь: американцы перед потомками тех индейцев все же повинились).
Дело в том, что мой стыд имеет основу, несколько отличную от естественного стыда за не вполне славное прошлое собственной страны, выступившей в роли агрессора, укравшей земли соседа и укокошившей тьму народа, – а затем ни чуточки не раскаявшейся.
Я довольно отстраненно (или, если угодно, цинично) смотрю на историю, поскольку полагаю, что победителей не судят. Другое дело – кого считать победителем. Тут у меня с согражданами существенные разногласия. Для меня победитель не тот, кто водрузил стяг и принял капитуляцию. Для меня победитель – тот, кто сумел с наибольшей выгодой реализовать последствия войны. По этой причине я не испытываю ни малейшего чувства вины за победу Петра над шведами, в результате которой средь топи блат, на месте приюта убогого чухонца вырос град Санкт-Петербург. То есть вырос, со всеми своими дворцами, башнями, темно-зелеными садами, на месте черневших по мшистым, топким берегам избушек, а не наоборот. Чувствуете разницу? Если бы Петр шведов победил и в результате победы разрушил Стокгольм, застроив его убогими избушками, – вот это бы я считал поражением.
И американцы на месте индейских вигвамов основали самую передовую, по крайней мере в экономическом плане, цивилизацию, что, с моей точки зрения, их оправдывает, а то, что они при этом ощущают вину, еще и делает им честь.
К сожалению, ситуация с Зимней войной прямо противоположная. Эта война не просто проиграна, она продолжает проигрываться каждый день. И вот почему.
Не знаю, случалось ли вам пересекать русско-финскую границу на автомобиле. Я проделывал это десятки раз; зрелище еще то. Два способа жизни на одной и той же земле – химически чистый эксперимент.
Результаты его поражают, начиная с самих погран-пунктов: это здания-близнецы по разную сторону границы (близнецы – потому что наш выстроила финская сторона в порядке, так сказать, шефской помощи младшему (по разуму) брату). Только у финнов водители и пассажиры проходят контроль внутри, в тепле и в строгом порядке, а у нас – на улице на морозе, перебегая из одного окошечка в другое и заполняя друг у друга на спине декларации: очереди, непонятки, какие-то блатные машины и люди, – обычный русский бедлам, который я еще в 1998-м в деталях описывал тогдашнему начальнику пограничников Бордюже (он пригласил меня на Лубянку, в отделанный деревянными панелями кабинет Берии; мы проговорили час; не изменилось ничего).
Примерно так же, как погранпункты, соотносятся друг с другом и дороги (по финским грунтовкам я спокойно ездил на 90 км/ч, а по приграничной дороге к Светогорску, то бишь Эсно, лучше передвигаться на танке), и поля, и леса, и фермы, и озера. В Финляндии из многих озер можно пить воду, там девственная чистота, как при сотворении мира, – а близ нашей дачи не знаю ни одного, берег которого не был бы усеян битыми бутылками и рваными кедами. То же и с жильем, и я даже не про непременное наличие у финнов в загородных домах теплых клозетов и саун. Я про архитектуру, в которой финны никогда не пытаются выдать себя за тех, кем никогда не были. Они не строят вилл, фазенд, замков, дворцов, барских усадеб, вообще всей этой фальшивки; финский конек – простой дом, идеально вписанный в природу. Построить поселок на 50 коттеджей так, что из каждого окна виден лес, – их величайшее умение.
У меня была какое-то время иллюзия, что загаженность Карельского перешейка исчезнет вместе с советской властью. Теперь понимаю, как наивен был. И если старые садоводства «на шести сотках» ужасают убогостью, то новые «поселки миллионеров» – хамством.
Порою в садоводствах я встречаю машины с финскими номерами: это потомки тех, кто отсюда был выселен, ищут свои старые фундаменты. Зря они: больше нет ничего.
