«Если», 2004 № 06

Когда старик пригласил нас в дом, мне бросилась в глаза обстановка гостиной. Это был словно склад недорогого и не отличающегося особым вкусом семейного антиквариата — память о прошлых годах. На стене висел венок, в него, как в рамку, была вставлена фотография — человек, за спиной которого восходит солнце. Мастерски сделанная фотография: далеко не всякий сумеет так отобразить многоцветную гамму солнечных лучей, наложившуюся на фон утреннего неба, при этом удержав в фокусе лицо человека на первом плане.

— Я его, кажется, знаю, — вдруг шепнул мне Оппенгеймер, кивнув в направлении венка.

— Ты уверен?

— Да. «Апостол мира». Глава одной очень странной секты у нас в Америке. Лет тридцать — тридцать пять назад был неимоверно популярен, его паства ежегодно пополнялась десятками тысяч прихожан.

— Это, если не ошибаюсь, время войны во Вьетнаме?

— Да, — Оппенгеймер нетерпеливо кивнул. — «Пророк из Миссури» — надо же, где его знают… Это, между прочим, фотография из «Newsweek», чуть ли не последняя!

— Его что…

— Ну да. Как нередко бывает с такими не то шарлатанами, не то фанатиками. Его застрелили в Вашингтоне, прямо во время публичной проповеди. Честное слово, вовремя — иначе, чего доброго, дело дошло бы до гражданской войны. Правда, говорят, что его гибель послужила чуть ли не главной причиной, по которой мы в конечном счете вывели войска из Вьетнама. Ну, сам понимаешь: эта версия, мягко говоря, спорная.

— Значит, у него есть поклонники даже в Европе?

— Выходит, так. А вообще-то его уже и в США подзабыли. Ну, кроме Миссури — там его до сих пор считают чуть ли не святым.

Оппенгеймер замолчал, потому что хозяин дома, сперва было предоставивший нас самим себе, вновь обозначился рядом. Подойдя к стене, он снял оттуда ту самую фотографию, о которой мы только что говорили, и протянул нам.

В этом движении не было ничего от жеста поклонника, прикасающегося к портрету своего кумира. И я, и Оппенгеймер без слов поняли: тут что-то другое.

— Это Джошуа, — просто сказал старик. — Наш сын.

Мы не находили нужных слов. Хозяин выжидающе смотрел на нас.

— Йешуа? — вот так, с учетом двойного акцента, прозвучало это имя в американо-германских устах моего друга. Впрочем, он тут же сделал поправку: — Джошуа из Миссури? Это ваш сын?!

— Ее сын. — Уголки губ старика чуть дрогнули. — Я к его появлению на свет не имею никакого отношения.

Он передал фотографию мне.

— Вы хотите сказать, что ваша супруга — его мать? — Мой друг никак не мог скрыть охватившей его растерянности. При этом в его голосе — что теперь уже выглядело совсем неуместно — вдруг прозвучали враждебные нотки.

Лиза, жена Оппенгеймера, приняла фотографию у меня. Внимательно всмотрелась в нее. И явно пришла к иным выводам, чем ее муж.

— Что, собственно, ты имеешь против него? В конце концов, человек призывал к миру и прекращению насилия — или тебе это кажется слишком банальным?

— О, женщины! — Оппенгеймер шутливо вскинул ладони, словно защищаясь. — Нет, мне это не кажется банальным. Особенно когда такие проповеди превращают солдат в дезертиров, а страну ставят на грань гражданской войны.

Лиза покачала головой:

— Знаешь, дорогой, по-настоящему убедительные призывы к прекращению ненужной стране войны, к простой и скромной жизни, к гармонии с природой — это такие вещи, которые ухитрились не устареть за последние две тысячи лет.

— Конечно, конечно, — ее супруг все еще старался обратить разговор в шутку. — Ты, я вижу, в юности входила в число его поклонников, дорогая?

— В то время я заканчивала колледж в Сан-Диего, — Лиза была абсолютно серьезна. — Но окажись я поближе к Вашингтону — непременно посещала бы его, как ты называешь, проповеди. И вообще, если хочешь знать, имей Никсон на ту пору хоть немного меньше влияния и денег на предвыборную кампанию, эти «проповеди»…

— Ну, знаешь, это уже чересчур, — теперь и Оппенгеймер оставил шутливый тон. — Он пошел «вразнос» — не против демократов или республиканцев, а против всех. И, если хочешь знать, не против войны — но против миллионов рабочих мест. Во всяком случае, так это тогда звучало…

И тут они оба осеклись, осознав, что затеяли свой диспут не ко времени и не к месту.

Старик потянулся за фотографией. Лиза поспешно вернула ее хозяину.

— Я не совсем понял, о чем вы сейчас говорили, но вы явно с кем-то путаете нашего Джошуа. — Он бережно пристроил венок на прежнее место. — Я бы не назвал нашего мальчика главой секты. Кроме того, тот человек был убит тридцать с чем-то лет назад, я правильно понял? А Джошуа сейчас жив, здоров и даже неплохо обеспечен. Какое-то время назад, когда мы нуждались, он присылал нам деньги. Но это было давно. Сейчас нам мало что нужно…

Старуха, бесшумно сидевшая в углу комнаты (мы даже забыли о ней), могла видеть движения его губ. Она вдруг резко выпрямилась, и руки ее быстро заходили в воздухе — слова на языке жестов.

Старик кивнул, видимо, принимая доводы супруги.

— Вы уж извините, но у нее свое мнение на этот счет. В каком-то смысле нашего сына действительно можно назвать главой… общины, причем очень обширной. Он занимается… ну, скажем, целительством — не знаю, как это точнее назвать. Его сторонники утверждают, что он буквально творит чудеса. Не знаю… Но он, конечно, и в самом деле совершенно необычный человек.

Его жена, стоя напротив, неотрывно читала по губам. Сделав несколько жестов, она снова вступила в разговор.

— Она говорит, что он Мессия. И люди нового тысячелетия убедятся в этом, — перевел старик. — Насколько я знаю, многие разделяют это мнение. Из тех, кто считает Джошуа святым…

Старик поправил вырезку из «Newsweek», так что фотопортрет теперь снова висел абсолютно ровно.

— Может быть, — согласился он, — все может быть… Во всяком случае я не спорю.

Он бросил еще один взгляд на фотографию в круглой рамке венка.

— У меня нет собственного мнения по этому поводу. Возможно, будь он моим сыном… Но он не мой сын. А в детстве, когда он рос в нашем доме… ну что я могу сказать? Тогда он был таким же, как и все остальные мальчишки.

Старик (только сейчас я подумал, что до сих пор не знаю ни его имени, ни фамилии) опустился было на диван — но ему тут же пришлось повернуться к глухонемой, возобновившей жестикуляцию.

— Хорошо, хорошо! — ответил он ей с заметным раздражением.

— Я им это уже рассказал!

Но женщина продолжала свою бурную «речь», и он со вздохом повиновался:

— Сами мы выросли здесь: этот замок тогда еще стоял. Когда я вернулся с войны, наших родителей уже не было в живых. Ее отец работал у старого графа секретарем; он погиб в Северной Африке. Мать служила здесь кухаркой и умерла незадолго до конца войны от рака легких. Да, во время войны тоже умирали от рака… Мой отец был тут садовником — он пропал без вести в России; мама, возможно, даже уцелела — она вроде бы должна была оказаться в американской зоне. Но с тех пор она не давала о себе знать.

Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.

— В общем, мы остались одни. А ведь в документах должен быть указан отец ребенка — ну так почему бы не я? Мы ведь не чужие друг другу люди… Она вот-вот должна была родить: я вернулся через девять месяцев… вот и у нее — почти девять месяцев…

Кашель трепал его. Одной рукой он вцепился в подлокотник дивана, второй все еще пытался прикрывать рот. И, словно пытаясь успеть, говорил, не обращая внимания на спазмы:

— Ну, беременна. За время войны бывали вещи и похуже… Беременна от того неизвестного — понимаете? Того, которого майор располагавшейся здесь части…

Кашель прекратился.

— …приказал расстрелять, — закончил он совершенно обыденным голосом.

Мы молчали.

— …А она все видела. Видела расстрел, видела, как труп положили в «лендровер», закатили в сарай, облили бензином… Чтобы — никаких следов. Пепел и спекшиеся листы металла…

Он снова зашелся в кашле, все-таки пытаясь пробиться сквозь него словами рассказа. Но старуха сделала какой-то знак — и он прекратил эти попытки.

(Впоследствии Оппенгеймер, встряхнувшись, мобилизовал свой профессиональный подход — и авторитетно заявил, что при таких обстоятельствах бурный кашель, мешающий говорить, означает психологическое несогласие с оглашаемой версией, внутреннее сомнение в ней.)

— …Он был для нее как посланец небесный. — Приступ миновал, и теперь старик снова говорил самым обычным голосом, даже с некоторой иронией. — Весь в белом: в белом костюме, на белой машине невиданной красоты. Бог из белой машины. И говорил о вещах поистине небесной сладости: о том, что вот-вот закончится эта страшная война и дальше все будет не то чтобы совсем хорошо, но гораздо лучше, чем сейчас… Довольно опасные слова именно в те дни, вы не находите? Конечно, если думать не о том, чтобы вскружить голову шестнадцатилетней девчонке…

Он снова закашлялся. Достал из кармана носовой платок, вытер губы.

— …Потом, когда все кончилось, они собрались на совещание в одной из комнат замка — почти все офицеры, которые были здесь, и армейские, и эсэсовцы. А солдатам не было приказано обращать на нее какое-то особое внимание. Ну, в те дни солдаты вообще уже не знали, на что им обращать внимание. И вот… Бензин у них еще оставался, не так его много и требуется, чтобы сжечь автомобиль. А мы, конечно, с детства знали тут все лазейки и потайные ходы. Она затащила в помещение над складом боеприпасов — тут был большой склад боеприпасов — две канистры, разожгла костер так, чтобы огонь вскоре добрался до них… Был взрыв. Был очень сильный взрыв. Она не думает, чтобы кто-нибудь из них уцелел.

Мы все невольно посмотрели в окно. Багряные руины замка высились искалеченной громадой.

* * *

…Я обгонял группу за группой — они растянулись вдоль дороги, измученные, удивленно оглядывающиеся на свет моих фар.

Бундесверовские учения? Никогда их не проводили в нашей округе, тут и военного полигона-то нет.

— Выключи свет! — крикнул мне кто-то из них.

Этот крик словно эхом передавался вдоль цепи групп, мимо которой я проезжал. Но видимость по-прежнему оставалась отвратительной — и я не хотел свалиться в кювет или, чего доброго, налететь на кого-то из этих измученных людей.

Однако на нынешних юношей бундесверовского розлива эти люди совсем не походили: многие из них были небриты, иные — в повязках, местами окровавленных, а кое-кто и прихрамывал, опираясь на импровизированные костыли. Но строй все держали четко.

Кино здесь, что ли, снимают?

Точно: массовка для исторического фильма! Достаточно взглянуть на каски времен второй, мировой.

И все-таки — куда и откуда они идут?

Проще всего было, притормозив, задать вопрос кому-нибудь из них — но я почему-то не рискнул так поступить. Вообще, у меня сейчас была единственная цель: как можно скорее выбраться из этого странного и страшноватого места.

* * *

«Анджеле Хаген» — значилось на углу конверта. Дальше следовал адрес и индекс.

Рядом с конвертом старик водрузил небольшую стопку тетрадных листов. Они были сложены аккуратно, но в произвольном порядке, так что мы, начав читать, далеко не сразу смогли определить последовательность событий.

— Почему вы не отправили это по адресу? — спросил я. — «Анджела Хаген» — это ведь его жена?

Старик только устало отмахнулся:

— Да нет никакой Анджелы Хаген, во всяком случае — по этому адресу. Как и самого адреса. Я туда ездил, даже дважды. Первый раз — еще в сорок шестом, на велосипеде: это близко, деревня Хайнрейн. Ни тогда, ни в следующий раз никаких Хагенов не нашел. Хайнрейн — не Берлин и не Франкфурт, там все друг друга знают… Да, кстати, нет в ней и улицы Штигрицвег, на которой эта Анджела якобы должна проживать! Так что — извините…

Он снова закашлялся. Этот разговор был ему явно неприятен.

— Ну, раз так — моя жена решила оставить эти записки себе. Просто как доказательство, что отец ее ребенка действительно существовал…

Мы все трое (включая Лизу) только переглянулись.

— Она нашла конверт в той комнате, всего через несколько минут после того, как его вывели наружу и поставили спиной к стене замка, — продолжал старик. — Жена рассказывала, что он сохранял присутствие духа — но, кажется, все-таки в последние мгновения снова как бы перестал верить в происходящее, не мог принять его всерьез. Да — вот так все это было.

Глухонемая старуха по-прежнему следила за его губами. Она кивнула, соглашаясь.

* * *

…закончилось. Передо мной было открытое тюле. Свет фар очерчивал вдалеке силуэты одиночных деревьев.

Дорога и здесь не была заасфальтирована, к тому же она отчего-то шла непривычно частыми изгибами. Я попробовал поймать какую-нибудь радиопрограмму — но на всех волнах почему-то шел сплошной шум. Мобильный телефон тоже словно умер.

Хорошо хоть магнитофон работал. Я вставил древнюю запись «Пинк Флойд» и дал максимальный звук.

Теперь можно все забыть.

Эта встреча, конечно, не могла быть реальной. Вот что значит — переутомление! Да уж, если в течение трех лет не позволяешь себе ничего хоть отдаленно напоминающего отпуск, жди в гости галлюцинации.

…Когда люди в сером снова показались впереди на дороге, я все еще был склонен считать их такими «гостями». Но один из них властно протянул руку, приказывая остановиться, и когда я волей-неволей повиновался (он стоял прямо на пути — не давить же мне его, такого похожего на реальность!) — второй поднял автомат.

Короткая серия жестких, рвущих металл и стекло ударов — и мои фары погасли.

Умом я еще не успел осознать, что это была автоматная очередь, но дыхание у меня перехватило сразу. Не знаю, чего я больше испугался — того, что вдруг заехал в военные годы или что так же незаметно для себя заехал в собственное безумие.

Они обступили машину. Сквозь залепленные снегом боковые окна я различал только смутные силуэты, но не сомневался: на. меня направлено сразу несколько стволов.

А звуки «Пинк Флойд» продолжали лететь над темным полем.

* * *

Оппенгеймер неуверенно рассмеялся. Он читал быстрее нас, поэтому до завершающей страницы добрался первым.

— В общем, ситуация понятна. Солдаты впервые видели такую машину — и уж конечно, такую музыку они тоже слышали впервые. Поэтому они привели их владельца сюда, а потом…

— Ничего не понимаю! — Лиза оторвала взгляд от страницы.

— Не волнуйся, дорогая. Тут и нечего понимать. Это плод фантазии. Но если поставить мысленный эксперимент… Да, пожалуй, в такой ситуации современный человек был обречен. После того как офицеры, выслушав, ничего не поняли из его объяснений, у них просто не оставалось иного выбора…

— Странно… — Лиза словно не слушала его. — Единственной, кто смог его понять, была женщина. Среди нескольких десятков или сотен человек — только одна…

— Да нет, Лиза, — в данном случае ей возразил не ее муж, а я.

— Все они поняли. Они именно потому так и поступили, что поняли! И мужчины, и женщина…

Мы, словно по команде, посмотрели на глухонемую хозяйку дома. Уже какое-то время она сидела, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Но в это мгновенье она вдруг резко выпрямилась. Я не успел даже пошевелиться, как старая женщина оказалась рядом со мной — и вдруг встала на колени. А потом молитвенно припала к моей руке.

…она была молода, совсем молода — просто девушка-подросток.

Миг спустя наваждение исчезло — но все прочее осталось прежним: старуха, замершая у моих ног в нелепой молитвенной позе, я сам, от изумления и неловкости застывший в позе еще более странной…