Помоги проекту - поделись книгой:
Спад в сельском хозяйстве Европы и Северной Америки продолжается так долго из-за того, что в этих странах все еще высоки уровень государственной защиты от импорта и потенциальные объемы внутреннего избыточного производства. Конечно, тому есть политические причины. После Второй мировой войны принцип самообеспеченности продовольствием стал практически аксиомой, по крайней мере для голодавших сразу после 1945 г. европейских государств. Еда, кроме того, занимает важное место в культуре каждой страны. Это может быть вопрос разных вкусов, глубоких религиозных верований или общественных ритуалов. И даже ресторанам McDonald's приходится приспосабливать свое меню к традициям разных стран.
Во всех странах фермеры являются еще и влиятельной политической силой, продвигающей свои интересы разными методами, начиная с эмоционального шантажа при проведении различных кампаний и кончая сбрасыванием навоза на Елисейских полях. Небольшие объединения и фокус-группы часто являются самыми эффективными лоббистами, особенно если их символом на телевидении становятся симпатичные ягнята или золотые степи. Подобные картины находят отклик в сердцах гораздо лучше, чем седовласый экономист в очках, где-то в облаках стучащий на компьютере. Так они добиваются большего успеха, потому что каждый искренне восхищается тем, как небольшие фермерские хозяйства пытаются сохранить наше сельское наследие, в то же время производя высококачественную еду. Однако это не должно помешать нам понять, что прибыльное индустриальное сельское хозяйство совершенно не нуждается в налоговых поступлениях из нашего кармана.
Более того, государственные субсидии оказывают большое влияние на фермеров, потому что эти преимущества не исчезают с появлением конкурентов. Если бы производители зажимов для бумаг получали государственные субсидии, то в этот бизнес пришло бы много новых компаний, и они сбили бы цены. Но при более или менее постоянном количестве сельскохозяйственных угодий и фермеров, новичков в сельское хозяйство не привлечет даже щедрость налогоплательщиков.
Однако сложно поверить в то, что соответствующая государственная политика так мало изменилась за последние полвека. Рекомендации экономистов по сельскохозяйственной политике 21 века просты, но радикальны. Либерализовать торговлю; отменить абсурдно огромные субсидии; и, если все-таки приходится обеспечивать работников сельского хозяйства, пока они, как и все в стране, не привыкнут к коммерческой действительности, то выплачивать им субсидии с тем, чтобы они делали что-то, что на самом деле необходимо потребителям, например, управляли заповедниками или проводили занятия по гольфу.
На первом месте должна быть торговля. То, как экономисты относятся к торговле, кажется большинству людей странным и нелогичным. Здравый смысл подсказывает, что экспорт лучше, чем импорт. Экономисты говорят, что это неверно: прибыли от международной торговли возникают благодаря возможности импортировать больше продукции по меньшим ценам. Здравый смысл гласит, что страны соревнуются между собой за увеличение объема экспорта. Эта же идея подкрепляется разнообразными «круглыми столами» по вопросу конкуренции. Экономисты говорят, что от торговли выигрывают все страны, проигравших здесь не бывает. По сути, даже хорошо быть единственной страной, ослабляющей торговые ограничения, потому что при более дешевом импорте вырастет благосостояние потребителей. Если вам придется сравнивать страны «круглого стола», то критерием сравнения в лучшем случае будет что-то вроде дохода на душу населения или индекса развития человеческого потенциала.
Подобные противоречивые мнения возникают в результате того, что экономика все больше занимается вопросами благосостояния отдельных людей, а не, скажем, развития большой автомобильной индустрии или самых богатых в мире фермеров.
Как отметил в своей книге
Основной принцип международной торговли состоит в том, что страны должны экспортировать ту продукцию, в которой они обладают сравнительным преимуществом. Это еще одно из фундаментальных понятий экономики. Если стране А лучше удается делать обувь, а не одежду, а стране Б — одежду, а не обувь (даже если страна А делает и то, и другое лучше страны Б), то страна А должна экспортировать обувь, а страна Б — одежду. Международная специализация гарантирует эффективность мирового производства и низкие цены, что выгодно для потребителей обеих стран.
Международная торговля — это просто средство для получения доступа к технологиям и ресурсам другой страны в наиболее выгодном сочетании с вашими. Торговля — это практически беспроигрышная сделка для потребителей, т. е. для людей. Для нас с вами.
Конечно, внутренние производители продукции, в которой другие страны обладают сравнительным преимуществом, относятся к этому по-другому. Часто они говорят о том, что их отрасли для сохранения рабочих мест необходима защита от «несправедливо» дешевого импорта, ведь они не могут снизить цены до уровня продукции, произведенной в кустарных мастерских или выращенной на плантациях за границей.
Однако именно дешевая рабочая сила, имеющаяся в больших количествах, и является сравнительным преимуществом многих развивающихся стран. Они
Небольшие европейские страны, в которых мало земли и велика численность населения, конечно, не имеют сравнительного преимущества в сельском хозяйстве. Совсем другое дело — выращивать хлеб в Северной Америке, но американцы и канадцы тоже получили бы больше прибыли, если бы условия импорта многих сельскохозяйственных продуктов были бы облегчены.
Если в промышленно развитых странах спор выиграют сторонники протекционизма, то они действительно сохранят рабочие места на заводах и фермах, которые могли бы закрыться, но за это заплатит каждый потребитель, покупающий их продукцию. Кроме того, это помешает созданию новых рабочих мест. Наложение ограничений на торговлю защищает одних граждан в ущерб другим. Из-за них поднимаются цены, люди покупают меньше товаров, у потребителей остается меньше средств на другие расходы, а темпы роста экономики замедляются. Издержки могут быть значительными — в зависимости о того, что именно защищают, но они обычно рассеяны и почти недоступны простому взгляду, в то время как увидеть 5 тыс. рабочих мест, которые могут исчезнуть, если некая компания обанкротится из-за конкуренции с иностранными коллегами, или небольшие фермы, которые пойдут ко дну, очень просто. Общие аргументы о преимуществах торговли и привлекательности протекционизма можно применить к сельскохозяйственной продукции, как и к любой другой. Замените сельскохозяйственные продукты, скажем, на виски и вино или на обувь и одежду, рассуждения останутся прежними. Чем зерно или масло отличаются от обуви или машин? Единственно возможным аргументом могла бы быть продовольственная безопасность, но современный мир давно прошел стадию самообеспеченности продовольствием. Это было особенно важно для таких стран, как Англия, когда вражеские немецкие подводные лодки блокировали вход в порт. Но, кажется, подобная морская война вряд ли повторится.