Недавно я свернул с обычного дачного пути на дорогу от Зеленогорска до Полян, то бишь от Териок до Кирккоярви. Там должна была находиться построенная в стиле ар-деко усадьба Мариоки, которую дореволюционный министр госимущества Картавцев подарил своей жене Марии Крестовской. Крестовская покровительствовала искусствам, в Мариоках бывали писатель Андреев, художник Серов. Я нашел эту усадьбу (ни единого указателя с дороги) – точнее, то, что осталось: перекореженные взрывом руины на месте дома и церкви, разоренную могилу владелицы. Стенд, установленный по перестройке, свидетельствовал, что еще в 1939-м усадьба была цела.
Таких разоренных мест – которым Финляндия продлила жизнь на пару десятков лет после 1917-го – сотни по всему Карельскому перешейку.
Война проиграна. Захламленная благодатнейшая земля (супесчаные почвы, сосны, озера, Балтика); ужас мелколоскутных кто-во-что-горазд построек; расхристанные дороги; кошмарящие по этим дорогам менты; килотонны валяющихся банок-бутылок, уничтоженные усадьбы, церкви и оскотиненный панельными домами некогда прелестный средневековый городок Виипури, Выборг – вот что такое по большей части сегодня бывшая финская территория.
Проигравшим пора делать выводы.
Я, если честно, не верю в действенность обычного покаяния – признал ошибки, пустил слезу, поставил свечку, – голос сверху: «Прощё-о-о-о-он!».
Для меня покаяние – это действия, поступки.
Я не о том, чтобы вернуть финскую землю под финскую юрисдикцию: это глупая идея, которая принесет лишь страдания новым (теперь уже русским) переселенцам и, кстати, обрушит экономику Финляндии, где во всей стране примерно столько народа, сколько живет в одном Петербурге.
Но начать платить в признание вины компенсации тем финнам, что бросили в южной Карелии дома, подворья, квартиры, – это вопрос чести. Их не много в живых осталось, но еще можно успеть. Не надо только говорить, что «лишних денег в стране нет» или что «не хватает денег на учителей и врачей». Лишних денег в стране – куча, а учителей и врачей грабят ежедневно: посмотрите на часы на руке российского чиновника, на его машины и недвижимость. Сколько можно вопить о величии страны, поднявшейся с колен, и ничего при этом не делать? Великая страна для меня – это Германия, не просто признавшая вину, но и выплатившая компенсации жертвам концлагерей.
Во-вторых, я бы в одностороннем порядке отменил для финнов въездные визы: чем больше соседей приезжает, смотрит, влияет на судьбу южной Карелии, тем лучше. Я слышал десятки раз про «это невозможно» и знаю аргументы – что Финляндия входит в Шенгенский союз и, следовательно, нужны переговоры со всем Шенгеном. Но я этого не понимаю. Получается, начинать войну можно безо всяких переговоров, а исправлять последствия – нельзя?
В-третьих, я бы издал – причем за счет казны – нечто вроде Зимней книги: документ, честно перечисляющий всех, кто погиб, и все, что было уничтожено в ходе той кампании, – включая прежние, финские, названия. Я бы вообще дополнил все дорожные указатели в Карелии прежними, финскими, именами. Уверен, финны бы в этом поучаствовали. И тогда при въезде в Рощино-Райволу каждый смог бы узнать историю этого поселка, а местный житель – еще и сравнить нынешнюю жизнь с прошлой (и задать несколько интересных вопросов себе и своим властям). Кстати, я бы начал дискуссию о том, не вернуть ли ряд прежних имен. Вряд ли это пройдет с Комаровой и Репином (бывшими Келломяками и Куоккалой). Но вот Гаврилово обратно в Кямяря я бы переименовал. Хотя бы потому, что поселок был назван в честь техника-лейтенанта Гаврилова, отбивавшего у финнов Кямяря в 1944-м и тогда же скончавшегося в госпитале. Техника-лейтенанта Гаврилова очень жалко, за могилой его следует ухаживать, – но не следует и забывать, что он, пусть и подневольно, продолжал дело, начатое в 1939-м, когда Красная армия, подойдя к Кямяря, уничтожила здание вокзала и свежепостроенную (год, как финские дети в ней отучились) школу. Как вы лодку назовете, так она и поплывет: я вижу прямую связь между нынешним состоянием поселка Гаврилово, с его пылью, грязью, страшноватыми домами и вечно разбитой дорогой – и названием.
Я бы вообще максимально поощрял финское присутствие на Карельском перешейке – выделял бы как землю, так и места в каких-нибудь градостроительных советах. У них, маленьких и когда-то слабых, есть чему поучиться: хотя бы тому, как из слабых, аграрных, бедных становятся индустриальными, богатыми, зажиточными, терпимыми.
Эрнест Хемингуэй назвал сборник своих рассказов «Победитель не получает ничего»: Хэмингуэй воевал и знал, о чем писал.
История, по счастью, вовсе не статична – победы оборачиваются поражениями, однако может быть и наоборот.
70 лет с начала советско-финской войны – хороший формальный повод, чтобы обо всем этом начинать говорить. Идея «перестать подвергать сомнению итоги войны» – на мой взгляд, ужасна. Если не пересматривать, то тогда нужно будет признать себя проигравшими войну навсегда.
А таковыми быть ужасно не хочется.
У нас была фальшивая эпоха
А вот еще как бывает: стоишь, скажем, апрельским днем на берегу скованной льдом реки и вдруг – пиу! Динь!
Не то бадья в чеховской дальней шахте сорвалась, не то ветка у зверя под лапой хрустнула, а не то и впрямь ледоход. Весна же. Начнется когда-нибудь. Но в какой именно день – никому не известно.
Я вот долго ждал, что в моих ровесниках (а сейчас поколению, взрослевшему в эпоху перемен, сорок с малым хвостом: самый сок, дождались очереди царствовать и наслаждаться) – так вот, я долго ждал, что в ровесниках наступит одна важная перемена. Конкретно: понимание, что никакое количество матблаг само по себе счастья не приносит. Не приносит даже того приятного ощущения, что все вокруг устроено разумно и правильно, и даже если с тобой что-то случится, то мироздание и дальше будет существовать разумно и правильно, и это значит, что ты жил не зря. У меня каждый раз, когда я смотрю на какой-нибудь европейский городок с пригорка, откуда открывается разом весь жизненный цикл – от фермы в пригороде до ресторана, от церкви до кладбища, – возникает ощущение этой устойчивости. И у моих ровесников, знаю, возникает тоже, поскольку они все чаще говорят, что едут за границу не за шмотками или наслаждением уровнем жизни (нам, ввинтившим джакузи под половиной родимых осин, европейский средний уровень кажется скудноватым), а именно за ощущением правильности и постоянства принципов.
Один из этих принципов тот, что я уже назвал: не в деньгах счастье. А потому гордиться нужно не деньгами (которые можно получить по наследству или даже украсть), а результатом труда. И по этой причине так вкусны круассаны и бриоши у тамошних булочников, оттого ихние учителя после уроков упоенно играют барочные квартеты, а ученики садовников мечтают не срубить поскорее бабла, но научиться идеально штамбировать боярышник и липу.
Ведь умение идеально печь, играть и штамбировать и придает жизни это вот потрясающее ощущение справедливости и разумности.
То есть мне казалось, что, потратив на шопинг лучшие годы; сменив иномарку с одной на другую; утыкав квартиру арками из гипрока и двухуровневыми потолками, мы – наше поколение – посмеемся над содеянным и придем к этому выводу. Который, еще раз повторяю, в том, что глупо кичиться деньгами, гордиться нужно творением.
Это было мое такое очень сильное желание.
Потому что ничто вокруг перемен не подтверждало. Напротив, в 2000-х бабло даже не победило, а отменило добро и зло; при этом в целом оказалось, что за деньги качества не купишь, а если и купишь, то с гигантской накруткой. Если обобщать, то жизнь стала напоминать гигантский лохотрон, смысл которого кинуть дальше, быстрее и больше; и даже если говорить о банальном вымогательстве слуг государевых, то взятки перестали напоминать «смазку экономики» (как опять же модно было какое-то время говорить), но тот же лохотрон, где ты заранее обречен, потому что к наперсточнику идти не обязательно, а от государства деваться некуда.
Исключений из всеобщей лохотронизации я видел мало, и то не среди погодков. Ну, маячила где-то одинокая тень основателя «Вымпелкома» Дмитрия Зимина, который, будучи человеком в летах, продав бизнес, сделавшись пенсионером-миллионщиком, основал фонд, который дотирует выпуск научно-популярных книг, кажущихся фонду принципиальными, несмотря на заведомо микроскопический (на фиг они нужны помешавшемуся на потреблении обществу?) тираж. Зато нуждающийся получал русский перевод воинствующего дарвиниста Докинза, книги которого давно вершат революции в европейских умах.
У моего сильного желания видеть поколение изменившимся (в сторону Зимина и Докинза), то есть развернувшимся на жизненном пути, условно говоря, по направлению к Свану, в поисках утраченного времени) есть лишь одно объяснение.
Людям свойственно мерить мир по себе.
Я тоже мерил.
У меня был период – при позднем Горбачеве, раннем Ельцине, – когда я был упоен деньгами. Мне в этом не стыдно признаваться, но стыдно за то, каким я тогда был. Мне тогда бог посылал кусочки валютного сыра, и меня распирало, что я мгновенно и в разы стал богаче абсолютного большинства сограждан. Я сладостно подсчитывал, в какой процент самых богатых людей страны входил. Я не раз и не два упоенно бросал тем, кто был ниже (как мне, идиоту, казалось) на социальной лестнице: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Я почти перестал читать книги (ну да, разумеется, откуда ж время?!), зато листал глянцевые журналы. Я выкладывал гордо мобильник на ресторанный столик – заплатил только за подключение чуть не полтысячи долларов, идиот! – и ревниво наблюдал, заметен ли лейбл на шмотках. Словом, превращался в хрюшу, томимую меж тем неясной тоской, что, несмотря на телефон, журналы, шмотки и деньги (я, о господи, да! – гордился, что приумножаю деньги посредством инвестиций), идет оно как-то все не вполне так. У меня в семье начинало идти не вполне так, между прочим. Потому что любовь к деньгам, как и всякая любовь, не терпит соперников.
Излечение было долгим, но один эпизод помню. Как-то в Лондоне, в день выхода очередного списка богатейших людей по версии Forbes, я решил в интервью подколоть Бориса Березовского: мол, его, членкора Академии наук, обошел в списке Роман Абрамович, не имеющий высшего образования вовсе. «Дорогой-мой-дорогой-мой, – ответил Березовский в его привычной семеняще-причмокивающей манере, – у вас логическая ошибка в построении вопроса. Вы полагаете, что образование нужно, чтобы деньги зарабатывать. А я полагаю, что образование нужно, чтобы уметь деньги тратить…»
Я выздоравливал лет, наверное, пять или даже больше, успев поредактировать глянцевый журнал и засветиться на модных тусовках, пока деньги не стали меня интересовать лишь как инструмент достижения нематериальных целей (ну, например, изучения еще одного иностранного языка), а большинство вещей, рекламируемых в глянце, не перестали интересовать вообще. Потому ясна была реальная цена, которую за это барахло придется заплатить (о чем писал еще в «Generation π» Пелевин).
Я ждал довольно долго, что поколение начнет повторять мой путь, но не дождался. Логическая ошибка была в идее, будто поколение, подсевшее на потребительскую иглу, сможет с нее слезть. Наркоман вообще редко может слезть с иглы. А вот не подсесть на иглу имеет больше шансов тот, кто наблюдает за сидящим на ней наркоманом.
И здесь перехожу к одному важному наблюдению.
Дело в том, что нежелание идти проторенным путем реализуется сегодня не среди моих ровесников, а среди их детей. Среди их подруг и друзей. Среди того начинающего взрослеть поколения, которое ныне выделяется вовсе не самостоятельностью суждений, образованностью, социальной активностью или уж тем паче желанием перемен (ныне приравненному к экстремизму), а исключительно отношением к поколению отцов.
Там есть несколько очень принципиальных вещей.
Во-первых, даже желая материального достатка, ребята понимают, что быстро сколотить серьезный капитал им не светит. Минуло время, когда можно было, не заплатив, вывезти с Уфимского НПЗ полсотни вагонов с мазутом, затем пожарить шашлыки нужным людям на нужной даче – и вперед, в мультимиллиардеры. Теперь впереди – долгие годы с заработками, на которые не снять даже приличной квартиры, поскольку сдают эти квартиры как раз люди, сумевшие в нужное время пожарить шашлыки.
Во-вторых, даже желая материального достатка, эти ребята не хотят его ценой личной продажи хромому черту на сто лет вперед. Как пишут в таких случаях на сайтах знакомств, «ищу отношений, спонсоры летят в корзину». Причина проста: наши родители продались, а что получили взамен? Поджатые губы, необходимость занести кому надо что надо и вечный страх, что кого надо переиграет кто не надо и завтра в офис, а то и в дом нагрянет ОМОН в масках, закошма-рив до упада?
В-третьих, даже желая материального достатка, ребята из нового поколения понимают, что, даже ничего не делая и поплевывая в потолок, они с голоду не умрут, поскольку на их благополучие изрядно поработало продавшееся – но не обретшее в результате счастья – поколение отцов. Последние горбачевские годы, с их пустыми прилавками и нищетой, и первые ельцинские годы, с их полными прилавками и нищетой, молодым не угрожают.
То есть нынешние двадцати-около-летние – это поколение, которое не хочет достатка любой ценой. Революций оно тоже не хочет, оно хочет развлечений, отношений, удовольствий – то есть, отвергая жизненный опыт отцов, хочет процентов с их капитала.
Эта тенденция многолика, и лица обычно описывают по отдельности. Вот эскаписты, сбежавшие на Гоа из офиса (среди них удивительно много вроде бы не успевших от рутины устать молодых); вот стиляги-моды; вот чувствительные эмо; вот хипстеры, – многие еще просто не названы, не заключены в социальную клетку.
А больше всего совокупно они напоминают неформалов конца 1980-х-начала 1990-х, которым тоже было несть числа (мы ведь уже успели забыть! – а были и хиппи, и «системщики», и панки, и металлисты, и лю-беры, и тьма других: единственное, что их объединяло, так это неприятие лекала родительской жизни).
И вот это единство – по принципу тихого неприятия того, что представляют собой их отцы, – все крепнет и крепнет. Вода распирает изнутри лед державной самовлюбленности. И раздается порой какой-то такой звук, будто первая льдина треснула. Это не у нас с вами – это там у них.
То есть когда начнется наш ледоход – и начнется ли и не начнется ли вместо него ледниковый период, – я не знаю.
Но нам-то – признайтесь! – ведь хочется, чтобы он начался?
Похвала лицемерию
У меня в Барселоне живет подруга.
Зовут ее Тамара Трапез.
Больше всего в жизни Тамара Трапез ценит свободу, равенство и братство.
Генералу Франко повезло, что жил в другую эпоху. Иначе бы Тамара Трапез разрядила ему в лоб револьвер, пролетая мимо в красных туфлях на десятисантиметровых каблуках и мурлыча под нос самую модную каталонскую песенку.
Недавно мы с Тамаркой обедали вместе. Помимо свободы, туфель и модной музыки, она знает толк в ресторанах. Мы обедали в гениальном ресторане, вжавшемся в узкую щель возле Рамблы, так что не-знатоки пролетали мимо, а знатоками, как Средиземным морем, был колышим зал. Но для нас – для Тамарки то есть – место нашли. И вкус кролика, которого я ел, у меня до сих пор на губах.
И вот, когда кролик на столе уже превратился в воспоминание о кролике, разговор зашел о ценах на съемное жилье. И я сказал Тамарке, что в России дело не только в ценах, а в том, что человеку с именем Ахмед или, скажем, Анзор снять квартиру непросто. Потому что на доброй трети объявлений будет значиться «только славянам».
– Ты врешь!!! – Тамарка выпрыгнула из-за стола и истребителем «харриер» взмыла над залом. Все повернули головы к нам; в тишине звякнули приборы о фарфор. – Скажи, что ты врешь!!!
– Не вру. Возьми в Москве любую газету бесплатных объявлений и убедись.
Поделиться книгой: