Текстообработка (Исполнено Брайеном О' Ноланом, А.А и К.К.)

–  Светло-желтый.

–  Какой же смысл в том, чтобы знать свой цвет или вообще обладать цветом?

–  Прежде всего, по нему можно предсказать длину своей жизни. Желтый означает жизнь длинную, и чем светлее, тем лучше.

Очень поучительно, каждое слово – само по себе проповедь. Попроси его пояснить.

–  Будьте любезны пояснить.

Ответ его был содержателен по части сведений.

–  Тут все дело в изготовлении одежек.

–  Одежек?

–  Да. При моем рождении присутствовал некий полицейский, обладавший талантом наблюдения за ветрами. Талант этот в наши дни становится весьма редким. Как только я родился, он вышел на улицу и установил цвет ветра, дувшего наискось по холму. При себе у него был потайной сундучок, полный неких материалов и пузырьков; также имелись у него портновские инструменты. Он провел на улице что-то около десяти минут. А когда вернулся, в руке у него была одежка, и он велел моей матери надеть ее на меня.

–  Где же он раздобыл эту одежку? – спросил я удивленно.

–  Сам ее изготовил по секрету на заднем дворе – вполне вероятно, что в коровнике. Она была такая тоненькая, легкая, что тончайший муслин, сплетенный пауком, – совсем не разглядеть, если поднять в воздух, но, когда свет падал под определенным углом, порой удавалось случайно заметить ее краешек. То было чистейшее, совершеннейшее воплощение кожного покрова светло-желтого цвета. Этот желтый и был цвет ветра моего рождения.

–  Ах вот оно что, – сказал я. Чрезвычайно изящное понятие.

–  Каждый раз, когда наступал день моего рождения, – продолжал старик Мэтерс, – мне дарили новую одежку, точь-в-точь такую же, только надевалась она не вместо прежней, а поверх нее. Чтобы Вы могли оценить чрезвычайную деликатность и тонкость материала, я Вам скажу, что даже когда на мне, пятилетнем, этих одежек было целых пять, все равно казалось, будто я стою нагишом. Нагота это, однако, была особого, желтоватого свойства. Разумеется, носить другое платье поверх этих одежек не возбранялось. Я обычно носил пальто. Но каждый год мне доставалась новая одежка.

–  Откуда Вы их получали? – спросил я.

–  Из полиции. Их приносили прямо ко мне домой, пока я не подрос и не стал сам ходить за ними в казармы.

–  Как же все это позволяет предсказать жизненный срок?

–  Я Вам объясню. Каков бы твой цвет ни был, твоя одежка при рождении дает о нем непогрешимое представление. С каждым годом, с каждой одежкой цвет становится все темнее и заметнее. Что до меня самого, то яркий, полнокровный желтый оттенок я приобрел к пятнадцати годам, хотя при рождении он был до того светлым, что его было не различить. Теперь, когда мне под семьдесят, цвет мой светло-коричневый. По мере появления одежек на протяжении грядущих лет он будет темнеть, сделается темно-коричневым, затем превратится в тусклое красное дерево, а после неизбежно перейдет в ту разновидность темно-темно-коричневого, что принято отождествлять с портером.

–  А потом?

–  Одним словом, цвет постепенно темнеет, одежка за одежкой, год за годом, пока не сделается на вид черным. В конце концов наступит день, когда при добавлении следующей одежки достигнута будет настоящая, полная чернота. В этот день я умру.

Сказанное удивило нас обоих. Мы с Джо молча поразмышляли над этими словами; он, как мне подумалось, силился привести только что услышанное в соответствие с определенными принципами, которых придерживался в отношении морали и религии.

–  Это означает, – сказал я наконец, – что, если получить определенное количество этих одежек и надеть их на себя все сразу, считая каждую за год жизни, то можно установить год своей смерти?

–  Теоретически говоря, да, – отвечал старик, – но тут имеются две трудности. Прежде всего, полиция отказывается выдавать тебе все одежки сразу на том основании, что всеобщее установление дней смерти противоречит общественным интересам. Речь идет о нарушении спокойствия и тому подобных вещах. Во-вторых, имеется трудность с растягиванием.

–  С растягиванием?

–  Да. Поскольку ту крохотную одежку, что была впору при рождении, человеку придется носить и взрослым, ясно, что одежка растягивается, пока не станет раз, может быть, в сто больше, чем была поначалу. Само собой, это повлияет на цвет, сделав его во много крат бледнее, чем раньше. То же и все прочие одежки вплоть до зрелого возраста: они пропорциональным образом растянутся, соответственно убавивши в цвете – в целом, возможно, раз в двадцать.

Интересно, можно ли отсюда заключить, что данное приращение одежек потеряет прозрачность с наступлением половой зрелости?

Я напомнил ему, что есть ведь еще и пальто.

–  Таким образом, – обратился я к старику Мэтерсу, – я делаю вывод, что, когда Вы говорите, будто способны предсказать длину жизни, так сказать, по цвету рубашки, то имеете в виду следующее: Вы можете приблизительно определить, долгая ли Вас ожидает жизнь или короткая. Верно?

– Да, – ответил он. – Но если применить умственные способности, то можно дать очень точное предсказание. Само собой, одни цвета лучше, другие хуже. Некоторые – скажем, багряный или бордовый – очень нехороши и всегда являются признаком ранней кончины. Розовый же, напротив, цвет превосходный, да и в определенных оттенках зеленого и синего что-то есть. Однако преобладание подобных цветов при рождении обычно означает, что ветер принесет с собой непогоду – возможно, гром и молнию; к тому же, могут возникнуть трудности, связанные с тем, например, как заставить женщину поторапливаться. Ведь как Вам известно, почти все хорошее в жизни сопряжено с определенными неудобствами.

В целом прямо-таки замечательно.

–  Кто эти полицейские? – спросил я.

–  Во-первых, сержант Плак и еще один человек по имени Маккрускин, и есть еще третий по имени Фокс – он пропал двадцать пять лет тому назад, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Первые двое – в казармах и, насколько мне известно, находятся там уже не одну сотню лет. Должно быть, они – носители какого-нибудь очень редкого цвета, такого, что обыкновенным глазом ни за что не различить. Белого ветра, насколько я знаю, не существует. Все они обладают талантом различать ветра.

Когда я услыхал про этих полицейских, в голову мне пришла блестящая мысль. Раз они так много знают, им будет вовсе не сложно сообщить мне, где найти черный ящичек. Мне начинало казаться, что я нипочем не успокоюсь, пока снова не заполучу этот ящик. Я взглянул на старика Мэтерса. Он опять погрузился в прежнее свое пассивное состояние. Свет в его глазах померк, покоящаяся на столе правая рука приняла совершенно мертвый вид.

–  Далеко ли казарма? – громко спросил я.

–  Нет.

Я решил отправиться туда без промедления, но тут заметил поразительную вещь. Свет лампы, поначалу лишь одиноко горевшей в углу, где сидел старик, теперь сделался сильным, желтым и залил всю комнату. Утренний свет за окном едва ли не полностью померк. Я глянул в окно и вздрогнул. При входе в комнату я заметил, что окно выходит на восток и что с той стороны, поджигая лучами тяжелые облака, встает солнце. Теперь оно, в последних слабоватых отблесках красного, садилось, причем ровно на том же месте. Оно немного поднялось, остановилось, а затем двинулось обратно. Наступила ночь. Полицейские, верно, спят. Ничего не скажешь, в странную я попал компанию. Отправлюсь в казарму первым делом поутру, решил я. Затем я снова обернулся к старику Мэтерсу.

–  Вы не будете возражать, – сказал я ему, – если я поднимусь наверх и займу на ночь одну из Ваших постелей? Домой идти слишком поздно, да и в любом случае на дворе, по-моему, собирается дождь.

–  Нет, – ответил он.

Он остался сидеть, сгорбившись над своим чайным прибором, а я пошел наверх. Жаль, что его убили, подумалось мне, – я успел его полюбить. Я чувствовал облегчение: дело упростилось, и ящик наверняка скоро будет у меня. Но спрашивать полицейских о нем в открытую я поначалу не стану. Я буду действовать хитростью. Утром я пойду в казарму и заявлю о пропаже своих американских золотых часов. Возможно, именно эта ложь и стала причиной тех несчастий, что приключились со мною впоследствии. Никаких американских золотых часов у меня не было.

Кирилл Кобрин Нет

После того, как меня убили, я был помещен жить сюда. Место вполне нормальное – не сильно отличающееся от того, где я обитал раньше. Не исключено даже, что именно здесь я и жил, но теперь уже не вспомнить. Мне было сказано, что вот здесь ты и останешься. Или «Вы останетесь»? Не помню. Ни того, кто это говорил, ни как ко мне обращались. Впрочем, обращались со мной вполне неплохо, могли бы и хуже. Гораздо хуже, если вспомнить, что со мной сделали там, до этого. С другой стороны, совершенно невозможно сказать, что же со мной сотворили там; все это могло привидеться в здешней моей дремоте: удар тяжелым цилиндром, повергнувший меня наземь, мое горло, разрубленное лезвием лопаты. Кажется, раны мои при мне, но они не болят, да и есть ли они? я не разматываю тряпок на шее. Что же до огромной шишки на голове, то не заработал ли я ее уже здесь? Или до того? Кто знает, не родился ли я уже с ней?

В общем, я сижу здесь не знаю сколько времени, пью чай и думаю. Все не так уж плохо и сложилось, если рассуждать начистоту. Кем я был до того? И слов-то не найти. Мерзким старикашкой, скрягой, заедавшим жизнь окружающих? Быть может. Но, согласитесь, в этом есть какое-то противоречие: не мог же я быть старикашкой всегда. Наверное, я был и ребенком, и юношей, и даже взрослым мужчиной в расцвете сил. Так-то оно так, но я этого не помню. Совсем не помню. Родители? Друзья? Любимая? Дети? Враги? Сколько ни перетряхиваю содержание попорченной своей головы, ничего не помню. На каждый вопрос всегда один и тот же ответ – нет. Не помню. Не знаю. Не было. Чтобы удержать в старой башке хотя бы это, я придумал историю. История проста. Будто бы я когда-то, когда не был еще мерзким старикашкой с перерубленным лопатой горлом, жил в полную силу и дышал полной грудью. Это сейчас я почти не дышу – много ли надо человеку, сидящему в углу комнаты давно уже необитаемого, заколоченного дома, который, возможно, и принадлежал ему когда-то? Верно, совсем немного. Иногда мне кажется, что я вообще не дышу, что силы мои поддерживает только жидкий чай, который странным образом у меня есть всегда. А дышать… Совершенно излишнее занятие. По крайней мере, халат, в который завернуто мое тело, совершенно не колышется, складки на нем – красивые складки, что там говорить – похожи на мраморные, будто у статуи. Даже когда я протягиваю руку за чайником, они остаются недвижимы. Значит, и грудь моя не вздымается от дыхания, если только не предположить, что весь необходимый мне кислород содержится в чае. Я много размышляю об этом, но недостаток образования не дает мне разрешить эту загадку. Если бы я знал химию или, к примеру, биологию, если бы я когда-нибудь учился им, тогда другое дело. Тогда я бы точно знал, есть ли в чае кислород, дышу ли я, что со мной происходит. А так я наталкиваюсь на неразрешимый вопрос в самом начале размышления и вынужден все время идти по кругу.

Да, так вот об истории, которую я придумал, чтобы не забыть хотя бы то, что осталось у меня в голове, мое вечное нет. Будто бы некогда я жил в полную силу и дышал полной грудью. Смешно, не правда ли? Я уже совсем не помню, что это такое, но придумал, что оно – было. То есть, они были, полная сила и грудь, полная кислорода, или чем там дышат, не знаю. Есть ведь слова, не правда ли? и они вполне могут заменить знание. Итак. Я раскладываю на столе слова «полная сила» и «полная грудь» и перемешиваю их. Игра не очень занимательная, так как фишек всего две, но мне выбирать не приходится. От стука этих фишек во мне возникает какое-то странное чувство, даже не волнение, а проблеск волнения, будто жалкий закат за не мытым уже многие годы окном в комнате, где я живу. Впрочем, откуда я знаю, что это именно закат? Отчего не восход? Я же не знаю, на какую сторону света обращен этот дом, я даже не знаю, дом ли это вообще, – за пределами моей комнаты я не бывал никогда. Раньше, когда я жил в полную силу и дышал полной грудью, я много путешествовал и всегда мог сориентироваться, где восток, где запад, где север и где юг. Я даже умел определить, откуда дует ветер.

Когда я в своих рассуждениях дохожу до этого пункта, то всегда задаю себе один и тот же вопрос. Откуда я вообще знаю, что много путешествовал? С чего я это взял? Не провел ли я все свое детство, юность, взрослую жизнь, старость в одном и том же месте? В одном и том же населенном пункте? В одном и том же доме, например, вот в этом самом? Что же, на это у меня есть ответ. Если я решил, что жил в полную силу и дышал полной грудью, то я точно так же могу решить, что много путешествовал. Ведь согласитесь, человек, который живет в полную силу, который дышит полной грудью, чаще всего много путешествует. Сказавши «А», следует сказать «Б». Можно, конечно, представить себе домоседа, нашедшего массу интересных занятий в своем углу. К примеру, он собирает марки. Или почтовые открытки. Ему не нужно много путешествовать, так как весь мир умещается у него на ладони: вот он, крохотный четырехугольник с волнистым краем, а на нем – название экзотической страны. Или другой четырехугольник, побольше, с ровными краями, справа в верхнем углу – тот самый маленький четырехугольник, о котором я только что говорил, но помимо него там есть много чего еще. И картинка. И что-то написанное от руки. И штамп. Вот он, весь мир у тебя в руке.

Но скажу честно – это не для меня. Раз уж живешь в полную силу и дышишь полной грудью, то лучше путешествовать самому, а не сидя в своем углу с бумажными четырехугольниками в руках. Это я называю настоящей жизнью – знать стороны света, побывав там, на севере, юге, востоке и западе, собственной кожей почувствовав, чем, скажем, северо-восточный ветер отличается от юго-западного. Я уверен, что когда-то выбрал именно этот путь. По крайней мере, так рассуждать логичнее, чем предполагать обратное. Мне же сейчас ничего, кроме логики, не остается, только слова, которые я могу складывать так и эдак, пустые фишки, ничего больше. Но мне этого вполне достаточно. Я неприхотлив: халат, чай, кресло; очень давно мне ничего больше не нужно. И я подозреваю, что не нужно было никогда.

Но я опять забыл об истории, которую я сочинил. Я всегда о ней забываю, увлекшись этой ерундой с марками и открытками. Как представлю себе их – когда-то яркие, пестрые, сейчас пожелтевшие от времени, как этот рассвет или закат в моем окне, – сразу забываю, что же хотел рассказать. Кому рассказать? Здесь я тоже попадаю в тупик, сколько ни пытайся его обогнуть. Если есть история, значит, она должна быть рассказана кому-то. Но я же здесь один, в этой комнате, в этом доме, если это, конечно, дом. Собеседников у меня нет. Когда-то, когда я жил в полную силу и дышал полной грудью, у меня было множество собеседников. Я был уморительным рассказчиком, вот что я вам скажу. Народ в пивной просто животики надрывал от моих историй. Я веселил служанку розыгрышами. Друзья наперебой зазывали меня в гости. Сейчас совсем другое дело. Я совершенно один, не считая, конечно, того, или тех, с кем я сейчас веду беседу. Ведь я с кем-то сейчас говорю, не так ли? Если бы это было не так, то и разговора бы не было – а я ведь уже столько времени треплюсь без умолку. Вы, конечно, можете сказать, что я веду беседу с самим собой. Верно. Но доказать это невозможно – так же, как и доказать, что я с кем-то сейчас вот говорю. Значит, мое утверждение можно – нет, не можно, а нужно – принять на веру, просто добавить фишек на этот стол. Вот их уже набралось немало: и «жить в полную силу», и «дышать полной грудью», и «путешествия», и «собеседники». Есть с чего начать историю.

Ограничусь сухим изложением фактов. В какой-то момент своей долгой жизни я осознал, что грешен. Нельзя сказать, что я сильно грешил, по правде сказать, я вообще не помню собственных прегрешений против божественных и человеческих установлений. Да и что такое, если вдуматься, грех? Какие бывают грехи? Дайте мне их классификацию (иезуитов попрошу не беспокоиться)! Молчите? То-то же. Что есть грех, когда проводишь вечность здесь, в этой комнате, в углу, попивая чаек? Не всегда так было, – скажете вы. Да, быть может. А может быть, и нет. Я не знаю. Когда я жил в полную силу и дышал полной грудью, я должен, просто обязан был грешить направо и налево. Иначе что такое полная сила? Полная грудь? Но вообще-то я не помню. В чем грех? Много говорят о прелюбодеянии, по крайней мере, некогда много говорили. По мне, так слишком много. Будь я биологом, я бы разъяснил, что ничего особенного тут нет – просто раздражение нервных окончаний, легкие судороги, прилив крови к различным частям тела. Жаль, я не учился, а если учился, то все забыл. Есть мнение, что для прелюбодеяния надо скинуть с себя одежду. Вот это уже слишком. Я никогда не раздеваюсь, мне и так хорошо, в углу, в кресле, с чаем. Я даже тряпок с шеи не разматываю. Зачем? Вдруг я кого-нибудь испугаю? Например, Вас? Или вот Вас – да-да, я Вас имею в виду! Не прячьтесь. Не делайте вид, что Вас тут нет! Иначе с кем же я разговариваю? А я ведь разговариваю, не так ли? Вы же слышите мой голос?

О чем я? О грехах. Да, они были. Или их не было, неважно. Главное, я решил, что грешен. Быть может, я много пил. Это-то вот не исключено. Вообще, пьянство – вот настоящий грех, настоящий порок. Это вам не в голом виде тереться друг о друга. Тут и размах, и общественная значимость. Вот ром, к примеру. Его ведь надо изготовить. Вырастить сахарный тростник, собрать урожай, сделать сахар, поставить брагу, перегнать ее, разлить по бутылкам, наклеить этикетки, привезти в другую часть света, расставить на полках специальных лавок или пивных, купить стаканы, содержать их в чистоте… Сколько всего нужно сделать, чтобы я мог опрокинуть емкость-другую ненастным вечерком, как, к примеру, сегодня? Впрочем, я так и не знаю, вечер ли на дворе, утро ли. И насчет ненастья я тоже не совсем уверен – за грязным стеклом не разобрать. Если бы в пивных стаканы были такие же грязные, как мое окно, то. Что то? Я перестал бы туда ходить? Никогда. Какая разница, грязные они или нет. Там есть ром, и довольно. Это-то и есть истинный грех, настоящий порок, когда тебе все равно, грязные стаканы или нет. О да, я был грешен. Та же история приключалась и с виски, и с пивом. Они лились рекой в моем присутствии. Так, по крайней мере, мне кажется сейчас, когда ничего, кроме чая, я в глотку не вливаю. Вопрос заключается только в том, вливал ли я что-либо, кроме чая, раньше? И, если в чае есть кислород, а тогда я его не пил, предпочитая горячительное, то, значит, я тогда дышал? Полной грудью? И, соответственно, жил в полную силу? Не это ли главный грех?

В общем, все сходится. Я грешил и в какой-то момент осознал это. И решил от пороков избавиться. Сейчас я ничего этого не помню, но против логики слов не попрешь. Если фишки на столе выпали именно так, приходится смириться. Даже с тем, что был грешен, порочен и что страдал от этого. И ведь верно, страдал. Иначе зачем избавляться от пороков, столь сладостных и, положа руку на сердце, полезных для человечества? Что делали бы обитатели далеких южных стран, не будь пьянства? Для чего бы они выращивали сахарный тростник? Для кого гнали бы самогон? Нет, они просто поумирали бы с голоду, если бы не пьянство. Оттого отказаться от этого порока нелегко, для такого шага нужны веские причины. Только страдание может стать таковой. Получается, я страдал.

Вот так, из серой тьмы забвения я вытаскиваю события и факты своей жизни. Еще один ход моих фишек, и я знаю о своем прошлом почти все. Тут и пороки, и страдания, и нелегко давшиеся волевые решения. Моя жизнь была воистину драматичной, в ней было все. Я жил в полную силу и дышал полной грудью. Это сейчас все, что мне нужно, – еще одна чашка чая. Это сейчас я не дышу, или почти не дышу, в любом случае, складки моего халата так и не шевельнулись. Это сейчас у меня почти нет собеседников, кроме Вас. Вас и Вас. Или Вы там в одиночестве? Сложно сказать. Иногда мне кажется, что здесь никого нет, что я разговариваю сам с собой. Иногда я совершенно явственно вижу человека, который слушает меня, разговаривая сам с собой. Иногда я вижу целых двух, как на той дороге, где меня убили. Между прочим, я совершенно не уверен, что меня убили. Я ведь это точно так же логически вывел, как и свое героическое прошлое, полное пороков и борьбы с ними. Вот как я рассуждал: раз у меня перерублено горло и имеется шишка на голове, то кто-то все это сделал. Вряд ли он совершил это из любви ко мне или даже шутки ради. Это не очень смешная шутка, согласитесь. И потом, она довольно утомительна для шутников. Подстерегать, бить по голове, махать лопатой. Кстати говоря, лопату эту ведь еще и раздобыть нужно. Получается, что хотели убить и убили. Все сходится, если, конечно, не окажется, что под тряпкой нет никаких ран. Вот нет, и все тут. Но шишка-то есть? есть. Но я мог посадить ее и здесь, неловко потянуться за чайником и грохнуться с кресла прямо на пол. Интересно, шевельнулись ли в таком случае складки моего халата?

Вы спросите, почему я тогда не размотаю этих тряпок. Скажу честно, боюсь. Нет, не зрелища страшных ран, я их и не увижу, не пойду же я ради такого случая к зеркалу. Да и есть ли оно в этом доме? Ответить на этот вопрос я не могу, так как не знаю, есть ли этот дом вообще. Не может же быть такого: зеркало есть, а дома нет. Где оно тогда висит, это зеркало? Не ответив на такой вопрос, разматывать тряпки не следует. Но боюсь я все-таки не этого. Я боюсь новых вопросов.

Если раны есть, значит, я убит. Если я убит, то есть и убийцы. Зачем они убили меня? За что? Кто они? Не являются ли убийцами люди, которых я знал когда-то? Или убийцы – те самые люди, с которыми я разговариваю? Сколько их? Один? Тот, который слушает меня сейчас, разговаривая сам с собой? Или их все-таки двое? Если он, они убили меня, то зачем пришли сейчас в этот дом? В эту комнату? Что они здесь ищут? Не хотят ли убить еще раз? Если да, то как можно убить того, кто уже убит? Сколько раз можно убить одного человека? Но и это еще не самое страшное. Я боюсь другого. Предположим, меня убили. Значит, я когда-то был жив, и еще как. Дышал полной грудью и жил в полную силу. Грешил направо и налево. Страдал и объявлял войну порокам. И вдруг кто-то зачем-то меня убивает. И вот вопрос: что со мной было потом? Почему я оказался здесь? Где я вообще? Сколько я просижу здесь, попивая чай? Вот отчего мне страшно, из-за внезапно возникшей определенности. Одно дело, когда ты не знаешь ничего, сидишь в своем углу, выхлебываешь одну чашку за другой, перебираешь фишки и ведешь беседы с учтивыми гостями, которых, к тому же, быть может, и просто-напросто нет. Все может быть и не может быть ничего. Любое слово может быть обращено против меня. И за меня. Я просто-таки гений двусмысленности, неопределенности, серой мглы, как та, что стоит сейчас за окном. Кстати, что там, утро или вечер? Не знаю.

И вдруг все меняется. Кто-то проводит решительную черту, разделив мою жизнь на до и после. На жизнь и после. Появляется точка перспективного и ретроспективного отсчета. Ого-го! Вот это я загнул! Не учился ли я математике когда-то? И вообще, быть может, я ученый с мировым именем? Химик? Биолог? Математик? Философ? Быть может, они убили меня за то, что я слишком много знал и знание мое ставило под сомнение устройство их мира? За это ведь можно перерубить глотку лезвием лопаты, не правда ли, молодой человек? А что скажет Ваш невидимый собеседник? Итак, они убили меня. И спокойная моя жизнь на этом кончается, ведь надо выяснить абсолютно все, все, что было до и после. Задача для меня, в нынешних моих обстоятельствах, просто непосильная. Я же не могу взять и все бросить, принявшись за новое для себя дело! Прежде всего, я немолод и здоровье мое ни к черту, не говоря уже о том, что я, если следовать этой гипотезе, мертв. Вы когда-нибудь видели мертвецов, наводящих справки в местной полиции? То-то и оно. Думаю, отношение ко мне будет, мягко говоря, подозрительным, они потребуют документы, а где я их возьму? Конечно, я могу исхитриться, отправив за справками кого-то из живых. Но где я их возьму? Могу ли я заманить в эту комнату незнакомца, хотя бы под предлогом того, что здесь лежит клад, какой-нибудь железный ящик с деньгами? Предположим, что смогу. Денег у меня нет, хотя, как мне кажется, если хорошенько порыться под половицами, что-нибудь эдакое непременно найдется. Но дальше? дальше? Надо уговорить воришку отправиться в полицейский участок и навести там справки обо мне. Тот решительно откажется, какого черта ему делать в полиции, да еще и по делам совершенно постороннего мертвеца. Конечно, дурачка можно обмануть, скажем, намекнуть, что в полиции знают, где на самом деле находится тот самый ящичек с деньгами. Наплести ему с три короба, мол, они знают все на свете, а он уже и смекнет, что искомый объект входит в множество, описываемое словами «все на свете». И пойдет. Что скажете, молодые люди, молодой человек? Пойдет ли?

Но это только начало истинной мороки. Предположим, я узнаю, что и как было в те времена, когда я дышал полной грудью и жил в полную силу. И был ли я известным биологом, математиком, мыслителем. И почему я решил бороться с собственными пороками. И кто и как меня убил. После всего этого возникнет самый ужасный вопрос. Где я?

Ответа на него я не хочу. Я вообще ничего не хочу. Мне нравится сидеть вот здесь, в мраморном халате, с замотанным горлом, на голове – шишка, в руке – чашка чая. И не надо задавать мне дурацких вопросов! Вообще никаких вопросов мне не надо задавать. Никаких, – Вы поняли, молодой человек, молодые люди? Я все равно буду говорить одно нет. Нет. Помните, я пообещал рассказать вам историю о том, почему я всегда говорю нет? Так вот, я ее рассказал. Вы меня что-то спросили? А? Нет.

Часть 3 Способ текстообработки – текстосопровождение

Флэнн О\'Брайен (Майлз на Гапалинь) Buchhandlung [7]

Визит, нанесенный мной на днях приятелю, который недавно женился, навел меня на размышления. Мой друг – человек столь же состоятельный, сколь и вульгарный. Когда он занялся покупкой кроватей, столов, стульев и всякой всячины, ему вздумалось приобрести еще и библиотеку. Умеет ли он читать – сие мне неизвестно, однако своего рода первобытная способность к наблюдениям подсказала ему, что у наиболее уважаемых и почитаемых людей в доме обычно имеется множество книг. Итак, он купил несколько книжных шкафов и нанял какого-то пройдоху-посредника, чтобы тот набил их всевозможными новыми книгами, в том числе – весьма дорогостоящими фолиантами, посвященными французской пейзажной живописи.

Во время визита, заметив, что ни один из этих томов не успел побывать ни в чьих руках, я упомянул данный факт в беседе.

– Сперва обустроюсь как следует, – сказал этот глупец, – а там надо будет подтянуться по части чтения.

Вот это-то и навело меня на размышления. К чему вообще богатому человеку вроде него эти хлопоты – притворяться читающим? Не лучше ли найти профессионального книгообработчика, который должным образом измочалит его библиотеку – за определенную плату, пополочно? При наличии соответствующей квалификации такой человек мог бы сколотить целое состояние.

Страницы загнутые: четыре штуки за пенни

Позвольте мне пояснить, что именно я хочу сказать. У товаров в книжном магазине вид совершенно нечитанный. Вид у латинского словаря школьника, напротив, зачитанный до дыр. Понятно, что его открывали и просматривали раз, наверное, миллион, и если не знать о таком понятии, как «надранные уши», то можно заключить, что мальчишка без ума от латыни и не в состоянии вынести разлуки со своим словарем. То же – и с нашим недолобым, который хочет, чтобы друзья, окинув взглядом его дом, приходили к выводу о его высоколобости. Он покупает книгу о русском балете, возможно, написанную на языке этой далекой, но прекрасной страны. Наша задача состоит в том, чтобы за достаточно короткий срок эту книгу видоизменить – так, чтобы каждый, кто на нее посмотрит, решил: ее владелец практически дневал и ночевал с ней многие месяцы. Можно, если угодно, поразмышлять о создании машины, приводимой в действие небольшим, но эффективным, работающим на бензине мотором, которая будет «прочитывать» любую книгу за пять минут; иначе говоря, результат пятилетнего или десятилетнего чтения будет достигаться простым поворотом рукоятки. Однако это – дешевый прием, бездушный, как время, в которое нам с вами приходится жить. Ни одной машине не под силу работа, какую способны выполнить мягкие человеческие пальцы. Единственным настоящим решением этой социальной проблемы современности является обученный, опытный книгообработчик. В чем его функция? Как он ее выполняет? Сколько он будет брать? Какие виды услуг по обработке предоставлять?

На эти и многие другие вопросы я отвечу послезавтра.

* * *

Мир книг

Так вот, к вопросу о книгообработке. На днях я высказывался по поводу нужды в профессиональных книгообработчиках, людях, которые будут измочаливать книги безграмотных, но состоятельных выскочек с целью придать им такой вид, словно владельцы их многократно читали и перечитывали. Сколько видов измочаливания следует применять? Не мудрствуя лукаво, я бы предложил четыре. Предположим, опытного обработчика просят оценить стоимость обработки одной книжной полки длиной четыре фута. Он дает оценку по следующим четырем разрядам.

«Обработка "Народная". Каждый том обрабатывается должным образом, в каждом загибается четыре листа, в каждый вкладывается трамвайный билет, гардеробный номерок или другой эквивалентный предмет в качестве забытой закладки. Цена – около 1 ф. 7 ш. 6 п. Госслужащим скидка пять процентов».

«Обработка "Праздничная". Каждый том обрабатывается тщательным образом, в каждом загибается восемь листов, как минимум в 25 томах подходящий параграф подчеркивается красным карандашом, в каждый вкладывается реклама изданий Виктора Гюго на французском в качестве забытой закладки. Цена – около 2 ф. 17 ш. 6 п. Студентам-филологам, сотрудницам социальных служб и госслужащим скидка пять процентов».

Каждому по карману

Замечательно в этой прогрессивной шкале то, что она никого не оставит в глазах общества невежественным или необукваренным по причине одной лишь бедности. Напомним, что не все неучи богаты, хотя я мог бы назвать…

Впрочем, неважно. Перейдем к более дорогим вариантам обработки. Следующий определенно стоит того, чтобы за него доплатить.

«Обработка "Люкс". Каждый том измочаливается нещадным образом, корешки томов малого размера повреждаются так, чтобы создавалось впечатление, будто их носили в карманах, в каждом один параграф подчеркивается красным карандашом, рядом на полях ставится восклицательный или вопросительный знак, в каждый вкладывается старая программка театра "Гейт" в качестве забытой закладки (за возможность использования старых программок "Эбби" [8] скидка три процента), как минимум 30 томов обрабатываются кофе, чаем, портером или виски до появления старых пятен, как минимум пять томов надписываются авторами (автографы подделываются). Управляющим банками, инспекторам администрации графств и главам предприятий со штатом не менее 35 человек скидка пять процентов. Загнутые страницы – за отдельную плату, вставляются согласно инструкциям, два пенса за полдюжины на том. Альтернативные старые программки парижских театров – по требованию; цена договорная. Услуга предоставляется в течение краткосрочного периода, цена после вычетов 7 ф. 18 ш. 3 п.».

Торопитесь с заказом

Четвертый разряд – обработка «Идеал», хотя больше ей подходит другое название: «Le Traitement Superbe» – так будет правильнее. Она настолько идеальна, что сегодня у меня на нее не хватит места. Прочесть о ней можно будет здесь же в следующий понедельник, причем по такому случаю "The Irish Times" выйдет на ручной трепки, под старину, покрытой плетеным узором, полуизмельченной, сверхтонкой голландской бумаге, каждый экземпляр будет подписан мною лично, и прилагаться к нему будет прелестное изображение Старого дома на Колледжгрин, выполненное в виде трехцветной литографии. Вам следует по меньшей мере сделать предварительный заказ на газету.

И еще одно. Простого заказа недостаточно. Заказ должен быть предварительным.

* * *

Читатель наверняка помнит (силы небесные, разве такое возможно забыть!), что в прошлую пятницу я излагал свои соображения на тему о книгообработке – предложенной мною новой услуге, состоящей в доведении книг невежественных людей, желающих, чтобы их подозревали в чтении, до состояния захватанного, измочаленного – так, чтобы создавалось впечатление, будто владелец не представляет себе жизни без них. Я описал три вида обработки и пообещал разъяснить, на что вы можете рассчитывать, уплатив за четвертый разряд – обработку «Идеал», или «Le Traitement Superbe», как предпочитаем называть ее мы, парни, проведшие медовый месяц в Париже. Данная услуга, разумеется, самая дорогостоящая из всех, однако это – сущие гроши, если подумать о той высоте, на которую поднимется ваш престиж в глазах ваших достойных осмеяния друзей. Теперь – подробности.

Обработка «Le Traitement Superbe». Каждый том должным образом обрабатывается, сначала квалифицированным обработчиком, затем – мастером по обработке, послужной список которого должен включать в себя не менее 550 обработ-часов; как минимум в 50 процентах книг подходящий параграф подчеркивается красными чернилами высокого качества, на полях оставляется соответствующая фраза из нижеследующего списка, как то:

Чушь!

Да, действительно!

О, как это верно!

Никак не могу согласиться.

Почему?

Да, но ср. Гомер, "Од.", iii, 151.

Что ж…

Пожалуй, но Боссюэ [9] первым отметил данный факт в "Discours sur l\'histoire Universelle" и привел куда более сильное обоснование.

Глупости, глупости!

Прекрасно подмечено!

Но почему, ради всего святого – почему?!

Помню, то же самое говорил мне бедняга Джойс.

Стоит ли говорить, что поставка фраз из серии «Специальное и индивидуальное» осуществляется по особому прейскуранту; оценку можно получить в любое время. Доплата, если вдуматься, не столь уж большая.

В дополнение

Это, разумеется, еще не все. Что вы скажете на такое?

Как минимум шесть томов надписываются; текст сочиняется в форме изъявлений любви и благодарности от автора каждой книги. Например: "А.Б., старому другу и коллеге-писателю – от Джорджа Мура, с самыми теплыми воспоминаниями". "Милый А.Б.! В знак благодарности за Вашу небывалую доброту посылаю Вам этот экземпляр "Кувшина золота". Ваш старый друг Джеймс Стивенс".

"Что тут скажешь, А.Б.? Жизнь продолжается для нас обоих. Я, хоть и считаюсь теперь хорошим писателем, не настолько стар, чтобы забыть то бесконечное терпение, которое Вы проявили в давние времена, наставляя некоего юнца на путь литературы, куда он и направил свои стопы. Примите же от него в дар очередную книгу – пускай слабую – и, прошу Вас, помните, что я остаюсь на веки вечные Ваш друг и почитатель, Дж. Б. Шоу".

"От верного друга и последователя, К. Маркса".

"Дорогой А.Б.! Ваши неоценимые предложения и помощь – не говоря уже про любезность, – запомнившиеся мне с тех пор, когда Вы взялись целиком переписать третью главу, дают Вам полное право на обладание этим первым экземпляром "Тэсс". От старого друга Т. Харди".

"Не имея счастья повидаться с Вами лично, милейший А.Б., посылаю Вам – увы, и только! – этот экземпляр "Негра" [10] . Слов нет выразить, до чего мне не хватает Вашего общества, (подпись неразборчива)".

Под этой последней дарственной надписью идиота-владельца книжки попросят поставить (а если потребуется, то и покажут, как) фразу "В старине Конраде что-то было"».

Объяснения на сей счет вышли пространнее, нежели я предполагал. За те жалкие 32 ф. 7 ш. 6 п., что будет стоить вам обработка «Идеал», вы получите куда больше, нежели вышеописанное. Через пару дней я надеюсь поведать вам о старых письмах, вставляемых в некоторые книги в качестве забытых закладок, каждое – превосходная подделка. Торопитесь с заказом!