Таким образом, фермеров надо отучать от государственных ограничений на импорт. Мы бы меньше платили за наше продовольствие — это особо оценили бы семьи с низкими доходами, в которых затраты на продукты составляют половину их бюджета, — и могли бы больше тратить на услуги и продукцию, производимую в других странах. А как же прямые сельскохозяйственные субсидии? Почему фермеры должны получать государственной помощи больше, чем все другие отрасли вместе взятые, особенно когда типичный фермер — это обеспеченный бизнесмен, а не голодающий крестьянин?
Ответ — «нет», и не только потому, что эти средства можно использовать с большей пользой. Фиксированные цены вредят и самим фермерам. Они позволили сохранить некоторые менее прибыльные фермы и обеспечили перепроизводство многих сельскохозяйственных продуктов. В своей отчаянной попытке получить прибыль в условиях гиперконкуренции фермеры пришли к интенсивным способам ведения хозяйства, наносящим огромный ущерб окружающей среде. В особенности, это касается Западной Европы, где не доступен эффект экономии от масштаба в его географическом понимании, которым пользуются фермы на Среднем Западе США и некоторых странах Латинской Америки и Восточной Европы.
Безнадежный поиск новых конкурентных преимуществ в отрасли, где слишком большое количество производителей живут благодаря средствам налогоплательщиков, привел к усиленному использованию сильнодействующих химических удобрений. Возможно, именно это стало причиной эпидемии коровьего бешенства (губчатой энцефалопатии), которое распространилось из-за того, что фермеры настояли на использовании дешевых кормов для скота. Спрос на такие корма был удовлетворен за счет изготовления костной муки из инфицированных туш погибших овец. Аналогичным образом эпидемия ящура в Англии осложнилась из-за того, что фермеры сгоняли тысячи животных со всей страны на централизованные оптовые базы и скотобойни и на другие фермы, чтобы их хозяева могли заявить, что у них большие стада, а значит, они могут рассчитывать на большие государственные субсидии.
Отмена субсидий для фермеров, безусловно, приведет к тому, что многие выйдут из агробизнеса. Но именно это и требуется.
Чтобы облегчить людям переходный период, связанный с бесконечной реструктуризацией отрасли, которая происходит сейчас в экономике, следует воспользоваться государственными фондами. Поэтому нет сомнения в том, что налоговые поступления, которые раньше использовали для поддержки фермеров, потребуются для того, чтобы убедить фермеров по-другому использовать свои земли или, например, продать их лесничествам и национальным паркам, а также для того, чтобы организовать переобучение тех, кого затронут эти изменения, и помочь им найти другую работу. Цены на землю упадут сразу после отмены субсидий, и, возможно, благодаря этому станет выгодно выплачивать одноразовую компенсацию, хотя бы просто в качестве политического хода. Правительства, возможно, захотят финансировать различные мероприятия в сельской местности — например, сохранение дикой природы по экологическим соображениям. Безусловно, при использовании государственных фондов будут совершены ошибки, но они будут гораздо менее дорогостоящими.
Есть надежда, что фермеры и другие покупатели земли займутся действительно прибыльным бизнесом, а не будут просто «доить» государство. Другими словами, сельскую местность будут использовать для таких видов деятельности, которые связаны с предпочтениями людей и за которые они будут готовы платить деньги. Доля туризма в ВВП, помимо всего прочего, превышает долю сельского хозяйства (в Великобритании это более 6 %, по сравнению с 1 % сельского хозяйства) и продолжает быстро расти.
В итоге, если вы считаете, что сельское хозяйство нуждается в такой серьезной финансовой поддержке от налогоплательщиков и потребителей, в то время как производство стали, судостроение или горная промышленность нуждаются в меньшей поддержке, вам придется привести неэкономические аргументы для того, чтобы отстоять свое мнение. Национальная безопасность здесь вряд ли подойдет, потому что многие страны позволили себе потерять накопленный запас знаний в судостроении, и, если в будущем им потребуется новый военный корабль, им придется покупать его у других государств. (Двадцать лет назад сами фермеры не слишком поддерживали закат горной промышленности или судостроительной отрасли.)
В заключение хочу сказать, что дальнейшая поддержка фермеров сводится к банальному удовлетворению интересов определенной группы. И к незнанию. Немногие понимают, насколько поднимается цена на выращенное ими продовольствие из-за сельскохозяйственных субсидий. Разве нам и правда так приятно платить фермерам за наши продукты на треть больше их реальной цены? Подумайте, чтобы вы сделали с 25–50 долл. в неделю. Посмотрим, измените ли вы свое мнение относительно того, насколько велики должны быть субсидии сельскому хозяйству.
Часть II. Зачем нужны правительства
Большинство экономистов, как и простых граждан, обеспокоено вопросами государственной политики или, другими словами, им интересно, что делает правительство. Правительство (государство) играет важную роль в нашей жизни, и эта роль постоянно изменяется и ничуть не уменьшается. Напротив, государственная политика все больше влияет на формирование организационной структуры, в которой мы работаем и занимаемся бизнесом.
В главах данного раздела рассматриваются некоторые важные и актуальные примеры того, что именно делает правительство, для этого используются механизмы анализа, которые можно применить к разным видам политики. Задача состоит в том, чтобы показать, что экономика может обратить наше внимание на некоторые действительно глупые вещи, которые люди — политики или эксперты — иногда говорят о государственной политике.
Глава 7. Инфраструктура
Должно ли государство владеть и управлять железными дорогами? В континентальной Европе очевидный ответ будет «да», а в США — «нет». Английская система железных дорог, которая когда-то была государственной, а теперь перешла в частное владение, похоже, позаимствовала у двух вариантов худшее. Здесь вам предлагают гарантированные задержки и сбои, плюс чрезвычайно высокий риск погибнуть в аварии — и все это по высокой цене. А споры по поводу того, следует ли передать железные дороги снова в государственную собственность, все еще продолжаются.
Железная дорога является хорошим примером того, как сложно понять, что именно государство может делать лучше, чем частный сектор. Теоретически все довольно просто. Государство всегда вступает в игру при проявлениях неэффективности рыночного механизма (market failure). Если частный сектор не производит достаточного количества определенной продукции или услуг, потому что общественные выгоды (social gains) превышают любые возможные частные выгоды, то государство должно вмешаться. В случае таких крупных проектов, как строительство национальной сети железных дорог или строительство тоннеля под Ла-Маншем, компании частного сектора не могут за разумный срок возместить свои инвестированные средства за счет оплаты своих услуг. Мотивация частного сектора, а значит и необходимость государственного вмешательства, скорее всего, будет различной в зависимости от страны и эпохи. Может возникнуть дополнительная мотивация, например, социальная справедливость в предоставлении бесплатных или субсидируемых государством общественных благ, таких как защита или образование людей, которые не могут сами себе это позволить. Но основной аргумент в защиту повышения и использования налогов состоит в существовании внешнего эффекта, который связан с тем, что на рынке некая услуга предоставляется не в достаточном объеме.
