Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, это действительно так, — тихо говорю я.
— Похоже, там было что-то нечисто, — заявляет Сесили, обращаясь к своим приспешницам громким шепотом, с расчетом на то, что я услышу каждое слово. — Я бы ничуть не удивилась, если бы та мисс…
Сесили внезапно умолкает, чтобы усилить эффект. Мне не следовало заглатывать наживку, но я не выдерживаю:
— Она — что?
— Мисс Дойл, разве вы не знаете, что подслушивать чужие разговоры — весьма невежливо?
— Что? — настойчиво повторяю я.
Сесили нагло ухмыляется.
— Оказалась ведьмой!
Тыльной стороной ладони я резко опрокидываю чашку с вареньем, стоящую у тарелки Сесили. Ягоды клубники рассыпаются, летят прямо на платье Сесили. Ей придется переодеться перед уроком мадемуазель Лефарж. Она опоздает и потеряет несколько хороших отметок по поведению.
Сесили в ярости вскакивает:
— Ты это нарочно сделала, Джемма Дойл!
— Ох, какая я неуклюжая! — Я корчу рожу, оскалив зубы. — А может, это колдовство?
Миссис Найтуинг звонит в колокольчик:
— Что там происходит? Мисс Темпл! Мисс Дойл! Что за сцену вы устроили?
— Мисс Дойл нарочно опрокинула варенье мне на платье!
Я встаю:
— Это была случайность, миссис Найтуинг! Я просто сама не понимаю, как я могла оказаться столь неловкой. Дорогая Сесили, позволь помочь тебе!
И с улыбкой, демонстрирующей наилучшие манеры и намерения, я начинаю промокать платье Сесили своей салфеткой, чем довожу ее до полного бешенства. Она отталкивает мою руку.
— Она лжет, миссис Найтуинг! Она сделала это нарочно, ведь правда, Элизабет?
Элизабет, как послушная собачонка, готова во всем поддержать Сесили.
— Да, миссис Найтуинг, она нарочно! Я видела!
Но мне на помощь приходит Фелисити:
— Это ложь, Элизабет Пул! Ты прекрасно знаешь, что это была чистая случайность. Наша Джемма никогда бы не позволила себе столь недоброго поступка!
Ну, это тоже ложь, однако я за нее благодарна.
Марта выступает в защиту Сесили:
— Да она постоянно цепляется к нашей Сесили! Она совершенно нецивилизованная девушка, миссис Найтуинг!
— Я возмущена! — восклицаю я.
И бросаю взгляд на Энн, надеясь на ее поддержку. Энн смиренно сидит за столом, продолжая есть и не желая ни во что вмешиваться.
— Довольно! — Резкий голос миссис Найтуинг заставляет всех нас умолкнуть. — Хорошее же вы устроили приветствие нашей мисс Мак-Клити! Она, пожалуй, захочет уложить свои вещи и сбежать куда-нибудь в горы, лишь бы не оставаться среди подобных дикарей! Я, безусловно, не могу выпустить вас в ничего не подозревающий Лондон, словно каких-нибудь псов бога Гадеса. Следовательно, сегодняшний день вы проведете, совершенствуя свои манеры и повторяя молитвы, пока не поймете, что именно может позволить себе леди из школы Спенс, не роняя своего достоинства. А теперь спокойно закончим завтрак, без новых непозволительных взрывов.
Выслушав выговор, мы садимся и возвращаемся к завтраку.
— Если бы я не была хорошей христианкой, я бы, пожалуй, сказала, что именно я о ней думаю, — говорит Сесили так, как будто я не могу ее услышать.
— А вы христианка, мисс Темпл? Что-то я в этом не уверена, — не остаюсь в долгу я.
— Да что вы можете знать о христианском милосердии, мисс Дойл, если вы выросли среди индийских язычников?
Сесили поворачивается к Энн.
— Энн, дорогая, тебе бы стоило быть поосторожнее и не заводить слишком близких отношений с этой девицей, — говорит она, косясь в мою сторону. — Она может основательно подпортить твою репутацию, а ведь это, по правде говоря, единственное, что у тебя есть, чтобы устроиться гувернанткой.
Да, мне довелось встретиться с настоящим дьяволом, и имя этого дьявола — Сесили Темпл. Эта злобная жаба прекрасно знает, как посеять в душе Энн страх и сомнения… бедная сирота Энн, школьная стипендиатка, которая находится здесь исключительно по милости какого-то дальнего родственника… ей ведь придется после окончания школы зарабатывать себе на жизнь. Сесили и ей подобные никогда не примут Энн в свою компанию, но они забавляются, используя несчастную девушку, когда им это выгодно.
Если я надеялась, что Энн хотя бы в таком случае осмелится подать голос, я здорово ошибалась. Энн и не думает говорить: «Знаешь, Сесили, ты ведь на самом деле настоящая гадина!» Или: «Знаешь, Сесили, тебе следует постоянно благодарить небеса за свое богатство, потому что с таким лицом тебе без него никак не обойтись». Или: «Знаешь, Сесили, Джемма — моя самая лучшая, настоящая подруга, и я никогда, никогда не скажу ни слова против нее!»
Нет. Энн сидит молча, позволяя Сесили думать, будто она победила. И еще то, что сделала Сесили, заставляет Энн на краткое мгновение почувствовать себя принятой в ее круг, хотя на самом деле нет ничего более далекого от истины.
Картофель уже остыл и потерял вкус, но я все равно съедаю его, как будто я совершенно лишена чувств, как будто мне не причиняют ни малейшей боли злобные выходки девиц, как будто они для меня — не более чем шум дождя.
Когда опустевшие тарелки убраны со стола, нам приходится остаться на местах и вытерпеть долгий урок хороших манер. С утра идет снег. Я никогда не видела снега, и мне очень хочется выйти на улицу и прогуляться в этой пьянящей белизне, ощутить настоящий зимний холод, поймать на кончик пальца снежинку… И слова миссис Найтуинг проходят мимо меня.
«Если вы не желаете, чтобы общество отнеслось к вам с пренебрежением и вас вычеркнули из списка визитеров в лучших домах…»
«Идя танцевать, вы никогда не должны просить джентльмена подержать ваш веер, букет или перчатки во время танца, если только вы не пришли на бал именно с этим джентльменом и он вам не родственник…»
Поскольку у меня нет знакомых джентльменов, кроме отца и брата, это меня не должно особо заботить. Впрочем, это ведь не совсем правда… Я знаю еще и Картика. Вот только едва ли нам доведется встретиться в лондонских бальных залах. Какие новости он мне принес? Надо было сбежать и найти его на обратном пути из церкви… Наверное, он считает меня очень глупой.
«Первыми в столовую должны входить леди высшего ранга. Хозяйка дома входит последней, следом за гостями…»
«Громко говорить или смеяться на улице — признак дурного воспитания…»
«…каких-либо взаимоотношений с мужчиной, который пьянствует, играет либо подвержен другим порокам, следует избегать любой ценой, иначе он может запятнать вашу репутацию…»
Мужчина, который пьянствует. Отец. Мне хочется прогнать эту мысль. Я вспоминаю его таким, каким видела в октябре, — с глазами, остекленевшими от опиума, с дрожащими руками… В тех немногих письмах, что я получила после нашей встречи от бабушки, она вообще не упомянула о его здоровье, о его пагубной привычке. Возможно, он исцелился? Станет ли он тем отцом, которого я помнила, веселым мужчиной с сияющими глазами и остроумием, заставляющим всех смеяться? Или же он останется тем отцом, которого я узнала после смерти матушки, — опустошенным человеком, который как будто и не замечает меня больше?
«Леди не могут покидать бальный зал без сопровождающего. Это может возбудить сплетни».
Снег скапливается снаружи на подоконнике, строя на нем крошечные холмистые деревушки. Белизна снега. Белизна наших перчаток. Белизна кожи Пиппы. Пиппа…
Они идут за тобой, Джемма…
Меня пробирает дрожь. Она не имеет никакого отношения к холоду, она связана с тем, чего я не знаю, с тем, что я боюсь узнать.
ГЛАВА 6
Все утренние неприятности забыты, как только нас наконец отпускают. Солнце, чистое и яркое, отражается в свежей белизне, рождая ослепительные искры. Младшие девочки визжат от восторга, когда влажный снег набирается в ботинки. Юная компания начинает лепить снеговика.
— Разве не замечательно? — вздыхает Фелисити.
Она получила возможность продемонстрировать всем свою новую лисью муфту и потому вполне счастлива. Энн преданно следует за ней, безуспешно пытаясь улыбаться. Снег для меня — настоящее чудо. Я хватаю пригоршню белизны и с удивлением обнаруживаю, что она пластична.
— Ой, из него можно лепить? — восклицаю я.
Фелисити смотрит на меня так, словно у меня внезапно выросла вторая голова.
— Да, конечно… — Тут она вдруг начинает понимать. — Ты что, никогда не видела снега?
Мне хочется упасть на спину и искупаться в этом белом сиянии, настолько меня переполняет радость. Я подношу снежный комок к губам. Он так похож на шарик взбитого заварного крема… но это просто безвкусный холод. Соприкоснувшись с теплом языка, снег тает. Я хихикаю, как последняя дурочка.
— Эй, давай-ка я тебе кое-что покажу, — говорит Фелисити.
Она набирает снега в обтянутые перчатками ладони и сжимает и крутит его, пока не получается крепкий шар, который она и демонстрирует мне:
— Видишь? Это снежок.
— Ага, — киваю я, совершенно ничего не понимая.
А Фелисити вдруг без предупреждения швыряет в меня этот спрессованный ком снега. Он с силой ударяется об рукав, и влажный фонтан холодных осколков летит мне в лицо и в волосы, а я недоуменно отфыркиваюсь.
— Разве снег не прекрасен? — говорит Фелисити.
Наверное, мне бы следовало рассердиться, но я вдруг обнаруживаю, что хохочу. Это действительно прекрасно. Я уже влюблена в снег, и мне хочется, чтобы он падал с небес вечно.
Энн, пыхтя и отдуваясь, наконец-то догоняет нас. Но, не успев подойти, поскальзывается и шлепается в большой сугроб с писком, заставляющим нас с Фелисити безжалостно расхохотаться.
— Вы бы, пожалуй, не так смеялись, если бы сами насквозь промокли, — ворчит Энн, весьма неграциозно поднимаясь на ноги.
— Да не будь ты такой занудой, — фыркает Фелисити. — Это же не конец света!
— У меня нет десяти пар чулок в запасе, как у тебя, — возражает Энн.
Это должно бы воззвать к нашему разуму, но вместо того вызывает скуку и раздражение.
— Ну, в таком случае не стану больше тебя беспокоить, — заявляет Фелисити. — Эй, Элизабет! Сесили!
С этими словами она убегает к другим девушкам, бросив нас мерзнуть вдвоем.
— Но у меня действительно нет склада запасной одежды, — говорит Энн, пытаясь оправдаться.
— Ты, похоже, уж слишком себя жалеешь.
— Я, кажется, вообще все говорю не так.
Моя полуденная снежная радость начинает угасать. Вряд ли я смогу целый час прогулки выдерживать жалобное нытье Энн. И к тому же я еще немного злюсь на нее за то, что во время завтрака она меня не поддержала. Ком снега оказывается в моей руке будто сам собой. Я швыряю его в Энн — и снежок попадает прямо в ее удивленное лицо. Прежде чем она успевает опомниться, я бросаю в нее следующий ком.
Энн отплевывается.
— Я… я… я…
Новый удар — по ее юбке.
— Ну же, Энн, отвечай! — поддразниваю ее я. — Или ты так и будешь позволять издеваться над тобой? Или же ты намерена все-таки отомстить?
В ответ снежный ком разбивается об мою щеку. Ледяной холод сползает под воротник и под платье, и я визжу от неожиданности. Я наклоняюсь за следующей пригоршней снега, и снежок Энн попадает мне в голову. Волосы тут же повисают мокрыми сосульками.
— Это нечестно! — кричу я. — Я безоружна!
Энн останавливается, и я швыряю в нее снежок, который прятала за спиной. Лицо Энн искажается гневом.
— Ты же сказала…
— Энн, неужели ты всегда делаешь то, что тебе говорят? Это же война!
Я бросаю новый снежок, промахиваюсь, и прямо мне в лоб врезается снаряд, пущенный Энн. Мне приходится отбежать подальше, чтобы смахнуть с глаз холодные крошки.
Земля под тонким слоем снега превратилась в густую грязь — так долго шли дожди. Каблуки ботинок тонут в ней и, поскольку мне не на что опереться — рядом нет ни дерева, ни скамьи, — я боюсь, что скоро провалюсь по колено. Я резко поднимаю ногу и шагаю вперед, но пошатываюсь и чуть не падаю в снежно-земляную жижу. Кто-то крепко хватает меня за запястье и тащит в сторону, к дереву. Когда смаргиваю наконец остатки снега, я вижу, что стою лицом к лицу с ним.
— Картик! — вскрикиваю я.
— Привет, мисс Дойл, — говорит он, усмехаясь. — А ты выглядишь… неплохо.
Да, как самое настоящее пугало — я промокла насквозь и растрепана. Снег у меня на голове тает, капли падают на нос.
— Почему ты не ответила на мою записку? — спрашивает он.
Я чувствую себя ужасно глупо. И рада видеть его. И встревожена в то же время. Вообще у меня в голове столько мыслей, что все перепуталось.
— Из школы нелегко выбраться. Я…
Из-за дерева я слышу голос Энн — она хочет излить на меня снежную месть. Картик крепче сжимает мою руку.
— Неважно. У нас мало времени, а сказать я должен многое. В сферах неладно.
— Что именно там неладно? Когда я была там в последний раз, все выглядело нормально. Посланец Цирцеи разгромлен.
Картик качает головой. Его длинные темные локоны покачиваются под капюшоном плаща.
— Ты ведь помнишь тот день, когда разбила руны Оракула и освободила свою мать?
Поделиться книгой: