Мятежные ангелы

Ах, Рождество!

Одно упоминание об этом празднике вызывает у большинства людей такие драгоценные, такие сентиментальные воспоминания: высокая зеленая ель, увешанная мишурой и стеклянными шарами; тщательно завернутые в блестящую бумагу подарки под ней; гудящий в камине огонь и весело звенящие бокалы; рождественские гимны на улице, певцы в щегольских шляпах, на поля которых падает снег; чудесный жирный гусь на большом блюде, в окружении яблок… И, конечно же, пудинг с инжиром на десерт.

Отлично. Просто замечательно. Мне бы очень хотелось все это увидеть.

Вот только эта картина Рождества отстоит на многие мили от школы Спенс. Я пытаюсь соорудить маленького барабанщика из оловянной фольги, ваты и кусочков бечевки, как будто занимаюсь дьявольским экспериментом по оживлению кадавра. Наверное, монстр, созданный Мэри Шелли, не был и вполовину так ужасен, как эта глупейшая штуковина. Фигурка в моих руках и отдаленно не напоминает то, что считается самой душой рождественского веселья. Скорее, она довела бы детишек до слез.

— Нет, это невозможно, — бормочу я.

Но мне не дождаться жалости ни от кого. Даже Фелисити и Энн, мои дорогие подруги — и, собственно говоря, мои единственные подруги в этой школе, — не придут на помощь. Энн полна решимости превратить влажный сахар и маленькие гладкие палочки в точное изображение младенца Иисуса в яслях. И, похоже, она не видит сейчас ничего, кроме собственных осторожно движущихся рук. Фелисити холодно смотрит на меня серыми глазами, как бы говоря: «Страдай, страдай. Я ведь страдаю».

Нет, вместо них на мой отчаянный зов откликается мерзкая Сесили Темпл. Дорогая, дорогая Сесили… которую я мысленно называю «той, кто приносит несчастье даже своим дыханием».

— Понять не могу, что вызывает у тебя такие затруднения? Это же простейшая в мире вещь! Посмотри, я уже четырех смастерила!

Она показывает четырех барабанщиков из фольги. Они безупречны во всех очертаниях, на них крошечные шерстяные шарфы, связанные умелыми ручками Сесили, и, конечно же, они сияют сладкими улыбками и выглядят безумно счастливыми оттого, что их подвесят за шеи на рождественскую елку для бедных.

До Рождества еще две недели, и мое настроение падает с каждым часом. Мальчики из фольги, кажется, просто умоляют меня пристрелить их. И я, будто меня толкает какая-то сила, кладу уродливую игрушку на стол и устраиваю маленькое представление. Я заставляю своего барабанщика двигаться, волоча бесполезные ноги, как елейный Тини Тим мистера Диккенса.

— Благослови нас Бог, всех нас, — пищу я жалобным высоким голосом.

Воцаряется пугающее молчание. Все глаза устремлены на меня. Даже Фелисити, не отличающаяся смирением, испугана. За спиной слышится знакомое покашливание, выражающее крайнее неодобрение. Я оглядываюсь — и вижу миссис Найтуинг, ледяную директрису школы Спенс. Она уставилась на меня так, словно я прокаженная. Вот это влипла…

— Мисс Дойл, видимо, вы считаете это забавным? Смеяться над болью тех, кому не повезло в жизни?

— Я… я… нет, почему же…

Миссис Найтуинг пристально смотрит на меня поверх очков. Седеющие волосы окружают ее голову, как облако, предупреждающее о приближении бури.

— Возможно, мисс Дойл, если бы вам пришлось поработать в госпитале для бедных, сворачивая бинты, как мне довелось это делать в юности во время Крымской войны, вы бы сумели приобрести столь необходимое вам здоровое сочувствие к несчастным.

— Д-да, миссис Найтуинг. Я просто не понимаю, как я могла… — бормочу я.

Краем глаза я вижу, как Фелисити и Энн согнулись над своими изделиями, будто перед ними реликвии из археологических раскопок. Я, правда, замечаю, как вздрагивают их плечи, и понимаю, что обе пытаются не расхохотаться над моим тяжким положением. Да, вот такие они, подруги…

— За это вы теряете десять положительных отметок, и я надеюсь, что вы так или иначе проявите милосердие во время рождественских каникул в качестве покаяния.

— Да, миссис Найтуинг.

— И вы напишете подробное описание этого милосердного действия и расскажете мне, как именно оно улучшило ваш характер.

— Да, миссис Найтуинг…

— А эта елочная игрушка требует доработки.

— Да, миссис Найтуинг…

— У вас есть какие-то вопросы?

— Да, миссис Найтуинг… то есть я хотела сказать нет, миссис Найтуинг. Благодарю вас.

Проявить милосердие? Во время каникул? А не зачтется ли мне в качестве такого действия то, что мне придется терпеть общество моего брата Тома? Это ведь не так-то просто.

— Миссис Найтуинг!

От высокого голоса Сесили у меня чуть не выступает пена на губах.

— Я надеюсь, эти фигурки вполне удовлетворительны. Мне так хочется принести хоть какую-то пользу обездоленным!

Я так старательно сдерживала готовое вырваться очень громкое «Ха!», что чуть не свихнулась. Сесили, никогда не упускавшая случая поддразнить Энн и напомнить ей о ее положении в школе, и в мыслях не держит ничего такого, что относилось бы к беднякам. Чего она хочет на самом деле, так это стать любимицей миссис Найтуинг.

Миссис Найтуинг подносит безупречные изделия Сесили к свету, чтобы рассмотреть как следует.

— Это очень хорошая работа, мисс Темпл. Весьма похвально.

Сесили самодовольно улыбается.

— Спасибо, миссис Найтуинг.

Ах, Рождество…

Я с тяжелым вздохом откладываю в сторону безнадежно испорченную игрушку и начинаю все сначала. У меня горят и слезятся глаза. Я тру их, но это не помогает. Мне необходимо выспаться, но как раз сна-то я и боюсь. Уже несколько недель я постоянно вижу во сне нечто ужасное, что-то вроде угроз или предостережений. Проснувшись, я помню лишь обрывки. Небо, клубящееся красными и серыми облаками. Нарисованный цветок, роняющий кровавые слезы. Странные леса, наполненные зловещим светом. Мое лицо, мрачное и вопрошающее, отражающееся в воде. Но всегда, постоянно в этих снах присутствует ее образ, прекрасный и печальный… «Почему ты оставила меня здесь? — кричит она, и я не могу ответить. — Я хочу вернуться! Я хочу снова быть вместе с вами!» Я отворачиваюсь от нее и бегу, но ее голос догоняет меня: «В этом ты виновата, Джемма! Ты бросила меня здесь! Ты бросила меня!»

Это все, что я помню, просыпаясь каждое утро до рассвета, мокрая от пота и куда более уставшая, чем когда ложилась в постель. Конечно, это всего лишь сны. Но почему они вызывают такую сильную тревогу?

— Вы могли бы и предупредить меня, — сердито говорю я Фелисити и Энн, как только мы остаемся одни.

— Ты могла бы быть и поосторожнее, — возражает Энн.

Она достает из рукава носовой платок, посеревший от бесконечных стирок, и вытирает вечно текущий нос и слезящиеся глаза.

— Я бы не сделала ничего подобного, если бы знала, что она стоит за спиной!

— Ты прекрасно знаешь, что миссис Найтуинг подобна Богу, — вздыхает Фелисити, — находится одновременно везде. — На самом деле она и вправду могла бы быть божеством, насколько я понимаю.

Огонь, горящий в камине, бросает золотые отсветы на ее очень светлые волосы. Фелисити сияет, как падший ангел. Энн нервно оглядывается по сторонам.

— В-вы не должны так говорить, — шепчет она, заикаясь, как обычно. — О Боге вот так говорить не надо!

— А почему, собственно? — недоумевает Фелисити.

— Это может навлечь несчастье, неудачу…

Мы умолкаем, потому что хорошо знакомы с невезением, и это слишком свежо, чтобы мы могли забыть о весьма действенных силах за пределами того мира, который мы видим вокруг себя, силах, не поддающихся разумному объяснению, силах, которые невозможно понять.

Фелисити задумчиво смотрит в огонь.

— Ты до сих пор веришь в существование Бога, Энн? После всего, что мы видели?

Школьная служанка бесшумно проскальзывает по коридору, ее белый фартук четко вырисовывается на фоне унылого серого форменного платья, в полутьме мы только этот фартук и видим; сама женщина полностью скрыта тьмой. Если бы я сейчас пошла за ней и повернула за угол коридора, я очутилась бы в радостном, ярко освещенном большом холле, из которого мы только что вышли. Там множество девочек и девушек самых разных возрастов, от шести до семнадцати лет, то и дело начинают петь веселые гимны, прося Господа послать им самых замечательных мужей. Но почему-то никто не говорит о том, чтобы эти джентльмены получили замечательных жен.

Мне очень хочется присоединиться к ним, вместе со всеми зажигать свечи на огромной елке, тянуть за веревочки ярко расписанных рождественских конфет-хлопушек и слышать, как с приятным веселым шорохом лопается на них бумага… Мне очень хочется не иметь других забот, кроме заботы о том, будет ли добр ко мне в этом году Санта-Клаус или найду ли я среди подарков уголь для рисования.

Три девочки, соединив руки, как бумажные куколки, вырезанные из одного листка, раскачиваются взад-вперед; одна положила кудрявую головку на плечо подружки, а та осторожно поцеловала ее в лоб. Они понятия не имеют о том, что этот мир — не единственный. Что далеко-далеко от надежных, похожих на крепостные стены школы Спенс, далеко от охраняющих их миссис Найтуинг, мадемуазель Лефарж и прочих учителей, вылепливающих наши привычки и характеры, как из податливой глины, вдали от самой Англии существует место потрясающей красоты и пугающей силы. Место, где тебе может принадлежать все, о чем мечтаешь, так что приходится быть поосторожнее с желаниями. Место, где вещи могут причинить боль. Место, которое уже заявило свои права на одну из нас.

Я крепко связана с этим местом.

— Давайте-ка возьмем пальто, — говорит Энн, направляясь к огромной извивающейся лестнице, которая главенствует над большим холлом.

Фелисити смотрит на нее с удивлением.

— Зачем бы это? Куда мы пойдем?

— Среда сегодня, — говорит Энн, отводя взгляд. — Пора навестить Пиппу.

ГЛАВА 2

Мы пробираемся мимо голых деревьев, растущих за школой, пока не доходим до знакомой поляны. Здесь ужасающе сыро, и я рада, что на мне пальто и перчатки. Справа от нас расположено озерцо, где еще недавно мы лениво лежали в лодке под голубым сентябрьским небом. Теперь эта лодка мирно спит на замерзших камнях и жесткой, мертвой зимней траве у края воды. Само озеро представляет собой гладкую ледяную плоскость. Несколько месяцев назад мы делили этот лес с цыганами, стоявшими здесь лагерем, но они давно ушли в поисках края потеплее. И вместе с ними, полагаю, ушел и молодой человек из Бомбея, юноша с большими карими глазами, полными губами и крикетной битой моего отца. Картик. Я постоянно думаю о том, вспоминает ли он обо мне. Я невольно думаю о том, когда он в следующий раз появится, чтобы повидать меня, и что это будет значить.

— О чем ты там размечталась? — спрашивает Фелисити.

— О Рождестве, — лгу я.

С губ срывается маленькое облачко белого пара. В лесу отчаянно холодно.

— Я и забыла, что тебе никогда не приходилось встречать Рождество по-настоящему, по-английски. Я тебе все расскажу и объясню во время каникул. Мы сбежим из дома и отлично проведем время, — обещает Фелисити.

Энн смотрит в землю, не поднимая головы. Она на все каникулы останется здесь, в школе Спенс. У нее нет родственников, к которым она могла бы поехать, ей не доведется получить подарки, у нее не будет воспоминаний о Рождестве, которые согревали бы ее до самой весны.

— Энн, — говорю я чересчур бодро, — как это здорово, что ты присмотришь за школой, пока нас здесь не будет.

— Вам не обязательно это делать, — отвечает она.

— Делать что?

— Стараться изображать бодрость на лицах. Да, я буду одинока и несчастна. Я это прекрасно понимаю.

— Ох, пожалуйста, только не начинай себя жалеть! — раздраженно восклицает Фелисити. — Мне и часа рядом с тобой не выдержать, если ты этим займешься!

Она хватает длинную палку и колотит по деревьям, мимо которых мы проходим. Энн, устыдившись и умолкнув, шагает следом. Надо бы что-нибудь сказать в ее защиту, но меня все больше и больше сердит, что Энн все время отказывается сама постоять за себя. Так что я оставляю все как есть.

— Как вы думаете, вы пойдете на какие-то балы в рождественские дни? — спрашивает Энн, до боли закусив губы.

Это не слишком отличается от порезов, которые она наносила на свои руки ножницами для шитья, в таких местах, где раны скрыты рукавами, и которые теперь, как я знала, снова появились на ее запястьях.

— Да. Разумеется, — отвечает Фелисити так, будто вопрос вызвал у нее скуку. — Мои матушка и отец сами задумали бал на Рождество. На него все съедутся.

Она могла бы еще и добавить: «Все, кроме тебя».

— А мне придется сидеть с бабушкой, а уж она никогда не упускает возможности указать мне на ошибки, да еще с братцем Томом, который просто доводит меня до бешенства. Могу поклясться, это будут весьма трудные каникулы.

Я улыбаюсь, надеясь, что заставлю Энн рассмеяться. По правде говоря, я чувствую себя виноватой из-за того, что бросаю ее здесь, в школе, но не настолько все же виноватой, чтобы пригласить ее на каникулы к себе домой.

— А как поживает твой брат Том?

— Да все так же. То есть представления не имею, как именно.

— Он еще не связал себя обещанием с кем-нибудь?

Энн обожает Тома, а он ее едва заметил. Это совершенно безнадежная ситуация.

— Похоже, да, мне так кажется, — вынуждена солгать я.

Энн резко останавливается.

— И кто она?

— Э-э… вроде бы мисс Далтон. Ее семья — из Сомерсета, да, я уверена.

— Она хорошенькая? — продолжает расспросы Энн.

— Да, — киваю я. И надеюсь, что на этом разговор будет закончен.

— Такая же хорошенькая, как Пиппа?

Пиппа. Прекрасная Пиппа с темными локонами и фиолетовыми глазами…

— Нет, — отвечаю я. — Таких красавиц, как Пиппа, больше нет.

Мы наконец добрались до места. Перед нами высится огромное дерево, кора покрыта тонким слоем инея. У корней лежит тяжелый камень. Мы снимаем перчатки и отодвигаем его, открыв дыру. В углублении спрятан странный набор предметов — одна детская перчатка, записка на плотной пергаментной бумаге, придавленная камешком, пригоршня ирисок и несколько давно высохших цветков с могилы; ветер, воспользовавшись случаем, выдувает из ямки один и уносит вверх, к ветвям старого дуба.

— Ты принесла? — спрашивает у Энн Фелисити.

Та кивает и достает из кармана что-то, завернутое в зеленую бумагу. Энн разворачивает бумагу, и мы видим ангела, сшитого из кружев и бус. Каждая из нас приложила руку к его изготовлению. Энн снова укутывает ангела в бумагу и кладет его на самодельный алтарь под деревом рядом с другими памятными мелочами.

— Веселого Рождества, Пиппа, — говорит она, обращаясь к девушке, давно умершей и похороненной два месяца назад за тридцать миль отсюда.

К девушке, которая была нам дорогой подругой. К девушке, которую я могла спасти.

— Веселого Рождества, Пиппа, — повторяем мы с Фелисити.

Некоторое время мы молчим. Здесь, на поляне, ветер еще холоднее, чем в лесу, ему ведь ничто не мешает. Туман впитывается в шерстяную ткань зимнего пальто, кожа под одеждой покрывается пупырышками. Я поглядываю туда, где притаилась пещера, молчаливая, мрачная… вход в нее недавно заложили кирпичной стенкой.

Несколько месяцев назад мы все вчетвером приходили в эту пещеру, чтобы читать тайный дневник Мэри Доуд, и из него узнали о сферах, о скрытом магическом мире по ту сторону мира нашего, — и о том, что некогда там властвовала группа могущественных волшебниц, называвшая себя Орденом. В сферах исполнялись самые фантастические мечты. Но там обитали и темные духи, существа, желавшие править в сферах. Мэри Доуд узнала о них. Узнали и мы, когда наша подруга Пиппа была потеряна для нас навсегда.

— Ужас как холодно, — говорит наконец Энн, нарушая молчание.

Она склонила голову и тихонько откашлялась.