Однако, на практике, список видов деятельности, которыми занимается государственный и частный сектор, сильно отличается. Объем государственного вмешательства в богатых странах ОЭСР значительно варьирует в диапазоне от масштабов, характерных для США, до масштабов, принятых в Швейцарии, причем во всех случаях экономики процветают. Более того, со временем изменяются границы этого вмешательства. Несколько европейских государств последовали примеру Великобритании и провели приватизацию некоторых национализированных отраслей, при этом правительство перестало обеспечивать (но не перестало регулировать) их деятельность. В то же время в других сферах влияние государства, наоборот, усилилось, в основном в новых или быстрорастущих видах социального обеспечения, таких как жилищное строительство, пособия по болезни и пенсии. Таким образом, граница между государственным и частным отражает предпочтения избирателей и исторические случайности, а не объективную оценку любых проявлений неэффективности рыночного механизма или чистую идеологию.
Однако все вышесказанное не означает, что при определении этой границы не применяются экономические принципы. Многолетний опыт плановой экономики в странах за «Железным занавесом» отчетливо показал, что государственный сектор действительно плохо работает в некоторых сферах. Государство не может изготовить нужное количество пар обуви нужного цвета и размера. Оно не может внедрять новые технологии в сектор бытовых приборов. Ему довольно трудно производить достаточное количество хлеба и овощей. Во многих странах Восточного блока правительство запретило джаз, художественную литературу и другие популярные виды искусства, за приобщение к которым потребители готовы платить деньги. В этих странах практически у всех есть квартиры, но их качество оставляет желать лучшего. Этот список можно продолжать до бесконечности.
С другой стороны, опыт коммунизма показал, что правительство может обеспечить очень высокий уровень образования и здравоохранения, научных исследований и развития и популяризации высококлассного спорта, а также таких высоких искусств, как балет и опера. Общественный транспорт в докапиталистической Восточной Европе был дешевым и ходил исправно, его качество было вполне хорошим. Все это сохранилось и поныне. Каждый англичанин, часами ожидающий сегодня пригородный поезд на грязной станции, может только с завистью думать о трамваях в Будапеште или о метро в Праге, настолько заметным оказался упадок приватизированных секторов британской системы.
Железнодорожная система — это хороший пример инфраструктуры, физического скелета экономики. Национальная инфраструктура состоит из дорог, систем водоснабжения и канализации, управления воздушным движением, телефонных и электрических кабелей, каналов, мостов и дамб, воздушных перевозок, радиомачт и мачт сотовой связи, больниц и школ, парков, скамеек, картинных галерей и многого другого. Почти всегда что-то находится в собственности и под управлением государства, что-то — практически всегда в руках частных владельцев, но под тщательным контролем государства. Все это становится предметом споров избирателей. Если я никогда не езжу на поездах, то почему мне должно нравиться, что правительство финансирует сеть железных дорог? Те, у кого нет детей, считают, что обеспечение образования менее важно, чем поддержка здравоохранения, а пожилые люди всегда хотят получать большие пенсии. Однако от товаров и услуг, которые, по всеобщему мнению, должны быть в частных руках, все эти примеры отличает наличие важных внешних эффектов (экстерналий).
Внешние эффекты могут быть разных видов и требовать разного рода государственного вмешательства. Некоторые товары и услуги являются естественными монополиями. Например, совершенно неэффективно использовать более одного набора уличных фонарей на каждой дороге или устанавливать через реку более одной плотины ГЭС или протягивать более одного электрического кабеля в каждый дом или прокладывать более одного набора рельсов по одной и той же линии. Дублирование будет либо физически невозможно, либо просто неэффективно — благодаря существованию такого сильного эффекта экономии от масштаба со стороны предложения, как в случае упоминавшихся примеров, или спроса, как в случае с сетевыми внешними эффектами, действующими в телефонной системе. Ведь телефон тем полезнее, чем большему количеству людей вы можете позвонить.
Потребление некоторых общественных товаров и услуг не предполагает конкуренцию: если я гуляю в парке, это не мешает вам делать то же самое, таким образом, дополнительные затраты на еще одного посетителя равны нулю. При нулевых предельных издержках экономически эффективная цена равна нулю, и до тех пор, пока в парке не станет действительно много народу, его владельцам бессмысленно брать с меня плату за каждое дополнительное посещение. Покрыть фиксированные расходы на покупку цветов или выплату заработной платы служителям парка лучше всего с помощью фиксированных сборов, например годовых членских взносов или местного налога. Но определение уровня этих сборов, зависящего от количества услуг в парке, — это, по сути своей, коллективный процесс. Он зависит от всех потенциальных посетителей парка. Парки — это один из примеров общественных благ (товаров).
Наконец, при использовании некоторых товаров и услуг люди сталкиваются друг с другом, и это невозможно предотвратить. Транспорт и дороги являются хорошим примером подобных неисключаемых благ. Часто они оказываются перегружены, и каждый последующий пользователь увеличивает неудобство для окружающих в виде задержек, ухудшения обстановки на дорогах и транспорте, лишнего бензина и т. д. Могут возникать экологические внешние эффекты, например загрязнение. Однако «лишних» пользователей не всегда можно исключить. Установление специальных цен в час пик и в обычное время позволяет отделить тех, кто высоко ценит свое время и пространство (к ним относятся, например, путешествующие поездами бизнесмены), от туристов; а коммерческих потребителей электричества — от домашних хозяйств. Новые технологии позволяют взимать с пассажиров повышенную плату за проезд через город в час пик. Но помимо подобных приблизительных стратегий (которые, без сомнения, будут расширены и усовершенствованы с помощью новых технологий), нет возможности заставить людей понять, что они так высоко ценят быстрый проезд, потому что они за него больше платят. Однако определить, насколько отдельный человек ценит какую-либо услугу, невозможно, и нет оснований полагать, что рынок сможет предоставить некую услугу в необходимом для общества объеме.
Как показали примеры, внешние эффекты многообразны. Благодаря появлению новых технологий, меняются и способы разрешения сложных ситуаций. А разные страны всегда выбирают разные решения.
Однако существуют три основных принципа, которые используются постоянно.
Во-первых, правительство почти всегда может получить ссуду с меньшими процентами, чем заемщики частного сектора. Стоимость денежных средств для проекта, финансируемого государством, будет ниже, чем для проекта частного сектора, поскольку государство может решать эти проблемы с помощью повышения налогов (которые все же приводят к неэффективности экономики) или с помощью займов на рынке капитала. Это происходит потому, что ссуда государству менее рискованна, так как инвесторы рассчитывают на возможности правительства поднять налоги для выплаты процентов. Национальное или федеральное правительства редко не выполняют свои платежные обязательства, в отличие от местного правительства, а тот факт, что государственные ценные бумаги не связаны с высоким уровнем риска, означает, что инвесторов вполне устраивают низкие процентные ставки на одолженные правительству средства. Таким образом, государственное финансирование крупного инвестиционного проекта, при котором общественные доходы превышают частные, всегда будет более привлекательным вариантом.
Во-вторых, правительство почти всегда управляет делами хуже, чем частный сектор. Его «клиенты» (хотя обычно им дают имена, отражающие их беспомощное положение, например,
В-третьих, если возникает серьезный общественный внешний фактор, то правительству так или иначе приходится вмешиваться — либо напрямую предоставляя необходимую услугу, либо контролируя того, кто ее должен обеспечить. В качестве примера вспомните смешанную систему государственного-частного образования. Демократическое правительство — это механизм, позволяющий нам разрешать социальные конфликты, в том числе и созданные внешними экономическими эффектами; согласовывать интересы водителей и велосипедистов, родителей и пенсионеров, и это — лучший механизм. Существование внешних социальных эффектов объясняет то небольшое (по всему миру) количество проектов инфраструктуры, находящихся на частном финансировании и в управлении (хотя есть много примеров сервисных компаний, которыми руководят и частный, и государственный сектор, а также случаев заключения государством контрактов с субподрядчиками). Хотя для правительства не установлен минимальный объем государственной собственности, мысль о том, что государственное вмешательство в экономику следует радикальным образом сократить, не учитывает потребность соотнесения различных интересов с помощью государственного регулирования.
Совершенно очевидно, что организовать правильное регулирование очень сложно. Нехватка электричества в Калифорнии в 2000 г. — хороший тому пример. Компании-производители электроэнергии не смогли обеспечить подачу электричества в необходимом объеме в разгар интернет-мании, и в штате несколько раз отключали электричество и ограничивали уличное освещение. Хотя понятно, что компании находились в конфронтации с правительством штата, понятно и то, что правительство штата пыталось достичь невозможного: оно наложило ограничения на рост розничных цен на электроэнергию именно тогда, когда спрос вырос, а цены на нефть резко поднялись. Компаниям — производителям электроэнергии просто запретили поднимать свои расходы или отвечать на повышение спроса естественным для них путем — через повышение цен, учитывая фиксированные объемы их мощностей. Этот случай является хорошим примером тому, что правительство должно согласовывать разные, а зачастую и противоречивые интересы, например интересы потребителей электроэнергии (многие из них являются избирателями Калифорнии) и инвесторов компаний — производителей электроэнергии. Хотя калифорнийские власти прекрасно разбирались в политике, им неплохо было бы обладать и экономическими знаниями.
Государственное регулирование настолько сложно, что по этой теме написано немало экономической литературы. Но существует много причин, почему следует оставлять компании-производители электроэнергии и телекоммуникационные компании в частном владении, но под государственным контролем. Тот факт, что коммунальные предприятия, находящиеся в государственной собственности и под бюрократическим надзором, предоставляют некачественные услуги, стал причиной, по которой в Великобритании в 1980-е годы правительство консерваторов во главе с Маргарет Тэтчер провело приватизацию. Во многих случаях приватизация повысила качество услуг и позволила внедрить новые технологии. Лучшим примером здесь может служить телефонная система. В прошлом англичанам приходилось неделями и даже месяцами ждать подключения к телефонной линии, соседи часто пользовались одной линией, а тарифы были довольно высокими. (Конечно, все было не так плохо, как в Гане, где людям приходится ждать своей очереди на подключение от государственных телефонных компаний по 75
Компания British Telecom (ВТ) за первые десять лет своего существования в качестве частной компании достигла огромного успеха и во многом способствовала экономическому росту страны. Возникновение конкуренции между частными компаниями-производителями электроэнергии также привело к снижению цен для потребителей, повышению уровня инвестиций и качества предоставляемых услуг.
Однако в других отраслях эти меры не принесли особого улучшения. Так, некоторые водопроводные компании не смогли обеспечить подачу воды в засушливый летний период и очистку рек и водохранилищ. Пассажиры железных дорог получили более обходительное обслуживание, но финансирование железнодорожной сети упало до катастрофически низкого уровня, поскольку компаниям было невыгодно осуществлять техническое обслуживание и обновлять рельсы и сигнальное оборудование. Все это немедленно отразилось на количестве аварий с летальным исходом, произошедших в 1990-е годы.
Но и успех не был абсолютным, потому что сейчас возникает вопрос, насколько эффективным было государственное регулирование. Так, например, по сравнению с США тарифы на местные переговоры остались в Великобритании на высоком уровне, потому что компанию ВТ, в прошлом бывшую государственной монополией, никто не мог заставить открыть для конкурентов на приемлемых условиях местные линии связи — эту естественную монополию последнего куска провода, связывающего дома потребителей с основной сетью.
Что касается неудач, то предложение о национализации железных дорог теперь уже не удивит и не насторожит большинство англичан, и когда-нибудь это произойдет. Интересно, что некоторые водопроводные и энергетические коммунальные предприятия начинают практику разделения своего бизнеса на регулируемые и нерегулируемые части, с тем чтобы было легче получать финансирование для регулируемой сферы бизнеса, а нерегулируемой позволить воспользоваться более широкими коммерческими возможностями. Так, например, компания Welsh Water создала некоммерческую компанию водоснабжения, а компания British Gas отделила регулируемый бизнес газоснабжения от своей прочей деятельности. Телефонная компания ВТ недавно объявила об аналогичных планах.
Приватизация представляет для нас интерес, потому что после нее происходит широкомасштабное смещение границы между государственным и частным сектором. Но эта граница в каком-то смысле отодвигается на прежнее место. Переход
Система железных дорог, в данном случае, представляет собой хороший пример так называемого «кейс-стади[5]», поскольку она была создана частным сектором, а в США железные дороги до сих пор находятся в руках частных компаний, хотя и при активном вмешательстве государства. Великобритания построила свою сеть железных дорог в середине 19 в. Ее примеру последовал весь остальной мир. На фондовом рынке спрос на акции британских и зарубежных компаний резко вырос. Средства, полученные на Лондонской фондовой бирже, уходили на финансирование большей части первых мировых сетей железных дорог. Этот «пузырь» лопнул в 1848 г., и многие инвесторы так и не получили назад средства, вложенные в новые технологии, которые, без сомнения, ускорили бы экономический рост в стране, развивающей сеть железных дорог. В чем-то та ситуация напоминает бум с акциями интернет-компаний в 1999–2000 гг. Инвесторы рискнули вложить свои средства в надежде, что в будущем получат прибыль. На фондовом рынке поступили так, как и полагается, и направили средства в быстрорастущий сектор, который обещал высокие прибыли.
Однако в случае железных дорог это принесло выгоду скорее обществу, чем частным предпринимателям. Так, например, железные дороги помогли в развитии городских рынков, потому что свежие продукты теперь можно было привозить в города издалека. Лондону теперь были не нужны большие стада коров для обеспечения города молоком, ведь можно было привезти его на поезде. Но все эти побочные выгоды для общества могли исчезнуть из-за тарифов на железнодорожные перевозки. Прибыли железнодорожных компаний не вызывали энтузиазма, и курсы их акций упали.
В результате Великобритания осталась с обширной, но приносящей мало прибыли сетью железных дорог, которую после Второй мировой войны национализировало правительство лейбористов. При государственном управлении она стала весьма прибыльной и начала поглощать львиную долю государственных субсидий. А финансирование обновления рельсов и подвижного состава происходило из средств налогоплательщиков. Но большие субсидии в 1968 г. привели к сокращению расходов, когда закрыли все малоиспользуемые ветки, потому что многие могли позволить себе купить автомобиль.
Так что к тому моменту, когда партия консерваторов решила в 1996 г. приватизировать компанию British Rail, в ней утвердилась практика постоянных сокращений расходов, недостаточных инвестиций, плохого управления и неприятных производственных отношений. Продажа акций частному сектору не принесла правительству большой прибыли. Напротив, ему пришлось выплатить большие суммы инвесторам, чтобы соблазнить их на покупку акций новых железнодорожных компаний и заставить эти компании приобрести лицензии (франшизы) на услуги в других сферах этой сети. Была создана отдельная компания Railtrack, которая отвечала за обслуживание путей и инвестиции. Даже теперь правительство было вынуждено вкладывать большие средства в железнодорожную систему, потому что было понятно, что без государственных субсидий частные компании не смогут обеспечить достаточное финансирование стандартных услуг, необходимых населению.
Противоположная ситуация сложилась в США. Американские железнодорожные компании были созданы частными владельцами, хотя и не без открытой поддержки со стороны государства в виде удачных сделок по покупке земель или грантов. Эти компании всегда оставались частными. Сегодняшние компании возникли в результате нескольких слияний и работают как географические монополии, потому что конкурировать им приходится только с системой скоростных дорог. Американская автомобильная культура, дешевый бензин, обширная система скоростных дорог, больше которой только американская система воздушных перевозок, говорит о том, что железные дороги никогда не были столь же важны, а их позиция монополиста так же сильна, как в маленьких густонаселенных странах Европы. В Америке их дополнительные выгоды для общества гораздо меньше, чем в Европе. По сути, если бы история развивалась по-другому, и технология двигателя внутреннего сгорания появилась раньше, чем технология железнодорожных перевозок, то в Америке так никогда и не появились бы железные дороги.
Другая ситуация наблюдается и в континентальной Европе, где правительству и в голову не приходило, что не стоит финансировать железные дороги, чтобы обеспечить спрос на услугу. Похоже, что при небольшой площади, переполненных городских дорогах и низких уровнях дохода в Европе всегда были бы железные дороги, даже если бы рядом существовали дороги и автомобили. В настоящее время в большинстве европейских стран ходят быстрые и чистые поезда, инвестиции поступают в достаточном объеме, и существует разветвленная сеть, которая никогда не принесет коммерческой прибыли, но позволит всем жителям Европы пользоваться доступными железными дорогами. Приватизация железных дорог никогда не входила в планы континентальных правительств.
Безусловно, положение Великобритании посреди Атлантического океана, не слишком удобно. Должна ли она теперь встать на путь США и согласиться на небольшую, но, в конечном итоге, прибыльную частную систему железных дорог? Подобная система не сможет работать по всей стране и, возможно, будет даже меньше сегодняшней. Ведь прибыль приносят ветки, по которым пассажиры приезжают в города и которые связывают большие города. Часть грузов и пассажиров, возможно, будет транспортироваться не по железным дорогам, а по обычным магистралям.
А может быть последовать примеру Европы? Для этого придется признать, что для большой и более конкурентоспособной сети железных дорог необходимо государственное финансирование, так как частные доходы меньше общественных, а значит неизбежно возникновение государственной собственности или тщательного регулирования качества предоставляемых услуг.
Общественное недовольство сложившейся в Великобритании ситуацией позволяет предположить, что избиратели предпочтут европейский вариант решения проблемы. Это, безусловно, полностью совпадает с моей идеей о том, что общественная выгода от железных дорог гораздо больше, если альтернативные способы перемещения, например шоссейные дороги, по географическим или историческим причинам не конкурируют с железными дорогами напрямую. Великобритания — это тоже небольшая густонаселенная страна, с большим количеством дорог. Автомобили связаны с большими частными и общественными издержками.
Это обращает наше внимание на более широкую проблему. Граница между государственным и частным секторами всегда будет прозрачной. В любом случае, в каждой стране неизбежно влияние истории. Когда об этом говорят, то часто используют термин «зависимость от пути». Кроме того, границы со временем изменяет и технический прогресс. Например, мобильные телефоны сделали стационарную телефонию не такой безоговорочной естественной монополией. В Африке с 2001 г. появилось больше сотовых телефонов, чем стационарных, потому что новые технологии дали людям возможность обойти неэффективную монополию государственных телефонных линий. Кредитные карточки с микропроцессором и электронные системы слежения позволили останавливать на дороге нужных водителей. Факсы и электронная почта создали конкуренцию прежней монополии почтовой системы. Общественные выгоды определенной услуги могут измениться по другим причинам, например, из-за изменения оценки экологических внешних эффектов или появления альтернативной услуги, такой как хорошие дороги, — в ситуации с сетью железных дорог.
Одно дело понять, где провести границу между деятельностью исключительно частного сектора и той, что требует государственного вмешательства в виде владения акциями или регулирования. Другое дело понять, как управлять государственными компаниями или регулировать деятельность частных компаний, связанных с внешними социальными эффектами. Это не так сложно. В создании структуры регулирования есть множество юридических ловушек, касается ли это регулирования поставок электроэнергии в Калифорнии или телекоммуникационных компаний в Великобритании. Возможно, не получится дать однозначный ответ, потому что предоставление услуг, связанных с большим количеством внешних эффектов, подразумевает разнообразные цели и неизбежные вопросы. Более того, несмотря на обширные исследования по этой теме, мы все еще не располагаем данными о том, какие организационные структуры хорошо работают в компаниях, управляемых государством и подчиняющихся государственному регулированию, а какие нет.
Конечно, приватизация была весьма успешной, ведь получилось, что при росте эффективности потребители платят меньше за лучшее качество. Примером тому могут служить многие телекоммуникационные компании, производители газа и электроэнергии в Великобритании и Швеции, компании по водоснабжению во Франции и многие другие промышленные корпорации, находившиеся в собственности правительств европейских стран, которые занимались всем — от страхования до нефтедобычи. Этот успех зависел и от дальнейшего правильного регулирования отрасли, как в случае с энергией и телекоммуникациями.
Несмотря на примеры благоприятного исхода, приватизация в Великобритании, попыталась дать ответ на второй «опрос (о том, как правильно руководить предприятием) и нашла ответ на первый вопрос (об определении границы между государственным и частным секторами). Тем не менее, это был лишь частичный успех. Урок английской приватизации показал, что внешние эффекты могут быть слишком тяжелы для частного сектора, а для предоставления качественной инфраструктуры и услуг всегда будет необходимо государственное финансирование в виде налоговых поступлений.
Глава 8. Предпосылки введения энергетических налогов
Экономику часто называют мрачной наукой, но никто не может превзойти по мрачности защитников окружающей среды. Предсказания катастроф и кризисов — это смысл их существования, потому что, если на мир не надвигается экологический кризис, то кто же тогда обратит на них внимание. По сравнению с ними экономисты производят гораздо более приятное впечатление. Они считают, что метафорические бомбы с часовым механизмом (экологические, демографические или какие-нибудь еще) никогда не взорвутся, потому что человечество и экономика, отвечая на растущее давление, постоянно перестраиваются.
Примером подобного расхождения между экологическим пессимизмом и экономическим оптимизмом было знаменитое пари, заключенное в 1980 г. между Полом Эрлихом, биологом и активным защитником окружающей среды, и Джулианом Саймоном, знаменитым специалистом по свободному рынку. Современное движение защитников окружающей среды (инвайронментализм), возможно, началось именно с публикации в 1972 г. его работы под названием
Вот почему Эрлих был уверен в своем выигрыше, когда заключал с Саймоном пари о том, что через десять лет цены на пять металлов с учетом инфляции повысятся. Он сказал, что цены вырастут в совокупности на 1 тыс. долл.: по 200 долл. за медь, хром, никель, олово и вольфрам. На самом же деле, цены на указанные металлы в период 1980–1990 гг. сократились вдвое, а общая сумма в 1 тыс. долл. в 1990 г. стоила меньше даже без учета инфляции. Цена на металлы колебалась между 56 и 193 долл. Эрлих отправил Саймону чек на сумму 576,07 долл., заявляя, что подобное специфическое пари было не слишком важным. Один из его аргументов состоял в том, что спрос на некоторые металлы упал. Именно об этом и говорил его оппонент.
Оба говорили о том, что если спрос на товар растет гораздо быстрее предложения, то цена поднимается. Эколог остановился на этом утверждении. Предположение же экономиста, позднее подтвердившееся, состояло в том, что в ответ изменится и поведение людей. Высокие цены сами по себе сократят спрос. Они побудят поставщиков производить большее количество — добывать больше руды или искать новые запасы, — потому что убыточное прежде производство станет прибыльным. Это подвигнет остальных предпринимателей на поиск альтернативы дефицитным товарам и на освоение новых технологий. Так, в телефонных кабелях медь заменили стекловолокном, на автомобили больше не ставят дорогие хромированные детали и т. д. Хотя в краткосрочной перспективе количество специфического товара может, быть ограниченным, в долгосрочной перспективе способность человечества к адаптации и изобретательности делает ресурсы практически бесконечными.
Таким образом, экологи в своих часто вызывающих раздражение призывах к монополии высоких моральных принципов не всегда правы. Я бы даже сказала, что обычно они не правы. Большинство из них ничего не знает о фундаментальных экономических принципах, и это их совершенно не беспокоит. Подобная безграмотность обрекает многие их политические советы на провал.
Однако это не значит, что они не нравы всегда. Ведь вполне возможно, что изменение климата происходят из-за человеческой деятельности, а точнее из-за использования энергии, в результате которого в атмосферу выбрасывается двуокись углерода (СО2). Окружающая среда слишком сильно загрязнена, и это наносит вред здоровью и благополучию человечества. Большинство экономических инноваций продолжает реализовываться, а об их влиянии на окружающую среду и не задумываются. Другими словами, экономисты не замечают некоторые экологические внешние эффекты, вызванные экономической деятельностью, до тех пор, пока движение «зеленых» вновь не привлечет внимание общества к этому вопросу.
Ирония состоит в том, что загрязнение окружающей среды является хрестоматийным примером внешних эффектов. Фабрика, выбрасывающая в атмосферу загрязняющие вещества, перекладывает на окружающих материальные затраты, во много раз превышающие расходы владельцев, которым не приходится платить за это. Так, например, из-за загрязненного воздуха, вызывающего многие виды астмы, падают цены на дома вокруг фабрики, и домовладельцам приходится, таким образом, «платить» за загрязнение окружающей среды. Домашним хозяйствам и предприятиям, расположенным на этой загрязненной территории, приходится много платить за очистку воды из загрязненных рек и водоносных горизонтов. Доля виновной фабрики в затратах на очистку мизерная. Поскольку фабрика не оплачивает внешние издержки, то она продолжает «перепроизводство» загрязняющих веществ, а все связанные с этим расходы перекладывает на потребителей.
Окружающую среду загрязняют не только фабрики и электростанции. Все домашние хозяйства выбрасывают огромное количество отходов, а водители индивидуальных транспортных средств производят огромное количество выбросов в атмосферу. От пролетающих над нами самолетов и водителей, включающих на полную громкость радио на дорогах, исходит шумовое загрязнение. Жители города Таксон, шт. Аризона, жаловались на световое загрязнение от электрического освещения по ночам. Каждый из нас осложняет жизнь окружающим, если приходит в многолюдные места, присоединяется к дорожным пробкам или посещает переполненные картинные галереи.
Существует еще один известный пример проявлений неэффективности рыночного механизма, которые отражаются на состоянии природной среды. Это — трагедия общественной собственности. Почему в мире численность косяков некоторых океанских видов рыб сократилась до опасного уровня, но при этом нет недостатка в цыплятах? Ответ таков: рыба принадлежит всем, а куры — частным владельцам. Если бы вся рыба в океане принадлежала какому-нибудь мировому диктатору, он бы стал следить за тем, чтобы не было чрезмерного вылова рыбы, чтобы сохранить ресурсы для будущих продаж. Он повысил бы цены, потому что ему приходилось бы вкладывать средства в поддержание численности ресурса с идеально неэластичным предложением.
У частных рыболовов нет причин ловить меньше рыбы, потому что их участие в проблеме невелико. Если несколько рыбаков добровольно сократили бы свой улов, это не решило бы проблему, а сами они пострадали бы от того, что другие рыбаки «проехались бы за их счет» (т. е. воспользовались бы их самоограничениями).
Таким образом, государства должны вмешаться и установить квоты для рыбаков каждой страны, но даже этого будет недостаточно, потому что государства борются за национальные интересы, а не за глобальные общественные интересы. При дальнейшем сокращении поставок рыбы в действие вступит механизм цен, при котором высокие цены приведут к сокращению потребительского спроса. В идеале цены должны стать еще выше, чтобы полностью отражать общественные издержки от исчезновения рыбных косяков.
Экологические внешние эффекты встречаются повсюду. В мире нет рынка свежего воздуха или тихих пустых улиц, или разнообразия биологических видов. (Сколько бы вы заплатили за сохранение конкретных видов насекомых из тропического дождевого леса?) Данные о масштабах внешних эффектов собирают правительства очень небольшого числа стран. Национальное статистическое агентство Великобритании ежегодно публикует отчет о данных со спутников с целью определения масштабов различных видов воздействий на окружающую среду, но для этого требуется еще больше точных данных. Экологическая политика страдает от нехватки надежной и точной информации.
Что же должно государство делать с этими внешними эффектами? Можно запретить выбросы различных загрязняющих веществ сверх предельно допустимого уровня. Однако важно установить правильный уровень. Полный запрет может привести к тому, что затраты будут во много раз превышать масштабы экологических внешних эффектов — например, в настоящее время только атомные электростанции (АЭС) могут производить энергию без каких-либо выбросов в атмосферу, причем по цене, приемлемой для потребителей. Однако прямое регулирование — это лишь одно из решений.
Экономисты предпочитают альтернативный подход, который вынудит компании-загрязнители взять на себя внешние затраты и подключит к решению проблемы рыночные силы. Он подразумевает использование так называемых экономических инструментов, т. е. налогов, субсидий и торговли квотами на выбросы.
В качестве примера рассмотрим государство, которое, в соответствии с Киотским протоколом за декабрь 1997 г., собирается сократить выбросы парниковых газов своих компаний и потребителей. Отдельные страны обязались сократить на 30 % выбросы в атмосферу углекислого газа по сравнению с возможными будущими показателями, определяемыми с учетом существующих тенденций. (Страны Европейского союза сократили выбросы в среднем на 11,5 %, по сравнению с 24,5 % — в США. Не удивительно, что первым президентским решением Джорджа В. Буша стал выход из этот соглашения, вызвавший возмущение европейцев.)
Страны, подписавшие Киотский протокол, договорились об использовании новой схемы торговли квотами на выброс парниковых газов. Компании должны устанавливать целевой уровень выбросов ниже существующего, но если им удается понизить уровень своих выбросов ниже целевого, то они могут продать излишки той компании (стране), которая достигла своего целевого показателя или превысила его. Стоимость разрешения на дополнительные выбросы должна устанавливаться рынком. Самое большое сокращение выбросов двуокиси углерода было бы достигнуто там, где квоты были бы самыми дешевыми, что позволило бы добиться суммарного глобального целевого показателя с наибольшей эффективностью по затратам. Киотская схема основывалась на успешной американской схеме торговли квотами на выбросы двуокиси серы, которая действовала с 1995 г. в рамках Программы по кислотным дождям и Схемы торговли квотами на выбросы окислов азота и серы в Южной Калифорнии.
США первыми использовали продажу квот. Европейские правительства пытались придерживаться практики налогообложения. В течение 1990-х годов девять стран предложили или ввели свои варианты налогообложения энергоносителей, которое должно было поднять цены на энергию и тем самым учесть расходы, связанные с выбросами СО2 и других парниковых газов, возникающими при ее производстве. Первыми энергетический налог начали использовать Норвегия, Швеция, Финляндия, Дания, Австрия и Нидерланды, их примеру последовала Великобритания (где его назвали «налогом на изменение климата» — в отчаянной попытке повысить популярность этого налога среди компаний, вынужденных его выплачивать). Последними его приняли Италия и Германия.
У энергетического налога на изменение климата есть три преимущества. Во-первых, он работает с помощью механизма цен и, таким образом, более эффективен, менее разрушителен и проще в управлении по сравнению с прямым регулированием, хотя установление эффективных налоговых ставок представляет собой сложную проблему. Во-вторых, благодаря этому налогу компании начнут со временем использовать более энергосберегающие технологии. И, в-третьих, в качестве дополнения, он может послужить для многих компаний сигналом к тому, что надо серьезно относиться к охране окружающей среды при планировании долгосрочных инвестиций.
Существуют два способа использования энергетического налога. Первый способ предполагает облагать налогом использование электроэнергии компаниями и частными потребителями (для бытовых нужд) и взимать определенную сумму за использованный Квт/ч. Второй вариант (специально для политиков, которые боятся взимать налог со счетов за электричество каждого избирателя) предусматривает применять эту систему к поставщикам электроэнергии, что, в конечном итоге, все равно перейдет на потребителей. Это — так называемый «нисходящий налог», который проще контролировать, так как поставщиков электроэнергии меньше, чем конечных потребителей. С другой стороны, он меньше влияет на изменение поведения потребителей в отношении энергосбережения, так как его действие будет не столь заметно. Ставки налога можно установить и в зависимости от типа топлива, используемого для получения энергии, а также от уровня содержания углерода, поскольку именно углекислый газ считается основным парниковым газом.
В Великобритании был применен вариант работы только с промышленными и коммерческими компаниями, который не учитывал частных потребителей электроэнергии. Облагать налогами использование электричества в домах было нецелесообразно с политической точки зрения. Правительство лейбористов, напротив, унизило своих предшественников-консерваторов, отменив этот налог на том основании, что он был чрезвычайно несправедливым. У бедных семей на электричество уходила большая доля их бюджета, чем у богатых, и налог на бытовое топливо посчитали чрезвычайно регрессивным.
Тем не менее, ограничения на взимание энергетических налогов вызвали большое недовольство среди компаний, даже несмотря на то, что их доходы снова выросли благодаря сокращению других налогов на деловую деятельность. Ведь объемы электроэнергии, потребляемой для домашних нужд, превышают ее объемы, используемые в обрабатывающей промышленности, и составляют примерно треть от общенационального потребления электроэнергии. Самым активным промышленным потребителям электроэнергии показалось совершенно несправедливым то, что им придется платить больше, и они потребовали специального освобождения от налогов, которое отражало бы их потребности в электроэнергии. Они не поняли, что задача как раз и состояла в том, чтобы ограничить подобное избыточное использование электроэнергии. Я знаю один печальный пример, когда местному музею пара пришлось поднять плату за просмотр их замечательной коллекции действующих паровых двигателей 18–19 вв.
Энергетическая отрасль Великобритании предпочла бы воспользоваться американской схемой торговли квотами. К тому же склонны и инвестиционные банки Лондона, которым нравятся принципы работы нового рынка. Но многие европейские государства не решаются прибегнуть к практике торговли квотами — из-за недостатка опыта использования подобных схем и отсутствия американской любви к рыночным решениям.
Другим примером экологического налога является налог на бензин. В разных странах взимают разный налог: от 22 % от его оптовой цены в США до 58 % в Ирландии (занимающей второе место среди промышленно развитых стран) и 76 % — в Великобритании. В октябре 2000 г. водители грузовиков парализовали жизнь во всей Великобритании, заблокировав оптовые склады бензина в знак протеста против продолжающегося повышения налогов на топливо. Этим они добились приостановки повышения этого налога на следующий год. Но правительство пошло на другие меры: понижение налогов на более «чистые» разновидности бензина. Например, налог на топливо со сверхнизким содержанием серы на 3 пенса за литр ниже налога на обычное топливо. Изначальная разница в один пенс за литр, установленная в 1997 г., была слишком мала, чтобы нефтяные компании были заинтересованы в повышении степени очистки топлива, однако вскоре после увеличения разницы до 3 пенсов в 1999 г. доля топлива со сверхнизким содержанием серы увеличилась на рынке с 20 до 100 %. Это подвигло правительство повысить разницу в налогах и на другие виды топлива, в том числе и на жидкий нефтяной газ и сжатый природный газ. Предполагалось, что это позволит в дальнейшем перейти на использование топлива со сверхнизким содержанием серы в недизельных двигателях, когда в 2002 г. появятся первые новые машины с подобным двигателем.
Наиболее эффективные экологические инструменты позволяют определить внешние эффекты и создать налоговую схему или любой другой механизм, который напрямую будет заниматься нарушением баланса на рынке. Косвенные методики в любом случае будут неэффективны. Так, например, многие специалисты говорят о том, что свободная торговля не столь хороша, так как она игнорирует различные расходы, связанные с нанесением ущерба окружающей среде, в особенности энергию, использованную для перевозки грузов на дальние расстояния. Кроме того, свободную торговлю подвергают критике за то, что компании переносят производства в развивающиеся страны, где допустимые уровни загрязнения гораздо выше. История знает ужасные примеры работы многонациональных компаний в странах с высокими допустимыми уровнями загрязнения, такие как печально известный несчастный случай на заводе Union Carbide в г. Бхопале (Индия).
Таким образом, защитники окружающей среды хотели бы ограничить торговлю или, по крайней мере, включить в торговые соглашения пункты об экологических стандартах. Но торговля приносит потребителям огромные экономические выгоды, и ее ограничение означало бы потерю некоторых из них: в результате могут возникнуть большие альтернативные издержки. Более того, свободная торговля приведет к перемещению производства на те территории, где достигается наибольшая эффективность использования ресурсов, что в результате будет способствовать более эффективному и менее затратному использованию природных ресурсов на глобальном уровне. Однако если все-таки можно говорить о том, что использование энергии для перевозок вредит обществу в форме различных выбросов парниковых газов, и это не отражается на стоимости перевозок, то с политической точки зрения будет правильно поднять цену на энергию, обложив ее налогами. Это позволит справиться с внешними эффектами, не прибегая к дополнительным и неизвестным экономическим издержкам от ограничения торговли.
В целом, экологические проблемы следует решать экологическими методами, а не торговыми или инвестиционными. Но экономические инструменты могут оказаться более эффективными для решения экологических проблем.
Однако защитники окружающей среды редко во всеуслышание высказываются в пользу повышения налогов. Они знают, что это совсем не по душе избирателям. В США даже в большей степени, чем в Европе, дешевая энергия является одной из основных потребностей населения. Ведь политики из Калифорнии не позволят компаниям-производителям электроэнергии установить высокие розничные цены на электричество после того, как расходы на его производство выросли одновременно со скачком цен на нефть в 2000 г. В тот год, когда повысились цены на нефть, водители грузовиков блокировали заправочные станции и склады в Европе, чтобы обратить внимание властей на высокие налоги на бензин, продающийся на бензозаправках. Это означает, что защитники окружающей среды решили ставить перед собой более мягкие политические цели, такие как свободная торговля, на основании которых они могли бы объединить профсоюзы и промышленных лоббистов. Это гораздо проще, однако указывает на то, что «зеленым» не удалось убедить общественность в том, что мы используем слишком много энергии.
К сожалению, экономические аргументы не всегда пользуются популярностью. Они предлагают слишком жесткие и ясные действия. Например, одним из камней преткновения при составлении Киотского соглашения об изменении климата был вопрос о степени участия развивающихся стран в сокращении выбросов в атмосферу. Представители развивающихся стран говорили, что именно промышленно развитые страны несут ответственность за большую часть выбросов парниковых газов в мире, и именно они должны взять на себя основную долю сокращения, поскольку если заставить бедные страны понизить текущие уровни выбросов, то они не смогут развивать промышленность и никогда не достигнут уровня жизни западных государств. Поэтому, по мнению развивающиеся стран, пункт об их участии в сокращении выбросов звучит лицемерно и для них неприемлем. Однако с другой стороны баррикад кажется совершенно необходимым не позволить миллиардам бедных еще больше увеличить выбросы в атмосферу.
У этой, на первый взгляд, неразрешимой дилеммы есть экономическое решение: торговля квотами на выбросы. Выделить, согласно международному соглашению, каждой стране определенное количество квот, которые в сумме будут составлять общий допустимый уровень и будут сокращаться из года в год, с дипломатической точки зрения считается сложным, но вполне возможным. Тогда бедные страны смогут выбирать между увеличением объемов экономической деятельности, загрязняющей окружающую среду, и продажей квот на выбросы богатым странам, которые смогут меньше заботиться о сокращении выбросов. Бедные страны выиграют в любом случае, а мировой объем выбросов постепенно будет сокращаться.
Однако многие защитники окружающей среды считают использование любых рыночных механизмов аморальным. Схожее с этим предложение Всемирного банка, которое было опубликовано в его исследовательском докладе и предполагало перевод загрязняющих производств в развивающиеся страны, вызвало бурное возмущение среди сторонников экологического движения.
Поделиться книгой: