По каким-то неясным соображениям я решил, что лучше всего поверить в то, что у меня перед глазами, а не полагаться на память. Я решил проявить спокойствие, поговорить со стариком и проверить, настоящий ли он, спросив о черном ящичке, повинном – если такое вообще было возможно – в том состоянии, в котором мы оба пребывали. Понимая, что положение мое весьма опасно, я твердо намеревался действовать решительно. Я понимал, что сойду с ума, если не встану с полу, не начну двигаться, говорить и вести себя как можно более естественным образом. Отвернувшись от старика Мэтерса, я осторожно поднялся на ноги и сел на стоявший поблизости от него стул. Затем я опять взглянул на него; сердце мое остановилось было, потом заработало снова – медленные, тяжелые удары молота, сотрясавшие, казалось, все мое тело. Он оставался совершенно неподвижен, но живая правая рука обхватила чайник, подняла его, двигаясь весьма неловко, и плеснула жидкости в пустую чашку. Глаза его проследовали за мной к моему новому месту и теперь опять рассматривали меня с тем же неуклонным, усталым интересом.
Внезапно я заговорил. Слова лились из меня, будто производимые механическим устройством. Мой голос, сперва дрожащий, окреп, сделался громче, заполнил всю комнату. Не помню, что я говорил в начале – наверняка что-то по большей части бессмысленное, – однако я был слишком доволен и ободрен естественными, полнокровными звуками своей речи, чтобы заботиться о словах.
Старик Мэтерс поначалу не двигался и ничего не говорил, но я был уверен, что он меня слушает. Через некоторое время он принялся качать головой, а потом я услышал – сомнений тут быть не могло, – как он сказал «нет». Его реакция возбудила меня, и я стал говорить с осторожностью. Он отрицательно ответил на мой вопрос о его здоровье, отказался говорить, куда делся черный ящичек, и не согласился даже с тем, что утро стоит хмурое. В голосе старика была странная, режущая слух тяжесть, отчего он напоминал хриплый звон древнего ржавого колокола на башне, скованной плющом. Помимо одного-единственного слова – «нет» – он не произносил ничего. Губы его почти не шевелились; я был уверен, что под ними у него нет зубов.
– Вы мертвы в настоящий момент? – спросил я.
– Нет.
– Известно ли Вам, где ящик?
– Нет.
Он вновь сделал резкое движение правой рукой, плеснув в чайник горячей воды и подлив еще немного этого незабористого напитка себе в чашку. Затем он снова принял это свое положение неподвижного созерцания. Я немного помедлил.
– Вам нравится слабый чай? – спросил я.
– Нет, – сказал он.
– А вообще чай Вам нравится? – спросил я – Крепкий чай, слабый, средний?
– Нет, – сказал он.
– Зачем же Вы его пьете?
Он грустно покачал своим желтым лицом из стороны в сторону и ничего не сказал. Перестав покачиваться, он раскрыл рот и влил туда чашку чая, как вливают ведро молока в маслобойку, когда приходит время сбивать масло.
Ты ничего не заметил?
Нет, ответил я, ничего – кроме того, что дом выглядит жутковато, как и его хозяин. Его никак не назовешь лучшим из собеседников, какие мне встречались.
Я обнаружил, что говорю достаточно непринужденно. Ведя разговор, внутренний ли, внешний, размышляя ли о том, что сказать, я чувствовал себя храбрым и не испытывал ничего из ряда вон выходящего. Но всякий раз, когда наступало молчание, ужас моего положения опускался на меня, подобно накинутому на голову тяжелому покрывалу, окутывая, душа, нагоняя страх смерти.
Но разве ты не заметил ничего в его манере отвечать на твои вопросы?
Нет.
Разве ты не видишь, что каждый ответ – отрицательный? Что ты его ни спросишь, он всегда говорит «нет».
Да, пожалуй, сказал я, но я не понимаю, какие из этого можно сделать выводы.
Примени воображение.
Снова сосредоточивши внимание на старике Мэтерсе, я подумал было, что он спит. Он сидел за своей чашкой чаю в положении более сгорбленном, будто ставши скалой или же частью деревянного стула, на котором сидел, – совершенно мертвый, обратившийся в камень человек. Его вялые веки опустились на глаза, почти закрывши их. Правая рука его, покоящаяся на столе, лежала безжизненная, покинутая. Я собрался с мыслями и обратился к нему резко и громко, намереваясь узнать правду.
– Ответите ли Вы на прямой вопрос? – спросил я.
Он слегка пошевелился, веки его немного приоткрылись.
– Нет, – отвечал он.
Я заметил, что этот ответ согласовывается с метким предположением Джо. С минуту я сидел, размышляя над одной и той же мыслью, пока не обмыслил ее вдоль и поперек.
– Откажетесь ли Вы ответить на прямой вопрос? – спросил я.
– Нет, – отвечал он.
Этот ответ меня порадовал. Отсюда следовало, что мое сознание нашло тропинку к его сознанию, что я уже едва ли не спорю с ним и что мы ведем себя как два обыкновенных человека. Я не понимал всех ужасов, постигших меня, но теперь мне начинало казаться, что я, очевидно, заблуждался на этот счет.
– Прекрасно, – спокойно сказал я. – Почему Вы всегда отвечаете «нет»?
Он заметно пошевелился в кресле и снова наполнил чашку, прежде чем заговорить. Казалось, он с трудом подбирает слова.
– «Нет» – ответ, вообще говоря, более правильный, чем «да».
Казалось, его обуяло желание говорить – слова выходили изо рта так, будто провели там взаперти тысячу лет. Он явно почувствовал облегчение оттого, что я нашел способ его разговорить. Мне показалось, что он даже слегка улыбнулся мне, но это, несомненно, были хитрости неважного утреннего света, а может, штучки, подстроенные тенями от лампы. Сделав большой глоток чаю, он сидел и ждал, глядя на меня своими непонятными глазами. Теперь они были ясными и живыми и беспокойно двигались туда-сюда в своих желтых морщинистых глазницах.
– Вы отказываетесь объяснить мне, почему Вы так сказали? – спросил я.
– Нет, – сказал он. – В молодости я вел неправильную жизнь и большую часть времени посвящал того или иного рода излишествам, Номером Первым в ряду которых была моя основная слабость. Вдобавок я приложил руку к созданию комиссии по неорганическим удобрениям.
Мысли мои тут же вернулись к Джону Дивни, к ферме и пабу, а оттуда – к тому страшному дню, который мы провели на сырой пустынной дороге. Словно вознамерившись прервать мои безрадостные размышления, в ушах у меня опять раздался голос Джо, на сей раз суровый:
Спрашивать его о том, что такое Номер Первый, не надо – нам ни к чему пылкие описания порока и вообще чего бы то ни было в этом духе. Примени воображение. Спроси его, какое отношение все это имеет к «да» и «нет».
– Какое это имеет отношение к «да» и «нет»?
– Прошло время, – продолжал, не обращая на меня внимания, Мэтерс, – и я, благодарение судьбе, осознал, как ошибочно мое поведение и какой несчастливый конец меня ждет, если я его не исправлю. Я удалился от мира, чтобы попытаться понять его и выяснить, отчего он становится более неприятным по мере того, как тело человека обрастает годами. И что, по-Вашему, я обнаружил под конец своих медитаций?
Я снова обрадовался. Теперь он задает мне вопросы!
– Что же?
– Что «нет» – ответ более правильный, чем «да», – отвечал он.
Похоже, мы не сдвинулись с места, подумал я.
Напротив – отнюдь нет. Я уже готов с ним согласиться. «Нет» как Основной принцип – в этом определенно что-то есть. Спроси его, что он имеет в виду.
– Что Вы имеете в виду? – осведомился я.
– По ходу этих медитаций, – сказал старик Мэтерс, – я, так сказать, вынул все свои грехи и разложил их на столе. Стоит ли говорить, что стол был большой.
Он, как мне показалось, довольно сухо улыбнулся собственной шутке. Я усмехнулся, чтобы его поддержать.
– Все их досконально изучил, взвесил и рассмотрел со всех сторон света. И спросил себя, как же так произошло, что я их совершил, где я был и с кем я был, когда это произошло.
Очень здраво рассуждает; каждое слово – само по себе проповедь. Слушай как можно внимательнее. Попроси его продолжать.
– Продолжайте, – сказал я.
Признаться, я почувствовал, как внутри у меня, рядом с самым желудком, что-то щелкнуло, словно Джо приложил палец к губам и навострил пару ушей, мягких, будто у спаниеля, дабы ни за что не пропустить ни единого слога из мудрых речей. Старик Мэтерс спокойно продолжал.
– Обнаружил я следующее: каждое твое действие – ответ на просьбу или предложение, которое поступает от кого-то другого, либо изнутри, либо извне. Среди этих предложений попадаются хорошие и достойные одобрения, попадаются и воистину прекрасные. Но большинство из них определенно дурны и являют собой грехи довольно существенные в общем ряду грехов. Вы меня понимаете?
– Превосходно.
– Я бы сказал, что дурных в три раза больше, чем хороших.
Спросить меня, так в шесть.
– Поэтому я решил впредь отвечать «нет» на любое предложение, просьбу или запрос, будь то изнутри или извне. Это оказалось единственной простой формулой, надежной и не вызывающей сомнений. Поначалу придерживаться ее было трудно, часто требовались героические усилия, но я не сдавался и почти никогда не знал поражений. Уже много лет я не произносил слова «да». Я отказал в большем количестве просьб и отклонил большее количество утверждений, чем кто-либо когда-либо. Я отказывал, отрекался, не соглашался, отклонял и отрицал в невероятной степени.
Превосходный и оригинальный образ действия. Все это чрезвычайно интересно и благотворно, каждый слог – сам по себе проповедь. Очень и очень здраво.
– Чрезвычайно интересно, – сказал я старику Мэтерсу.
– Эта система приносит покой и умиротворение, – продолжал он. – Людям незачем трудиться задавать тебе вопросы, когда известно, что ответ – вывод предрешенный. Мыслям, у которых нет шанса на успех, вообще незачем трудиться приходить тебе в голову.
– Вероятно, это причиняет Вам определенные неудобства, – высказал догадку я. – Скажем, предложи я Вам стаканчик виски…
– Друзья – те немногие, что у меня есть, – отвечал он, – обычно достаточно добры ко мне и вносят подобные предложения таким образом, чтобы дать мне возможность не отклоняться от моей системы и в то же время не отказываться от виски. Меня неоднократно спрашивали, не откажусь ли я от чего-нибудь подобного.
– И Вы все так же отвечали «НЕТ»?
– Разумеется.
В этот момент Джо ничего не сказал, но у меня было ощущение, что данное признание ему не по вкусу – казалось, он тревожится у меня внутри. Старик тоже слегка забеспокоился. Он склонился над своей чашкой с отсутствующим видом, словно был занят совершением некоего таинства. Затем он принялся пить своим пустотелым горлом, издавая бессодержательные звуки.
Святой человек.
Я снова обернулся к нему, опасаясь, как бы у него не прошел приступ разговорчивости.
– Где тот черный ящичек, который только что был под полом? – спросил я и указал на отверстие в углу.
Он покачал головой и ничего не ответил.
– Вы отказываетесь мне объяснить?
– Нет.
– Вы возражаете против того, чтобы я его взял?
– Нет.
– Так где же он?
– Как Ваше имя? – резко спросил старик.
Этот вопрос меня удивил. К моему собственному разговору он отношения не имел, но я не заметил данной неуместности, поскольку с ужасом осознал, что, каким бы простым этот вопрос ни был, ответить на него я не в состоянии. Я не знал, как мое имя, не помнил, кто я. Я толком не понимал, откуда я и что делаю в этой комнате. Я обнаружил, что не уверен ни в чем, кроме того, что разыскиваю черный ящичек. Однако я знал, что этого человека зовут Мэтерс и что он был убит с помощью насоса и лопаты. Знал я и то, что у меня нет имени.
– У меня нет имени, – ответил я.
– Так как же я могу Вам сказать, где ящик, если Вы не можете расписаться в квитанции? Так дела не делаются. С тем же успехом я мог бы отдать его западному ветру или дыму из трубки. Разве Вы можете заполнить важный банковский документ?
– Имя всегда можно раздобыть, – отвечал я. – Дойл или Сполдмэн – хорошие имена, да и О\'Суини, Хардимэн и О\'Хара ничем не хуже. Я могу выбирать. В отличие от большинства людей, я не привязан к одному слову пожизненно.
– Дойл мне не особенно нравится, – рассеянно заметил он.
Бари – вот как тебя зовут. Синьор Бари, выдающийся тенор. Когда великий артист появился на балконе св. Петра, Рим, на великой площади собралась толпа в пятьсот тысяч человек.
К счастью, в обычном смысле слова этих замечаний слышно не было. Старик Мэтерс пристально разглядывал меня.
– Каков Ваш цвет? – спросил он.
– Мой цвет?
– Должны же Вы знать свой цвет.
– Люди нередко отмечают, что у меня красное лицо.
– Я вовсе не это имею в виду.
Слушай как можно внимательнее – это наверняка будет чрезвычайно интересно. И весьма поучительно.
Я понял, что задавать вопросы старику Мэтерсу следует задавать с осторожностью.
– Вы отказываетесь разъяснить свой вопрос о цветах?
– Нет, – на этом он плеснул себе в чашку еще чаю.
– Вам, несомненно, известно, что у ветров есть цвета, – начал он.
Мне показалось, что он более спокойно устроился в кресле и принялся менять выражение лица, пока оно не приняло отчасти благосклонный вид.
– Я никогда этого не замечал.
– Записи об этом веровании можно найти в литературе всех древних народов [6] . Существует четыре ветра и восемь подветров, у каждого – свой собственный цвет. Ветер с востока темно-багряный, с юга – изысканно посверкивает серебром; северный ветер – сурового черного цвета, а западный – янтарного. В старину люди обладали умением эти цвета различать и целые дни способны были тихонько просиживать на холмике, наблюдая за красотой ветров, за их падением и взлетом, и меняющимися оттенками, за очарованием, присущим ветрам-соседям, когда они переплетаются, словно ленты на свадьбе. Заниматься этом было приятнее, чем сидеть, вперившись в газету. Подветра обладали цветами неописуемой тонкости: красновато-желтый, стоящий где-то посередине между серебряными багряным, серовато-зеленый, одинаково родственный и черному, и коричневому. Что может быть совершеннее сельского пейзажа под легкими прикосновениями прохладного дождя, красноватого от юго-западного бриза!
– А Вы различаете эти цвета? – спросил я.
– Нет.
– Вы спросили меня, каков мой цвет. Откуда у людей берутся цвета?
– Цвет человека, – отвечал он медленно, – есть цвет ветра, преобладающего при его рождении.
– Каков Ваш собственный цвет?
