Помоги проекту - поделись книгой:
У «РН-Пурнефтегаза» много социальных и благотворительных программ. В том числе и помощь коренным малочисленным народам.
Харампур – подшефная деревня компании. Она находится в ста километрах от Губкинского, основное население – ненцы. Официально в деревне насчитывается более 700 жителей, но домов не так уж много.
– Что-то не верится, что cемьсот человек живёт, – усомнился я.
– Ну да, – ответил сопровождавший нас казак, – большинство только зарегистрированы, а живут на стойбищах.
Да, в Харампуре есть свои казаки – четверо мужчин и две женщины. Казаки следят за порядком.
– А как же полиция, участковый?
– Участковый есть, но на несколько деревень, появляется редко.
– И какие у вас полномочия?
– Ну как, смотрим, чтобы всё было нормально… Вроде дружинников мы.
Харампур с Большой землёй связывает понтонный мост, который в период половодья убирают примерно на месяц. Есть ещё подвесной мостик для пешеходов.
Наш приезд как раз совпал с моментом, когда родители забирали ребятишек на стойбища.
– Учебный год у нас – понятие условное, – объясняли местные. – Началась весна – детей увозят. Приближается зима – привозят обратно, в интернат.
Интернат – большая школа и жилые корпуса – пожалуй, главные здания Харампура. Новые, светлые. Кажется, уютные. Порадовал и клуб с библиотекой, музейчиком и большим концертным залом, где для гостей выступили юные артисты и поэт Владимир Казынкин. Есть Центр развития туризма. Из симпатичных, но традиционных деревенских домов выделяются около 20 восьмиугольных кирпичных коттеджей, напоминающих чумы. Говорят, подведено центральное отопление, по три спальни. В них живут большие семьи.
В свои жилища ненцы не пускают посторонних – боятся тревожить домашних духов. Хотя, как мы вскоре смогли убедиться, на стойбищах вход в чум открыт для путников и гостей… Не принято у ненцев и называть своё настоящее, родовое имя (называют русское – своего рода псевдоним), говорить, сколько у них детей.
Деревня Харампур была основана в 1933 году как торговая фактория. Она то процветала, то становилась почти нежилой. В 2002 году руководство Роснефти совместно с администрацией Пуровского района приняли решение о возрождении Харампура. Решение, судя по всему, выполняется.
Отношение ненцев к нефтяникам двоякое. Конечно, они благодарны за помощь и поддержку; не раз я слышал, что если бы не цивилизация, которую сюда принесли как раз те, кто добывает газ и нефть, ненцев, селькупов уже не существовало бы. С другой стороны, жалуются, что та же цивилизация наступает на тундру. В общем, как часто бывает, плюсы невозможно отделить от минусов.
Поездка на стойбище была запланирована на последний день нашего пребывания в Губкинском. Но она чуть не сорвалась – всю ночь шёл дождь, снег таял, и возникла угроза, что зимник, по которому только и можно добраться до цели, окажется непроходимым для «Нивы». Удалось найти свободную «вахтовку», и мы отправились.
Вахтовка – это будка с сиденьями, установленная на «Урале» или КамАЗе. Этакий автобус-вездеход. И на нём мы ползли километров двадцать по зимнику больше часа, вяло споря: «Нива» бы не прошла». – «Нива» – стопроцентно. А уазик прошёл бы». – «Вряд ли».
Так или иначе, наш «Урал» не прилагал видимых усилий, даже пониженную передачу водитель не включал.
С края тундры – огромной поляны – к нам помчались снегоходы с нартами. Загрузили на нарты подарки, телевизионную аппаратуру, уселись сами и ещё минут через десять были на стойбище.
Два чума, дрова, висящая на палках оленья шкура, снегоходы и запчасти к ним. Люди. Олени.
Стадо я не сразу и заметил – оно стояло-лежало метрах в двухстах. Но несколько оленей бродили возле чумов, и то один, то другой заглядывали в них, клянча чего-нибудь вкусненького.
Семья Юрия Пяка – жена, Валентина Кильевна, трое взрослых парней, девушки (дочери или невестки, уточнять было неловко, как и выпытывать родовые имена) и пять-шесть ребятишек от семи-восьми лет до младенца.
В подарок работники «Пурнефтегаза» привезли швейную машинку, генератор, игрушки и сладости.
Хозяева в долгу не остались и накормили нас олениной, покатали на оленьих упряжках… Вообще люди оказались гостеприимными, простыми, в меру разговорчивыми. При этом не бросили все дела – мужчины ремонтировали «Буран», женщины занимались хозяйством. Но если у гостей возникали вопросы, обстоятельно на них отвечали.
Спрашивали о разном: «Сколько стоит мотор для снегохода?» – «Шестьдесят тысяч. А сам снегоход – двести». – «А какой лучше – «Буран» или «Ямаха»?» – «Ямаха» быстрее, мощнее, но оленей собирать – «Буран» лучше. У него одна лыжа, удобней по лесу ездить». – «Почём сдаёте оленину?» – «Было – по двести рублей килограмм, а с этого года – двести пятьдесят». – «И сколько весит оленья туша?» – «Хороший олень – семьдесят килограммов»…
Я попытался прикинуть, сколько примерно семья может заработать за сезон: семьдесят на двести пятьдесят – семнадцать тысяч пятьсот рублей. В лучшем случае сдадут пятьдесят туш (стадо небольшое). Получается – восемьсот семьдесят пять тысяч. Вроде бы и неплохо, но если вычесть деньги, которые тратятся на продукты, если разбросать заработок по взрослым членам семьи, то не так уж и густо…
– А шкуры сдаёте? – спросил я.
– Нет, шкуры не принимают.
– Почему?
Юрий пожал плечами – не знаю. Но я понял так, что сами они шкуры не выделывают, лишь соскабливают подкожный жир, плёнку. Используют в хозяйстве… Да и позже, копаясь в Интернете, я не нашёл в округе фабрик пошива одежды и обуви из оленьих шкур. В основном шьются в домашних условиях; кусочки шкуры идут на сувенирные поделки…
– Завтра будем уходить на другое место, – говорит глава семьи, – тут ягель кончился.
– И сколько времени нужно, чтобы вырос опять?
– Десять лет. Но раньше вернёмся, места мало.
И вот так, с поляны на поляну, с тундры на тундру, кочуют эта семья и ещё много других ненецких семей.
Уезжали мы из Губкинского в метель; ходили слухи, что, может быть, сегодня и не улетим. Улетели – в Ноябрьске погода была получше.
Сейчас, спустя несколько дней, эта поездка кажется словно бы выдуманной мной. Но стоит вспомнить подробности, разговоры с людьми, и понимаешь: не выдумана она и не идеально хороша… Нет, люди хорошие нам встретились, природа необычная, величественная; а вот плюсы и минусы прогресса, разные грани цивилизации, сосуществование укладов требуют решений. И хорошо, что нефтяники, работающие на этой земле, принимают в этом процессе непосредственное участие.
Между гламуром и криминалом
Эти нигилисты-отрицатели вездесущи. И - причудливы. ...Приходит старшая дочь из школы, взволнованная, начинает торопливо рассказывать о том, какие все в её классе нигилисты – мало того что шумят, так ещё и матом выражаются. Прямо при учителях. А те реагируют в близких к этим выражениях.
Возмущённый, иду разбираться. Учительница сетует с грустью в голосе, что у неё самой руки опускаются. Ученики ведут себя как отморозки, интересуются только компьютерными играми, читать ничего не хотят, а доклады скачивают из "Википедии". И это спецшкола! Правда, говорят, что в другой, той, что у метро «Пролетарская», чуть ли не в открытую наркотиками торгуют, а вот нашу – Бог миловал. Если все знают, удивляюсь я, так почему не жалуются? Жаловались, говорит учительница, только всё бесполезно, у тех наркокоробейников, торгующих дурью, сильные покровители.
...Иду домой по грязному, перекопанному и заставленному дорогущими иномарками двору. Захожу в замусоренный подъезд. Там, несмотря на кодовый замок, между этажами «греется» группа алкашей. Звоню в полицию, и дежурная нехотя записывает адрес. Через час гулянка в подъезде продолжается. Звоню опять. Отвечают, мол, много вызовов, но обязательно приедем. Но так и не приехали. Набрался храбрости, вышел, по-хорошему попросил алкашей не шуметь, а то двухлетний ребёнок заснуть не может. Сказали, ладно, мол, перейдём в другой подъезд, а то на улице холодно.
...Включаю телевизор. По Первому каналу Андрей Малахов «презентует» какую-то юную алкоголичку, на вид почти подростка, но, между прочим, уже – мать двоих детей. И обсуждают – нет, не её образ жизни, а освобождённого по УДО сожителя, который дерётся и не даёт денег.
...Переключаю на «Россию 1» – там руководитель одной из думских фракций истошно орёт на тележурналиста, и по его заученной гримасе видно: это очередная провокационная выходка политика, которому нужна рекламная подпитка.
...Щёлкаю дальше. По «НТВ» – кровавый сериал про ментов и бандитов, на «ТНТ» участники «Дома-2» откровенно рассуждают о том, с кем бы им сегодня переспать, «MTV» показывает «Каникулы в Мексике», где потягивающие текилу парни замышляют сделать гадость девчонке, по «ТВ 3» рассказывают про колдунов и вампиров. И даже по «Культуре» демонстрируют фильм о любви двух[?] мужчин. И на всех каналах – злоба, насилие, извращения, криминал, разоблачения. Хочется только одного: чтобы мои дочери ни в коем случае не подходили к телевизору.
Может быть, прав был философ Шпенглер, утверждая, что цивилизация заканчивается упадком, а культура мертвеет и вырождается? Ведь вот этот тончайший культурный слой накапливается веками, а потом, словно пыль, сдувается безумцами-отрицателями, решившими «поднять Россию на дыбы». Причём вместо созидания – оголтелое разрушение! Казалось бы, «лихие 90-е» позади, и нулевые уже минули, пора бы опомниться, заняться налаживанием сносной жизни. Нет, у нас продолжаются в умах и прессе «гражданские войны», ищем виноватых, ниспровергаем одни мифы, сотворяя другие.
Когда опомнимся?
И опомнимся ли?
Дети катастрофы
Эти писатели нулевых лет как бы появились. Они как бы пишут. О них как бы говорят, и они как бы есть. Поколение сослагательного наклонения. Его всё время сослагают. С чем-то: они дети катастрофы, жертвы перестройки, щепки приватизации, эхо чеченской войны, судороги ельцинизма, исчадия гласности. Они не сами по себе и даже не благодаря чему-то - они по вине. Перед ними виноваты все: старшие – что развалили Союз, младшие – что колются и гадят на лестницах. Успешные сверстники – прогнулись, неуспешные – пьяное быдло, с такими Россию не поднять.
Это даже не групповой портрет, это коллективный диагноз. Психиатрия знает такие случаи массового психоза. Они сами придумали себе календарную кличку "нулевые". На самом деле они никакие. Как безликая проза, вытекающая из-под их пера.
На самом деле их нет[?]
Трудно себе представить, чтобы роман хотя бы одного из них перешагнул за миллион экземпляров. Как, например, в своё время повесть Виктора Николаева «Живый в помощи». Его не пичкали «по ящику», не закармливали премиями, не мусолили по заграницам. Просто целое поколение узнало себя в его прозе. Воевавших и не воевавших в Афганистане, живших.
А тут вроде бы целое поколение – и ни гу-гу. Какой-то коллективный Мариенгоф. Без Есенина. Они не циники, это даже не мода. Им неудобно как-то: верить во что-то, радоваться чему-то. Всё равно что напиться. Всё равно что песню затянуть на презентации. Можно и затянуть, только зачем?..
И ведь где-то в горах Чечни и Дагестана воюют их сверстники, мочат бородатых бандитов там, чтобы не звучали взрывы здесь; другие работают на буровых платформах, третьи учат детей в школах. Поколение давно впряглось в современную российскую действительность, работает, живёт. Но о нём, повторюсь, поколение «нулевых» писателей – ни гу-гу!..
Нигилизм Базарова был понятен, это был антиклассицизм, утверждение и даже навязывание реализма. Суровый и трезвый реализм вместо мечтательного прекраснодушия. Со Спенсером и Дарвином в голове.
Их реализм остаточного свойства, сталось бы с них и постмодернизма, да начитанности не хватило. Курицыновский самоучитель по Дерриде раз и навсегда потонул под слоем окурков и пепла, надёжно припечатанный стаканом водки.
Впрочем, не подумайте, они вполне благополучны. Не эпатируют. Растят детей. Интересно, что они им читают на ночь? Пелевина или Витухновскую? Думаю, Пушкина. И Агнию Барто.
А вы говорите, нигилисты. Они обыватели. И слава богу!
От скандала к диалогу
Одним из главных событий начала мая, всколыхнувших культурное сообщество, а ещё более - профессионалов-гуманитариев, стал скандал вокруг возможного изменения статуса петербургского Российского института истории искусств. Предполагалось, что Зубовский институт, отметивший в прошлом году своё столетие, планируется сделать филиалом одного из московских НИИ. На невских берегах эта весть вызвала сильнейшее негодование. В защиту РИИИ выступили видные деятели культуры, открытое письмо сотрудников в адрес президента и премьер-министра поддержали более 5 тыс. человек. Итог: приехавший в Санкт-Петербург заместитель министра культуры РФ статс-секретарь Г.П. Ивлев заверил учёных, что нет планов административного слияния или подчинения санкт-петербургского института московским, и это не исключает обязанности института активизировать свою деятельность и расширить её за счёт новых, насущно необходимых для культурной политики страны направлений. Сценарно события почти в точности повторили эпопею, развернувшуюся в декабре прошлого года в Москве, когда на Общественном совета при МК РФ впервые была озвучена инициатива создать на базе пяти подведомственных Минкульту НИИ (кроме РИИИ это московские Государственный институт искусствознания, Российский институт культурологии, Российский научно-исследовательский институт культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачёва, Государственный научно-исследовательский институт реставрации) единый научный центр, своего рода "гуманитарное Сколково" со штатом 100 человек. Тогда «активистом» сопротивления учёных выступил, как и положено, ведущий научно-исследовательский центр отрасли – Государственный институт искусствознания. В результате 12 декабря на итоговом заседании рабочей группы по науке и образованию Общественного совета при МК РФ была принята следующая резолюция:
Однако недавние события вокруг РИИИ в корне противоречат этим постулатам. То есть скандал просто умяли, оттянув время? С просьбой прокомментировать сложившуюся обстановку «ЛГ» обратилась к директору ГИИ, заступившему на свой пост на волне «декабрьского мятежа», доктору искусствоведения Наталье Сиповской.
– В нынешней ситуации мне прежде всего хотелось бы заострить внимание на неизбежности поиска диалога между научным сообществом и руководством МК РФ. Другого пути для достойного решения нет. Это системный конфликт. Любой исследователь (и я в том числе) считает, что Министерство культуры должно недреманно заботиться о поддержке научной деятельности НИИ, что справедливо. Люди в министерских креслах не менее справедливо считают, что НИИ должны день и ночь думать, как помочь их учредителю – министерству – осуществлять задачи по культурной политике, возложенные на него правительством страны. Ясно, что и тем и другим ожиданиям сбыться вполне не суждено. Упорствуя же, мы вступаем на путь взаимных оскорблений и обид, подкреплённых ещё и обывательскими клише. Уверяю вас, слыша в свой адрес обвинения о планируемом разгроме науки, руководители министерства начинают так же «справедливо негодовать», как и мы, когда про нас писали, мол, сотрудники НИИ только и делают, что ездят за госчёт по «зарубежам», в то время как наиважнейшие проекты (которые сам же Минкульт не финансировал нескольких лет) стоят. Понятно, что это путь тупиковый.
Я не говорю о компромиссе, и не только потому, что не люблю это слово, видя за ним путь к притуплению, нивелированию позиций. Просто надо найти сферу деятельности, равно интересную и для развития науки, и для общественной, государственной пользы. Речь идёт о значимых, масштабных проектах. Конечно, их осуществление требует от сотрудников НИИ известной доли самоотречения, отвлекая от индивидуальных тем. Но здесь уже выбор за исследователем: избрать ли наиболее комфортный для каждого интеллектуала путь фрилансера или же работать в государственном учреждении со всеми вытекающими обременениями. Я вовсе не имею в виду, что развитие науки может (должно) определиться государственной политикой. Это бред. Наука сама определяет свои приоритеты. Просто для меня работа в исследовательском институте – если, конечно, относиться к ней всерьёз, – это коллективная проектная деятельность. В отличие, допустим, от американской практики мы руководствуемся не конкретной темой, под которую выделен грант, а исходим из понимания научной миссии родного НИИ.
Собственно это понимание позволило нам весьма эффективно провести реструктуризацию института. Трудно и больно, но всё же на пользу. Крайне инфантильно думать, что на наши НИИ не распространяются законы Паркинсона. Главное, мы подошли к этому не формально – не из соображений полной или неполной занятости, возраста и пр. Мы исходили из важности сотрудника для развития приоритетных направлений деятельности и реализации стержневых проектов. Не скажу, что безропотно, но Минкульт санкционировал этот путь – ведь его польза очевидна. Понятно, что пристальное внимание, проявляемое нынешним руководством МК к подведомственным НИИ, – результат распоряжения правительства по оптимизации научной деятельности, которая должна стать более резонабельной и существенно выше оплачиваемой. Собственно, это и есть цель, а отнюдь не «разгром». Понятно и то, что институтам непривычно и некомфортно находиться под столь пристальным вниманием «государева ока». Однако для меня это куда менее больно, чем полное невнимание и забвение минувшего десятилетия.
Конечно, пути достижения этой цели могут быть разные и по-разному пониматься в научных и чиновных кругах. В частности, идея объединения НИИ, о которой говорится столь много, на моей памяти возникала раз шесть за те 25 лет, что я работаю в институте. Очевидно, эта идея крайне привлекательна с административной точки зрения, а в случае совпадения проектных задач – вполне продуктивна и по существу. У меня нет достаточной компетенции, чтобы твёрдо сказать, что планирует министерство по поводу Зубовского института. Однако я уверена, что РИИИ в силах доказать свою самостность и дееспособность. Собрания, выступления, письма – всё это хорошо, мы тоже прошли этот путь, собрав в декабре более 11 тыс. голосов в поддержку ГИИ. Но главный аргумент – это всё же дела, серьёзные масштабные проекты и чуть ли не в первую очередь – активная позиция руководства: в нынешних условиях мы все обязаны работать «на опережение». Иначе институты не сохранить. На первый план выходит настойчивое, я бы даже сказала – агрессивное позиционирование наших институтов как активных, работоспособных и насущно необходимых для государства интеллектуальных центров, способных и готовых решать как фундаментальные, так и прикладные задачи. На мой взгляд, у РИИИ есть огромное преимущество перед москвичами в административном смысле, а именно – институт может позиционировать себя как форпост министерства в Северной столице России, как методический и координационный центр осуществления программ общероссийского и международного уровня. Это, конечно, более хлопотно, чем развиваться в жанре «интеллектуального кружка», но гораздо более продуктивно.
Набат
Начать можно бы и с литавров: величайший реформатор музыки, оперы, сцены, музыкальной драмы; вершина германского исторического романтизма и его блистательный мифотворец; предтеча и прародитель многих ярких "измов" в искусстве ХХ века - от мистического символизма до атональной музыки и экспрессионизма.
Но это всё как-то слишком общо и отвлечённо. Красноречивее, как всегда, сама жизнь, её вечная переливчатая игра с понятиями и именами. Вот соответствующий промельк недаром ведь что-то удерживающей в себе памяти: как один из старейшин ИМЛИ пытал на моих глазах Аверинцева, только что принятого в штат научных сотрудников. «Как же это вы, Сергей Сергеевич, такой архаист, знаток и поклонник Вячеслава Иванова, можете увлекаться ещё и Мариной Цветаевой? Неувязочка, батенька, не находите?» И как будущий мэтр с извиняющейся улыбкой и протяжным своим блеянием в ответ: «А я, знаете ли, люблю Вагнера[?]»
Тут сразу две характерности. Во-первых, Вагнер как эталон, точка отсчёта. Всего надрывно пафосного и диссонансного в искусстве («Пела, как стрелы, и как морены, и целой стеной матрасной не мог мир остановить меня…» – Цветаева). Символ всего того, что «на разрыв аорты». Что потом заполонило панораму эстетических эскапад возлюбившего крайности XX века.
И, во-вторых, какая-то необязательная, но в то же время понятная, естественная потребность за любовь к Вагнеру – извиняться.
Тот же умница Вячеслав Иванов лучше прочих объяснил, в чём тут дело. Его бакинский ученик-собеседник (и по совместительству Эккерман) Моисей Альтман записал за ним: «Вагнер, как все торжественные, особенно может быть юмористичен («Вот стоит Вагнер, он стоит, как колонна», – пишет с юмором Ницше): ведь и музыка Вагнера вызывает или восторг, или смех. От великого до смешного шаг, от торжественного до смешного ещё меньше, часто ни шага».
Да, Рихард Вагнер вздёрнул искусство (синтетическое, как принято говорить, то есть сразу и музыкальное и театральное) на котурны. А всё, что пребывает на котурнах, многих так и подмывает оттуда спихнуть. Любому щелкопёру и пустомеле всегда хочется на что-нибудь великое помочиться – так в своей «дионисийской» манере защищал Вагнера от культур-журналистов своего времени тот же Ницше, пока ему, «Небожителю», поклонялся. Чтобы лет через десять, разочаровавшись, присоединиться к непотребному стаду таким образом облегчающихся и уж тогда ни в чём себя не стеснять.
Так это и было всегда и остаётся до наших дней: восторг и отвращение разделяют публику Вагнера, как широченная оркестровая яма в его именном Байройтском театре. «Абсолютная вершина искусства» (Шарль Бодлер) – или «шут гороховый» (Лев Толстой).
В 1817 году, когда дрезденскому мальчику Рихарду Вагнеру было четыре года, патриотически настроенные немецкие студенты устроили факельное шествие-восхождение на гору Вартбург, нависшую над недальним городком Эйзенахом, родиной Баха. Там, в замке, под кровом святой Елизаветы Тюрингенской (внучки, между прочим, Владимира Мономаха) сбирались некогда их далёкие пращуры – миннезингеры, рыцари, барды. Новалис и прочие романтики из поколения отцов Вагнера их воспели. Студенты-корпоранты, клявшиеся на горе послужить возрождению былинной славы отчизны, всколыхнули сонную обывательскую зыбь, униженную Наполеоном. «Германия превыше всего!» – трубным гласом зазвучали слова нового гимна, написанного только что местным пиитом Фаллерслебеном. Одних эта бравурность покоробила и напугала, других вдохновила и опалила шиллеровским огнём.
Композитор Рихард Вагнер оказался не только среди этих последних, на всю жизнь опалённых, но и стал в конце концов знаменем этого движения. Таким, которое попытаются со временем поднять (и тем опорочить) и пресловутые наци во главе с Гитлером. Громогласие, героика, пафос, небывалый раскат водопадистых ритмов – всё это и так льстило ушам фюрера. А тут ещё доброхоты прожужжали ему эти самые уши россказнями об антисемитизме Вагнера; ну как же было не вознести его в чаемую Валгаллу германского духа. Таким пантеоном стал в годы Третьего рейха оперный театр, выстроенный по плану Вагнера в Байройте – для постановки грандиозных оперных действ самого маэстро (в декорациях Павла Васильевича Жуковского, между прочим, сына знаменитого русского поэта). Правда, вникнув, Гитлер нашёл антисемитизм Вагнера слишком «амбивалентным» и никогда о нём не упоминал. Это примерно как у нашего Розанова – чтобы уж держаться российских параллелей – у которого «любит-не любит» всегда сбиты набекрень, спутаны-перепутаны.
Тем не менее в Израиле ныне Вагнер запрещён, а иные постмодернисты и в самой Германии в постановках своих так и норовят явить его героев в эсэсовской униформе, выявить, так сказать, суть, изобличить коварного мессию перед всем честным миром. Смотри недавнюю скандальную постановку «Тангейзера» в Дюссельдорфе. В подобных поделках теперь принято из любимых вагнеровских имён Зигмунд, Зиглинда, Зигфрид складывать вроде как само собой напрашивающееся «зиг хайль». Культурный патриотизм – вещь необходимейшая, но и тончайшая. Чуть пережми – и получишь карикатуру.
Зато нет, пожалуй, и более грандиозной задачи – вернуть мысль нации к собственным истокам, к родным корням-мифам… Как бы там ни было, но одному Вагнеру в этом деле удалось больше, чем целому сонму одарённых поэтов-романтиков. Одна его тетралогия о нибелунгах чего стоит! А ведь были ещё «Лоэнгрин», «Майстерзингеры», «Тангейзер», «Тристан и Изольда»… При этом Вагнер не искал либреттистов, всё делал сам. Проводил тщательные историко-филологические исследования, слагал поэмы, из которых вырастали потом знаменитые арии и хоры.
Алексей Лосев в работе «Философский комментарий к драмам Вагнера» («Перед величием и мировой Революцией его меркнут жалкие человеческие делишки, построенные на злобе и зависти») приводит в собственном переводе пространные куски из этих поэм. Намекая, что и наши литературоведы, а не только музыковеды ещё не брались толком за такую глыбу, как наследие Вагнера. Хотя глоссолалия таких творцов-экспериментаторов, как «запускавший в небеса ананасом» Андрей Белый или Велимир Хлебников с его «бобеоби пели губы», будто напрямую рождены словотворчеством кипучего немца («эйя, эйя, лала, лала» и т.п.).
Вообще Вагнер в русской культуре – тема особая и по-своему благодатная. Ясно, что без него, без его могучих воздействий на музыкальный мир всей Европы не случились бы у нас в полной мере ни Мусоргский, ни особенно Скрябин. И «Князь Игорь» Бородина, и «Сказание о граде Китеже» Римского-Корсакова разве не диалог с тем же Вагнером? А мечты и планы русских символистов о масштабных мистериях будущего («Там, у Вагнера – песнь о нашем будущем, когда опять небо соединится с землёй, а боги и люди будут свободно разгуливать – первые по земле, вторые – по небу» – Андрей Белый) навеяны, скорее всего, тоже Вагнером.
Вагнер – набат, от которого трудно укрыться, возлюбленный ныне гламур, во всяком случае, не укроет. Ничегонеделание не спасёт. А ведь в нём, настоянном на сладкоголосом убаюкивающем созерцании наш губительный вечный соблазн. «А может лучшая утеха перстом Себастиана Баха органного не тронуть эха?» – вопрошала вагнерианка Марина Цветаева. Но ведь это и к нам, моцартианцам, обращённый вызов-вопрос.
«Я давно на своём месте»
Юрий КОБРИН
ПАМЯТНИК *
М. Цветаева
Я вернулся из ссылки в город,
из Маркучай, где три меня,
Поделиться книгой: