«Если», 2004 № 03

— Угу, — кивнул он. — Не люблю их. Огромные, вонючие, громкие, жутко неэкономичные. На сумму, в которую обходится сборка одного «кадиллака», можно выпустить четыре-пять «фольксвагенов», и в наши дни такое расточительство нестерпимо. Вы отдаете себе отчет, — его тон из виноватого стал агрессивным, — что средний «кадиллак» конвертируется в неполные пятьсот долларов? Вот их реальная цена!

— Ну а деньги, на которые вы «нагрели» страховые общества? Не очень этично.

— Полная нелепость! Страховые общества покупают всех политиков, которые им требуются, чтобы ввести обязательное страхование машин по выгодным им расценкам. И еще. Почти все страховые клиенты — те самые идиоты, которые последние тридцать лет голосовали против повышения заработной платы преподавателей. Я доплачиваю себе даже меньше того, что получал бы — причем почти ничего не делая, — если бы стал промышленным консультантом.

Вероятно, на лице у меня отразились сомнения, потому что физик продолжал:

— Я хотел обеспечить моим дочерям высшее образование и заплатить за дом — что вполне по карману квалифицированному автомеханику или водопроводчику, но только не профессору! Если бы Карла не сумела окончить школу первой ученицей с правом на стипендию, возможно, мне пришлось бы приняться еще и за «крайслеры».

Отмахнувшись от его доводов, я задал вопрос:

— Видимо, у вас есть портативная модель этой штуковины?

Фрейли вытащил плоский кожаный футляр с кисточками, что-то вроде сильно увеличенного брелока для карманных часов.

— Абсолютно портативная, — согласился он. — Не зависит от пентаграмм, расположения планет и состояния духа.

— Полегче, профессор. Вы же ее не продаете. Я даже не вполне понял, почему вы мне ее показали.

Фрейли посмотрел мне прямо в глаза и снова расплылся в своей застенчивой, обезоруживающей улыбке:

— Мне нужна помощь, чтобы как-то объяснить властям появление этих денег, и я вспомнил ваше чувство юмора. Оно было своеобразным даже для студента.

Ну как я мог ответить «нет» после такого комплимента! Мы обсуждали возможные версии, пока он провожал меня до машины, а я мысленно изыскивал способы проверить его историю, найти ей независимые подтверждения — чтобы убедиться, что меня не морочат.

В душистых сумерках уходящего лета я на мгновение расслабился. Беда, настигла нас под аккомпанемент визга покрышек и треска стремительных очередей. Фрейли ухватил меня за воротник пиджака и швырнул в убежище позади автомобиля, услужливо оказавшегося рядом. Я ударился об асфальт левым плечом, перекатился, вскочил с кольтом в правой руке и, морщась от боли, снял оружие с предохранителя. Появился я из-за капота как раз вовремя, чтобы выстрелить в смутно знакомого типа с автоматом — он наполовину высунулся из бокового окошка своей машины. Когда она рванула с места, я выстрелил еще пару раз, пробив обращенные ко мне переднюю и заднюю покрышки. Это был большой черный «кадиллак», и я узнал номера. Ребята Скарпони.

«Кадиллак» пошел юзом, его занесло, и он боком ударился о другую машину, припаркованную дальше по улице. Я прицелился в открывающуюся дверцу водителя, но «кадиллак» вдруг замерцал, расплылся многоцветной светящейся рябью и превратился в кучу денег на мостовой.

Я опустил кольт, оглянулся через плечо и увидел, как за машиной, припаркованной позади моей, выпрямился Фрейли, засовывая в карман свой «брелок». Мы направились к останкам исчезнувшей машины. Денег было заметно больше жалких пяти сотен баксов. По одну сторону долларовой кучи лежала человеческая рука, все еще сжимающая автомат Томпсона. Я узнал рубиновое кольцо на мизинце. Фуллер, по прозвищу Мизинчик, любил хвастать, как снял кольцо со своей первой жертвы.

Я сообщил:

— Мизинчик Фуллер. Один из самых больших психопатов Скарпони. Не знаю, кто сидел за рулем, но, скорее всего, Жирный Бафорд: они всегда работают вместе.

Фрейли испустил возглас удивления и снова вытащил свою штукенцию. Оглянулся, убеждаясь, что за ним никто не следит, навел ее — и Томпсон вместе с рукой пошли рябью, испустили сияние и преобразились в соблазнительные купюры. Даже лужица крови исчезла без следа.

Фрейли печально покачал головой.

— Весьма сожалею. Томпсон явно был коллекционным. — Он поймал мой взгляд и продолжал: — Механизм взведения вверху. Модель ранее тысяча девятьсот двадцать восьмого года… Интересно: я понятия не имел, что мой аппарат может воздействовать на людей. — Физик поглядел мне в глаза. — Скарпони?

— Местный мафиози, — объяснил я. — Хочет меня убрать. Все время подсылает кого-то.

Тут я оборвал наш разговор, поскольку на улицу высыпали вооруженные до зубов соседи и стали выяснять, что это была за стрельба. А у двоих возник личный интерес к машинам, за которыми мы укрывались.

К счастью, Фрейли был в добрых отношениях с соседями и сумел убедить их, что мы, конечно, сообщим куда следует, однако не станем упоминать о компенсации на мостовой, быстро расходившейся по рукам. Профессор вручил свои карточки владельцам двух изрешеченных машин, написав на обороте фамилию и телефон автомеханика.

— Если страховки окажется недостаточно, — заверил он, — не беспокойтесь, я покрою разницу. Мы бы с моим другом погибли, если бы не смогли воспользоваться вашими машинами как укрытием.

После импровизированной вечеринки под открытым небом, похлопываний по спине, рукопожатий и покачиваний головой на тему

Куда-Идет-Мир мы наконец осуществили стратегическое отступление к дому Фрейли.

— Папа, где ты… Ой! — Она увидела меня и поспешно запахнула фланелевый халат. Ее ноги ничем не уступали всему прочему. Фрейли сказал:

— Не тревожься, дорогая. Нежелательные элементы покинули окрестности. Почему бы тебе не отправиться баиньки? Мы перекусим на кухне, постараемся без лишнего шума.

Девушка, казалось, не очень поверила, однако скрылась в коридоре.

Следом за хозяином я прошел на кухню. Профессор был стремителен: уже поставил кофейник, на буфете красовались два бокала с коньяком, а он разбивал яйца над сковородкой.

— Какую предпочитаете? — физик был абсолютно невозмутим, словно каждый день участвовал в уличных перестрелках. Но тут я заметил влажно поблескивающий пустой стакан у плиты и увидел, что бутылка с коньяком, только что откупоренная, опустела не меньше, чем на три бокала. Профессор Фрейли был даже стремительней, чем мне показалось.

Я взял один из полных бокалов и сказал:

— На ваш вкус.

Это был все тот же превосходный коньяк, и разлившееся по моему телу тепло приглушило боль в ушибленном плече. К тому времени, когда мы принялись за еду, я снова чувствовал себя человеком и высказал вслух занимавшую меня мысль:

— Это ведь ваша дочь Карла? Просто не верится, как она выросла.

Папаша ухмыльнулся мне, намазывая поджаренный хлебец обезжиренным маслом.

— Вам всегда нравились мои дочки. Помню время, когда вы по очереди приглашали старших — то одну, то другую. И им вы тоже очень нравились.

Я начал возражать, но он замахал на меня оставшейся половинкой надкусанного хлебца, и я замолчал, а он справился с первой половинкой и тогда сказал:

— Я не был против. Правду говоря, я был бы рад, если бы хоть одна из них предпочла вас тем слизнякам, за которых они выскочили замуж. Карла — младшая дочь, но она достаточно взрослая и достаточно умная, чтобы о себе позаботиться. Признаюсь однако: мне не понравится, если она окажется рядом с человеком, на которого охотится мафия. — Затем он сменил тему: — Почему вы бросили учебу? Помнится, вы были одним из лучших моих студентов.

Я засмеялся. И уже почти не почувствовал боли в плече.

— В то время, едва вас вышвыривали из колледжа, вам тут же вручали повестку. Это на несколько лет изъяло меня из обращения, а затем я был произведен в офицеры и еще несколько лет подвизался в одном из секретных агентств Дяди Сэма, потому что научился ненавидеть кое-что и кое-кого. Когда мое лицо более или менее примелькалось, выбор оказался невелик: либо корпеть над бумажками в Лэнгли, либо вернуться домой и подыскать честное занятие. Поскольку по-настоящему я умел только шпионить, то получил удостоверение частного детектива. — Я пожал плечами. — И неплохо зарабатывал, пока не были смягчены законы о разводе. Теперь мне не по карману даже приемная с исправным кондиционером. Всякий раз, когда мне поручают крупное дело, я словно наступаю на ногу Скарпони.

Мой собеседник вопросительно поднял брови, и я пояснил:

— Эдвард Скарпони. Отпрыск видной старинной семьи итальянской мафии. Учился в самых престижных учебных заведениях, сумел жениться на даме из общества. Твердо намерен завладеть всем штатом. Но его карьера не очень удается, и он винит в этом меня.

Профессор Фрейли взглянул на меня с надлежащим сочувствием, снова наполнил мой бокал и сказал:

— Не хочу, чтобы вас обвинили в злоупотреблении положением. Однако, как все академические профессионалы, я в долгу у общества, которое оплачивает мою работу, и мне пришло в голову, что вывести мистера Скарпони из обращения — хорошее возвращение долгов. К тому же он норовит устраивать стрельбу в жилых кварталах, включая мой… Как лучше взяться за дело?

— Ну, — сказал я, — в прошлом месяце я выпотрошил его финансовые резервы, так что ему не на что покупать политиков, которые будут лоббировать его контракт на строительство плотины. В данный момент он почти разорен, а поскольку еще не вступил в законное владение домом и собственностью своей жены…

— Минуточку! — перебил хозяин. — Объясните подробнее.

— Богатая жена Скарпони исчезла около двух лет назад. Он до сих пор ждет, когда ее официально объявят умершей и он сможет прибрать к рукам наследство. Семья супруги настаивает на полных семи годах, максимальном сроке, установленном законом. Пройдоха сумел получить парочку займов под дом, но у него возникли затруднения с выплатой процентов, потому что федеральные ребята всерьез взялись за его игорный бизнес и операции с наркотиками.

— Чудесно, — сказал он. — Для начала мы займемся его домом. Очистим его или даже конвертируем целиком. Если дом — обеспечение его оборотного капитала, поглядим, не потребуют ли от мистера Скарпони немедленной уплаты долга. А тогда, возможно, нам удастся нащупать его незаконную собственность и покончить так же и с ней. Я бы с наслаждением конвертировал фургон наркотиков. Только тогда нам понадобится свой фургон — чтобы увезти деньги.

Особняк Скарпони был окружен охраной, проволочной оградой и кровожадными немецкими овчарками. Однако он вроде бы не обзавелся сигнализацией от грабителей — все грабители в штате работали на него.

Время подходило к трем утра, когда мы добрались до владений мафиози. Фрейли производил на меня все более и более глубокое впечатление. Он был по меньшей мере на тридцать лет старше моих тридцати пяти, но двигался, как спецназовец, и даже не задохнулся после нашей пробежки. Я пыхтел, как собака, отчаянно стараясь не шуметь, и дал себе мысленное обещание спросить его, каким образом он сохраняет форму, но тут же взял это обещание назад — мне что-то расхотелось это узнавать.

Профессор достал какой-то электронный приборчик и обследовал ограду.

— Только высокое напряжение и, может быть, сирена. Никаких признаков активного сканирования, ни сонара, ни инфракрасных излучателей. Устаревший хлам. Неужели Скарпони полный дурак и полагает, что одной его репутации достаточно, чтобы отпугивать посторонних?

— Либо так, либо мы попадем в глупейшую ловушку, — прошептал я. — Он ведь может сидеть там в окружении пассивной аппаратуры, регистрирующей движение. Когда автомобиль с его стрелками не вернулся, он мог смыться из штата или окопаться здесь. Учтите, хотя мой источник и утверждает, что его тут нет, дело может обстоять как раз наоборот, и внутри окажутся охранники.

Фрейли достал из рюкзака рулон тонкой резины, расстелил ее у ограды, опустился на колени и перекусил несколько проводов, предварительно их закоротив. Затем достал с десяток разрезанных по всей длине пластмассовых трубок и надел их на концы проводов во избежание случайного заземления.

Мы проскользнули внутрь и привели ограду в порядок настолько, что, на первый взгляд, она выглядела неповрежденной.

Еще десять минут осторожных перебежек, и мы оказались у дома. Никаких признаков сигнализации ни на дверях, ни на окнах. Нет и охранников. Скарпони любил тишину, так что охранники были сосредоточены у ворот. Однако стоило бы нам зашуметь, и они тут же появились бы. Впрочем, при некотором везении они все-таки могли не заметить, что кто-то подкинул собакам сквозь ограду куски сырого мяса, нашпигованного снотворным.

Внутри тускло горел свет.

Конвертер, которым меня снабдил Фрейли, пришелся мне как раз по руке.

Я очистил сознание от посторонних мыслей, сосредоточил внимание на массивном мягком кресле, нацелил амулет и произвел символические манипуляции, которым меня обучил Фрейли. Я подождал, ничего особенного не ожидая, однако получил более шестисот долларов. Видимо, кресло было обито настоящей кожей.

Фрейли гордо улыбнулся. Мы разделились и начали конвертировать все подряд — мебель, ковры, картины, дверные ручки, с ликованием набивая банкнотами рюкзак Фрейли. Монеты мы оставляли там, где они рассыпались, чтобы сбить противника с толку. Шторы не трогали — пусть остаются закрытыми.

Очистка первого этажа заняла бы не более двадцати минут, если бы не коллекция книг миссис Скарпони. Мы шепотом поспорили из-за первого издания ньютоновских «Principia Mathematica»[3]. Фрейли наотрез отказался их конвертировать, и они оказались в рюкзаке вместе с деньгами.

На втором этаже я потревожил охранника, который, когда требовалось выхватить огнестрельное оружие, отличался молниеносностью. Вот тебе и отсутствие охраны в доме!

Когда дуло его револьвера нацелилось на мою переносицу, я мысленно пообещал вернуться привидением, чтобы терзать своего информатора. А то и устроить в его доме полтергейст. Я увидел, как палец охранника оттягивает спусковой крючок в том нереальном удлинении времени, которое возникает, когда ты знаешь, что сейчас умрешь.

Но тут и охранник, и его револьвер пошли рябью, слабо заискрились и превратились в неожиданно солидную кучу баксов.

Я обернулся к Фрейли, опускавшему свой конвертер, и прошептал:

— Не мог же он стоить столько! Даже с учетом инфляции химические вещества, составляющие человеческое тело, и на десять долларов не потянут.

— Согласен, — шепнул он, сгребая купюры. — Возможно, имеется в виду стоимость на черном рынке его почек и роговицы, его потенциальный заработок за остававшуюся часть жизни или даже солидное наследство, оставленное тетушкой. Наверное, этим объясняется обильный урожай, снятый нынче вечером с того «кадиллака». Может быть, нам удастся установить корреляцию получаемых сумм с помощью стандартных таблиц страхования? Хм-м. К сожалению, для получения статистически достоверного результата необходимо конвертирование значительного числа людей.

Он пошел дальше, тихонько напевая куплет из оперетты Гилберта и Салливана:

— У меня есть списочек подробный…

Мы покончили со вторым этажом и поднялись на третий. Расположения комнат мы не знали: никто из моих знакомых никогда не поднимался выше второго этажа. Ну, разве что Сильвия, но она о богатых клиентах помалкивает. Нас встретили та же тишина и тусклое освещение.

Мы очистили несколько комнат, затем я наткнулся на что-то вроде парадной спальни и вошел на цыпочках, надеясь обнаружить сейф. Лампы вспыхнули в полный накал, я стремительно обернулся и увидел Скарпони, злобно уставившегося на меня в прицел неподвижного, как скала, смит-вессона. Он не заметил, как у него за спиной в комнату проскользнул профессор. Фрейли навел конвертер, и Скарпони продолжал целиться в меня зажатыми в кулаке купюрами.

Выглядел Скарпони почти комично. Я в жизни не видел смены стольких выражений одного лица в течение нескольких секунд. Он кинулся на меня, все еще размахивая купюрами. Не знаю, что он собирался сделать — возможно, забить меня до смерти пачкой бумажек.

Профессор поднял конвертер, и Скарпони пошел рябью на полушаге. Мерцающее сияние возникло в воздухе, а когда угасло, появилась огромная, высотой в четыре-пять футов, куча банкнот.

Каких-то странных банкнот.

Они были напечатаны белой краской на зеленой бумаге и шевелились, словно от дуновения ветра. Но в воздухе не чувствовалось ни малейшего колебания.

Я поглядел на Фрейли, ожидая объяснения. Он, казалось, недоумевал не меньше меня. Внезапно его лицо побелело. Он попятился от кучи и прыгнул в коридор.

— Быстрее от них! — голос у него был напряженно писклявым. Я последовал за сообщником вдоль стены. Ничего не вышло, потому что странные деньги волной покатились по полу, настигая меня. Я вскочил на стол в пяти-шести футах от двери.

Фрейли выкрикнул из коридора:

— Мои вычисления намекали на нечто подобное. Это негативные деньги. Короткий период полураспада, причем им надо скомбинироваться с настоящими деньгами. Не исключено, что они аннигилируются от соприкосновения с позитивной ценностью чего-либо другого.

Я не совсем понимал, о чем он говорит, но тут увидел, как странная купюра пропрыгала по ковру и прикоснулась к ножке дивана. Рябь, слабая лиловая вспышка — и угол дивана словно откусили. Диван зашатался на оставшихся ножках и накренился навстречу еще нескольким накатывающим купюрам. При соприкосновении с каждой негативной бумажкой он оседал все ниже и ниже, причем словно бы ничуть не уменьшая кружащий по полу вихрь. Остальная мебель тоже начала оседать. Мой стол покачнулся и начал оседать. Я торопливо сбросил ногами все, что на нем стояло, наблюдая, как безделушки, падая в извивающиеся волны негативных денег, исчезают в лиловых вспышках.

Стол подо мной снова накренился, я сунул конвертер в карман и, подпрыгнув, повис на люстре. Она оказалась современной подделкой, поскольку ни одну раритетную люстру не закрепили бы такими хлипкими шурупами. Они начали расшатываться, нежно позвякивая, и мне на голову посыпались хлопья штукатурки.

Я посмотрел вниз, одарив прощальным взглядом фамильное бюро миссис Скарпони, прежде чем оно исчезло навеки. Негативные деньги закручивались, жадно выискивая, чем бы поживиться.

Через комнату полетели хлопья нормальных денег: Фрейли швырял и швырял их из коридора. Негативные купюры взвихрились и изгибающимся пенным валом покатили навстречу, чтобы поглотить их. Однако прямо подо мной парочка-другая белых баксов взметнулись почти до пальцев моих ног, будто долго постившиеся пираньи. Мне вспомнилась сиротливая рука Мизинчика Фуллера, я отчетливо увидел, как мои собственные руки нелепо цепляются за люстру при полном отсутствии меня прочего. Дрянь отвратительно шуршала, взмывая и опускаясь в попытках соприкоснуться со мной. Я слегка подтянул колени к груди и был вознагражден усиливающимся скрипом, а мимо пролетела парочка шурупов.

— Раскачайтесь! — услышал я крик Фрейли. — Прыгайте к двери.

Мне не слишком понравилась идея раскачиваться на грозящей упасть люстре, но полный предвкушения шорох подо мной послужил активным побуждением к действию. Я качнул ногами туда-сюда и выпустил кольцо люстры в тот самый момент, когда она сорвалась. Честное слово, я расслышал жадное чавканье, когда антиденьги навалились на нее.

Я приземлился не совсем в дверях, но Фрейли поймал меня и помог перелететь порог, после чего захлопнул дверь. Она продержалась секунду-другую и исчезла в лиловой вспышке. В проем устремился поток негативных баксов в поисках пищи, будто всепожирающий поток лавы, забывшей, какого цвета ей полагается быть.

Фрейли первым бросился к лестнице, опираясь на носки, как заправский спринтер. Мимо меня прожужжали две скоростные негативные десятидолларовые купюры — будто гончие псы в надежде завалить убегающего оленя. Они, казалось, нацеливались на рюкзак, и я понял, что сильнее всего их должна притягивать концентрация денег, как это водится у электростатических зарядов разных знаков.

— Сбросьте рюкзак! — крикнул я.

Фрейли в ответ поднял рюкзак еще выше и побежал еще быстрее, а подпрыгивающие купюры взвились так высоко, что выгрызли заднюю часть его брюк, разоблачив омерзительное пристрастие к трусам в мелкую горошину. Его спурта оказалось достаточно, чтобы добраться до верхней лестничной площадки, и более медлительные купюры в один и пять долларов погрузились в ковровую дорожку коридора, маленькими лиловыми вспышками выедая круглые дыры.

Я добрался до лестницы и, выбегая из дома, постарался не отстать от Фрейли. Кинувшись к ограде, я вдруг заметил, что профессора уже нет впереди, и обернулся посмотреть, почему мой сообщник остановился. А он прицеливался в особняк, который с тяжелым достоинством проваливался сам в себя под аккомпанемент скрежета и скрипа. Я дернул профессора за пиджак, стараясь оттащить к ограде, но он сохранил свою позицию, наблюдая, как здание рушится внутрь себя, иногда на миг освещаясь жутким лиловым сиянием.

Когда остатки особняка рухнули в небытие, Фрейли шепнул:

— Производит впечатление! Негодяй, очевидно, запутался в долгах, если приобрел такую огромную отрицательную стоимость. А может быть, это просто отражало его ценность для общества. — Профессор пожал плечами. — Нет, мне просто необходимо собрать куда больше экспериментальных результатов.

Полчаса спустя мы тихо вошли в дом Фрейли.

Лампы вспыхнули прежде, чем он успел прикоснуться к выключателю, и перед нами опять возникла Карла. Ее халат был плотно запахнут и стянут поясом, однако он был много тоньше прежнего и облегал фигуру очень плотно, отдавая должное формам. Нахмуренное лицо Карлы было великолепно.

— Папочка, я не знаю, кто этот человек, но могу утверждать: ты затеял что-то непотребное. Опять!

Фрейли отдал мне рюкзак, подошел к дочери, взял за плечи, поцеловал в лоб и повернул на сто восемьдесят градусов, легким шлепком выпроваживая девушку из комнаты. Он сказал:

— Я никогда не спрашиваю тебя, почему ты не ночевала дома. Будь добра оказать мне такую же любезность.

Выходя, Карла оглянулась. Мне польстило, что оглянулась она, проверяя, как подействовали на меня слова ее отца, и порозовела. Это меня потрясло. Я почти не встречал девушек, умеющих краснеть.