Собачья королева

Марта стала следующей после Кенги собакой Ани. Это был щенок бассета, причем сильно ударенный жизнью. Последствия родовой травмы — сломанный под прямым углом хвост и вывихнутая челюсть (за нее тянули, когда Марта никак не могла родиться). Плюс разные глаза — один голубой, другой карий — и чудовищный дисбактериоз, от которого она чуть-чуть не сдохла. Ее продавали всё на том же Кондратьевском рынке. Естественно, намного дешевле, чем ее нормальных братьев и сестер, но всё равно дорого. При этом продавец, толстый упёртый татарин с одним оттопыренным ухом, наотрез отказывался отдать ее просто так, хотя все ему доказывали, что ещё чуть-чуть, и щенок просто помрёт, и так уже почти не жилец. А вот если сейчас попадёт в хорошие руки, то есть шансы вытянуть. Как Аня ни умоляла, как ни ругалась с ним, продавец не соглашался. Какие-то добрые люди посоветовали ей обратиться к Валере — человеку, который тогда «держал» Кондратьевский рынок. На вопрос «А чем он может помочь и что вообще делает?» — ответили просто: «Людей убивает…» Каким-то образом Аня ухитрилась встретиться с ним и, захлебываясь слезами и соплями, рассказала ему грустную историю про несчастного щенка, который из-за жадности хозяина обречён медленно подыхать от дисбактериоза и энтерита. Жестокие люди нередко бывают сентиментальны, поэтому Валера проникся и пообещал вытряхнуть мужика из штанов и отобрать собачку. Наезжать на хозяина Марты Валере не понадобилось. Услышав на рынке по сарафанному радио про разговор Ани с Валерой, перепуганный Вячеслав Загрутдинович сам вечером привёз щенка Ане домой. Намучилась Аня с Мартой. Первое время больная собачка совершенно не усваивала пищу — сразу же после кормежки начинала раздуваться на глазах, как рыба-шар. Ходила по квартире, горестно стонала и кряхтела, а потом замирала посреди комнаты, поднимала хвост, и из-под него с бешеной силой ударяла черно-серая струя чего-то пузырящегося и неописуемо вонючего. При этом щенка реактивной силой отбрасывало в противоположную сторону, а полкомнаты оказывались уделанными по самое не балуйся. Никогда бы Аня не поверила, что такое бывает, если бы не видела сама. После пары недель непрерывной уборки и постоянного кормления щенка лактобактерином и ему подобными препаратами дисбактериоз все-таки удалось победить. Собачонка стала нормально усваивать пищу и начала расти. В итоге получился почти нормальный бассет — с кривым хвостом и разными глазами, но вполне себе слюнявый, вислоухий, глупый и добродушный. Жила Марта у Ани недолго: через месяц после выздоровления ее отдали какой-то Инниной знакомой (той самой Инны, хозяйки Бонифация, оказавшейся безумной собачницей и специалистом по бассетам), жившей где-то в области, в небольшом городке. Бассеты там были дивной редкостью, и Марта моментально стала местной знаменитостью. Весь городок ходил поглазеть на нее, и ее новая хозяйка упивалась славой. Недолгое, но яркое пребывание Марты в Аниной квартире ознаменовало новую эпоху. Теперь Аня перестала отказываться от щенков, навязываемых ей счастливыми собачниками в качестве благодарности. Аня подращивала их и отдавала в хорошие руки, консультируясь со своей новой подругой Инной.

Но было у собачьего эксперта Ани Пугачёвой слабое место. Все на рынке знали, что она просто млела перед щенками мастифов и ходила на цыпочках перед их заводчиками.

Случилось так, что в одном знатном помёте мастифа — чемпиона РСФСР среди двенадцати здоровых щенков оказался один задохлик, явный нежилец.

Английский мастиф — огромная собачища размером с дога, только более массивная и коренастая, с висячими ушами и брылястой мордой. Окрас — от палевого до абрикосового, морда с чёрной маской. В своё время его предки использовались как боевые собаки в сражениях саксов с римлянами, а позже — применялись для охраны королевских лесов в Англии. Вся дичь в лесу принадлежала Его Величеству, поэтому людишки подлого сословия, осмелившиеся охотиться в угодьях короля, считались чуть ли не государственными преступниками. Вот как раз мастифы их и отлавливали.

Генная память у собак — великая вещь. В этом Аня убедилась, выгуливая год назад аргентинского дога Хавьера рядом с общежитием, в котором жили студенты из дружественных совку стран. На глазах у поражённой Ани добродушный Хавьер превратился в агрессивного хищника, едва завидев парочку чернокожих студентов, выходивших из стеклянных дверей общежития. Хавьер страшно зарычал и рванул к кубинцам. Хорошо, что он был на поводке, который крепко держала в руке Аня. И хорошо, что аргентинский дог в разы меньше, чем немецкий, или, скажем, мастиф. Но всё равно Хавьер тогда загнал ребят обратно в общагу и так перевозбудился, что Аня еле притащила его домой, где, увидев свою хозяйку, гадский пёс тут же превратился обратно в добрейшее существо. Хозяйка долго смеялась, выслушав Анин рассказ. А потом объяснила ей, что аргентинские доги на своей родине когда-то активно использовались для ловли рабов, бежавших с плантаций.

— Ну надо же! Столетья прошли, а он среагировал! Сейчас в Аргентине доги на негров даже головы не поворачивают, у большей части из них теперь хозяева чернокожие. А Хавьер родился в России, чернокожих никогда в глаза не видел, не нюхал и так на первой встрече среагировал! Вот что такое генная память.

Больше Аня с псом-нациком не гуляла.

Но вернёмся к нашим мастифам. Любая собака бегает по определению быстрее человека, поэтому задача мастифа — догнать браконьера, прыгнуть на него, повалить и прижать к земле своим весом. Но ни в коем случае не рвать, а просто подержать до приезда егерей, которые повяжут бедолагу и повлекут в узилище. Самые крупные мастифы весили до ста тридцати килограммов — из-под такого хрен выберешься.

Так вот, одна Анина знакомая по Кондратьевскому рынку, заводчица по имени Регина (и по фамилии тоже Регина, то есть королева в квадрате), держала суку мастифа, которая взяла да и родила от чемпиона РСФСР аж двенадцать щенков. Пока щенки мастифа маленькие — это сплошное умиление, когда чуть подрастут — их уже тяжело прокормить, а когда совсем вырастут — это полная катастрофа. Мало того что никаких денег не хватит на кормёжку целой оравы огромных псов, так они просто тупо не помещаются в квартире. Плюс к этому, как все щенки, шкодят, всё грызут и гадят, где попало. Поэтому заводчики мастифов стараются распродать щенков как можно раньше. Вот и тут — остальных вроде пристроили, а Лорду Генри не везло, его никто не брал. Он был очень милый, такой трогательно-неуклюжий, чрезвычайно добрый и ласковый, глазки ореховые, но совершенно рахитичный, доходяжный на вид. В конце концов его хозяйка была готова от отчаяния чуть ли не выкинуть его на улицу. Но тут ей в голову пришла гениальная идея.

Хитрая и важная заводчица Регина решила убить двух зайцев одним выстрелом, предложив Ане Пугачёвой купить малахольного щенка за «смешные деньги», практически даром. Вроде, и подарок, и всем интересно посмотреть, вытянет ли его с того света «собачья мамка», как прозвали Аню на рынке. Не вытянет — так, может, самомнения убавится, а вытянет — опять неплохо: и такая подруга ей пригодится, и щенку хорошо. Ну и, может, на рынок Анька бегать наконец перестанет, честным коммерсантам нервы трепать.

Анна щенка вытянула. Правда, ей пришлось на долгое время всё остальное в своей жизни забросить. В том числе и учёбу. Ну, а на рынке торговцы скинулись Регине на новую шубу, потому что приходить туда Аня на целых полгода перестала — мучить их своими проверками. Полгода счастливых бессонных ночей и ежеминутной заботы. Целых шесть месяцев она не расставалась со своим Лордом ни днём, ни ночью (только бегом в магазин и обратно), а когда пришла с ним на рынок — все обалдели, а у Регины Региной так вообще стало плохо с сердцем. Вместе с Аней пришёл такой красавец, такой выставочный эталон, что хоть сейчас все медали с других собак снимай и этой на шею вешай. Мощный, здоровенный, но стройный пёс, шёрстка абрикосовая, глаза тёмно-ореховые. Не кобель — конфетка! И хозяйку слушается беспрекословно. Пришла Аня спасибо Регине сказать, а та аж почернела от зависти.

— Вот какого я тебе красавца не пожалела, отдала, Анечка. Денег с тебя просить не буду. Но два щенка с первого помёта мне причитаются.

— Конечно, Регина Хасановна! Спасибо вам огромное от нас с Лордом. Я теперь самая счастливая. Сбылась моя мечта. У меня есть мастиф! Мне больше ничего не надо.

Аня живёт с Лордом счастливой беззаботной жизнью. В ветеринарке ей стало нечего делать, она её переросла и перестала туда ходить. Сосредоточившись на главном в своей жизни, Аня решает готовить Лорда к выставке. У неё теперь есть своя собака, собака мечты, и она наконец перестала выгуливать чужих. Но не перестала консультировать. Молва о её талантах облетела всех собачников города. У неё всё время гости с собачьими проблемами. Участковый советует ей зарегистрировать свою деятельность на кого-нибудь совершеннолетнего, оформить ИП, но Аня только смеётся над ним.

— Какая деятельность? Это — хобби! Я за свои советы денег не беру! Не хочу и никогда не буду зарабатывать деньги на собаках.

Мент не верит и абсолютно зря. Аня — бессребреница, помогает собакам, потому что не может по-другому. Правда, благодарные собачники то и дело норовят подсунуть ей какого-нибудь милого щенка, от которого Анна, конечно же, не в силах отказаться. Разве что получится потом отдать его в хорошие руки. Поэтому по квартире всё время шатаются и тявкают дарёные собаки.

А денег ей с лихвой хватает и тех, что присылает мама. Маме про Лорда и про свой уход из ветеринарки она ничего не говорит, зачем её зря расстраивать? Мать присылает ей теперь не только деньги, но и модные фирменные тряпки. Невидимка Аня превратилась в цветущую, улыбающуюся девушку, изнутри светящуюся от осознания своего тихого счастья. Теперь, когда она гуляет со своим Лордом, с ней часто заигрывают молодые люди, и тогда внутри у неё всё сладко замирает в ожидании неведомой и такой желанной любви. Она по-прежнему влюблена в парня из соседней парадной. Часто во время прогулок Аня видит его издалека и всегда с разными девицами. Ей кажется, что Вова тоже стал обращать на неё внимание — оборачивается, смотрит не так, как раньше. Подойти к нему сама она не решается и терпеливо верит, что они обязательно удачно встретятся и всё случится само собой. Ведь её несбыточная мечта о мастифе сбылась, почему бы не сбыться и самым смелым любовным чаяниям.

По вечерам к ней в квартирку по старой памяти частенько заглядывают бывшие дружки Женьки. Кто-то из армии вернулся, кто-то из колонии — и сразу к миленькой подружке. Мажоры-ухажёры с Галёры тоже иногда наведываются. А в квартире-то совсем другая красавица, ещё и собак полон дом. Некоторых непрошеных гостей Лорд Генри-младший сразу и навсегда изгоняет своим суровым отрывистым лаем. А те, что оказываются повежливее, успевают отвесить Анне пару-тройку порою скользких, сомнительных комплиментов. А ей всё равно приятно. Раньше эти кобели просто не замечали её. Не нравится только, когда её непростительно путают с Женькой или говорят, как она стала на неё похожа. Хуже комплимента не придумаешь! А вот если кто умудрится сделать комплимент ещё и Лорду, может рассчитывать на чай и даже на ночёвку в гостевой комнате. Воровать у Ани, кроме собак, всё равно нечего. А покуситься на её девственность в то время, когда в её комнате дремлет молодой, но уже величавый мастиф Лорд Генри, может только человек, начисто лишённый инстинкта самосохранения.

На Масленицу к Ане неожиданно прикатывает пожить баба Настя. Вот уж воистину, как снег на голову. Любви между бабушкой и внучкой никогда не замечалось. Поэтому в бабынастино «Соскучилась я очень, Анютка» верится слабо. Да и глазами бабка по сторонам в квартире стреляет, как шпион в плохом сталинском фильме. Маманя прислала с проверкой, понимает Аня.

— Что случилось, ба?

— А что случилось? Ничего и не случилось. Я твой опекун, между прочим, до восемнадцати лет. Забыла, что ли?

— Точно, забыла. Вот, блин, радость-то какая нежданная. Ну ладно — опекай.

Опекай — не допекай! Аня действительно забыла про то, что квартира до её восемнадцатилетия на бабу Настю формально оформлена. С бабой Настей всегда всё формально. Первые семь лет Ани и Жени, когда ребёнок больше всего нуждается в бабушке, баба Настя в их жизни отсутствовала — не могла простить Алле её загубленную жизнь и нагулянных невесть от кого двойняшек. Не дворником она видела дочь в своих честолюбивых мечтах, да и бабкой ощущать себя в тридцать шесть лет совсем не хотелось. Ещё личная жизнь только налаживаться стала, с отъездом дочки женихи появились, и — на тебе, подарочек от дочки! Что ж ей теперь жениху говорить — пожалуйста, познакомься, это мои внучки, аж целых две штучки! В общем, сходила она ещё два раза замуж, успокоилась немножко и к сорока пяти годам решила познакомиться с Аней и Женей. И как-то они сразу друг другу не приглянулись. Ане ужасно не понравилась злая тётка, всем недовольная в её маме. Столько претензий, а сама даже говорить по-человечески не умеет. За десять лет в отношениях мало что изменилось. Правда, в деревне у Насти, в Псковской области, куда мама успела их пару раз отправить до Жениной травмы, Ане нравилось. Там жило много собак, и там Аня в первый раз присутствовала при собачьих родах. И первый раз ревела до посинения, когда баба Настя сказала ей, что щенков утопили. Маленьких смешных слепышей! За что? А как ей было жалко несчастную собачку-маму!

Баба Настя сразу приходит в ужас от количества собак в квартире.

Наступает с порога в щенячью какашку.

— Скотину в доме держать! Ещё и в таком количестве! Совсем вы, городские, с глузду позъизжали! Собака должна жить в будке во дворе! Ты с детства на собаках свёрнутая, Анька! Говорила я этой дуре Алке, что нельзя тебя одну оставлять. В момент в собачатник дом превратила! Псарня, а не квартира! А вонища-то! Ну ничего, я тут враз порядок наведу. Придётся мне тут у тебя задержаться!

Ага, — смекает Анна, — всё гораздо хуже. Настя не шпионить, а проживать приехала. Устала, похоже, от сельского хозяйства, или очередной мужик из дома выпер. Ну-ну, это мы ещё посмотрим.

Но долго смотреть не пришлось. В первый же вечер баба Настя решила снять водочкой стресс от собачьего общества. Пошла Настя в микроскопическую кухню, выпихнула ногами из-под стола, а потом и вовсе за дверь двух толстых щенков лайки, чтобы не мешали расслабляться. Села за стол, достала из своей матерчатой сумки чекушку и уговорила её в одно горло под два домашних крутых яичка с крупной солью. Любила и уважала она это дело. Зато великолепный Лорд Генри терпеть не мог пьяных и даже запах водки не переносил.

Поэтому, как только довольная Настя вышла из кухни по направлению к туалету, сзади на неё по-тихому набросился огромный пёс и положил ей тяжеленные лапы на плечи. На самом деле намерения молодого Лорда были чисты и невинны. Он просто хотел поиграть с Настей, ну, может, немножечко напугать её за то, что она непочтительно себя вела с его хозяйкой. А она совершила непростительную ошибку — испугалась и показала свой страх собаке. Настя описалась, упала и заверещала, как резаная:

— Помогите! Убивают! Анька! Забери зверюгу! А-а-а-а!

Лорд тут же поставил на неё одну тяжёлую лапу и залился громоподобным победным лаем. Он понял, что сильнее этого человека, и потерял к нему всяческое уважение и интерес, переведя его во внутренней иерархии стаи на ступень ниже себя.

Аня, конечно же, в один момент загнала молодого и глупого пса в свою комнату, но изменить что-либо в его отношениях с бабушкой Настей уже никогда не смогла бы, даже при всём желании.

Полночи потом Аня отпаивает Настю чаем с валерьянкой и пытается объяснить, что Лорд просто невинно играл с ней. Всё бесполезно. Жить с собакой-убийцей баба Настя отказывается. И даже в коридор выйти боится. С трудом Ане удаётся её уложить спать прямо в кухне на старой продавленной раскладушке.

Утром баба Настя выставляет ультиматум: либо она, либо Лорд. Поскольку для Ани такого выбора никогда не существовало, приходится бабе Насте ехать обратно в деревню не солоно хлебавши и снова исчезать из жизни своей собаконутой внучки.

Этой же весной случается ещё одно знаменательное событие в жизни Ани. Она становится женщиной, причём хоть и достаточно причудливо, но именно с тем, с кем мечтала.

Глава 8

Муста койра

Иван бредёт по дороге к станции, ничего не видя вокруг. Слёзы застилают ему глаза. Все его предали. Все! Остался только один человек, которому он может довериться, — его тренер Виктор Арнольдович, вот такой мужик! Уж он-то не поверит этой страшной твари, пробравшейся в его дом и сумевшей всех запутать. Он ведь столько раз общался с его мамой, столько раз восхищался ею и говорил, как повезло папе Диме и Ваньке. Позвонить ему нужно срочно, но на мобиле нет денег, к тому же трубка давно благополучно села. Значит, нужно быстрее добежать до станции и позвонить ему в Питер из вокзального таксофона. Домашний и мобильный телефон тренера Иван помнил назубок.

Небо над посёлком моментально чернеет досиня, и из него стеной льёт страшный «африканский» ливень. Грохочет небо, будто бы взорвавшись в голове у Вани, и блестяще змеятся стволы молний, растущие прямо из исполинских туч, сожравших солнце. Но Ваня упорно не замечает буйства природы. Дождь так дождь. Гроза так гроза. Его сейчас вполне устраивает то, что его внутреннее состояние теперь соответствует происходящему вокруг. Все дачники разбежались с дороги, попрятались от грозной грозы кто куда, и он один шлёпает мокрыми кроссовками по мгновенно образовавшимся лужам. Не теряя темпа, Ваня взбегает на железнодорожный мост и опускается на перрон рядом со зданием вокзала. На перроне тоже пусто — только что ушла электричка, а следующая не скоро. Тех, кто её ждёт, ливень загнал под навесы и в помещение старого вокзала. Прямо на стене вокзала — таксофон в прозрачном пластмассовом капюшоне. Главное, чтобы тренер был дома. Иван идёт к кассам внутри вокзала, не обращая внимания на сочувственные взгляды. Достаёт из кармана шортов горсть мокрой мелочи:

— Мне карту для таксофона. Хватит?

Хватило. Теперь снова под дождь.

— Алё! Слушаю.

— Викторнольдыч! Это Иван Пугачёв! Здравствуйте!

— И тебе не хворать, Ванька! Ты чего там за пугачёвский бунт устроил?

— Я?

— Ну не я же? Мама твоя звонила, святой человек! Говорит, у тебя проблемы с милицией, дома не ночуешь, связался не понять с кем, когда успел-то столько всего за сутки? Ей, говорит, сказали, что в интернат тебя заберут, а это значит — конец твоей спортивной карьере. Ты что ж меня так подводишь, парень! Ну-ка быстро домой — извиняться перед мамой! Слышишь?

И этот предал! Трубка летит на рычаг. Потом ещё раз. И ещё! Наконец, рычаг погнут, а подлая трубка вырвана с мясом. Только этого мало. Кулаком по пластмассе вокруг автомата. Пластмасса крепкая, но покрывается после третьего удара сеточкой морщин. Кулаки в крови, но боли не чувствуется. Внутри больнее.

— Ты что творишь, щенок? Оборзели совсем, оскотинились! Бессовестные! А ну-ка прекрати немедленно, сукин сын!

Щенок? Сукин сын? Это он зря! Иван, не раздумывая, бьёт бросившегося к нему человека в челюсть. Тот падает. Лежит в луже, корчится от боли под проливным дождём. Пожилой, в старой заношенной военной форме, ставшей формой дачной, может быть, даже — ветеран. Стыдоба-то какая! Иван сгибается пополам, протягивает упавшему руку, лепечет извинения и получает жёсткий хлёсткий удар в нос. Искры из глаз! Кровь из ноздрей. Больно! И стыдно.

— Сучонок! Ты на кого руку поднял? Убью!

Бежать! Бежать! Только куда? Домой нельзя, к друзьям нельзя. Кругом предательство! А от себя не убежишь.

Снова через железнодорожный мост, снова по дороге к плотине. Дождь всё так же льёт. И снаружи, и внутри. Холодно и пусто. Ноги сами несут его к плотине. Щенок! Это про него! Сукин сын! Собачье отродье! Сколько раз он слышал эти обидные слова в разных вариациях!

Только что родившихся щенков дворняг топят для их же пользы, чтобы не мучились. Как мама ненавидела такие формулировки! Ханжество, двойную мораль! Как он любил свою маму! Ради неё он готов был терпеть любые оскорбления. Но её нет! Она пропала! А ему никто не верит! Вода струится вокруг него, и на расстоянии пары метров уже ничего не видно, кроме серых струй небесного водопада. Где-то за ними начинается река с говорящим названием «Водоворот» (Оредеж). Сколько раз, глядя на её бегущие воды, ему хотелось лечь в реку, сложив руки на груди, чтобы быстрое течение несло и несло его, пока не принесёт куда-нибудь далеко-далеко отсюда. Но всегда мешал подлый страх. А теперь его не стало. Место страха заняли боль и обида, а потом и они исчезли. Осталась только страшная, разрастающаяся изнутри пустота, заставляющая его бежать на плотину. Бежать вслепую, бежать на ощупь, бежать, чтобы прыгнуть из одной воды в другую. Исчезнуть в водовороте. Утонуть, как слепому щенку. Чтобы не мучиться. Чтобы помучились другие. Помучились совестью. Уж тогда они забегают. Пожалеют, что не поверили ему. И лейтенант ментовский, и Ян с Валериком, и тренер, и папа Дима. Папа Дима, он-то как мог предать их с мамой? Как?

Да к чертям их всех.

Иван уже на самой высокой точке плотины. Уже упёрся в заградительные перила. Осталось только перелезть через них и броситься в невидимые сейчас, бурлящие внизу пенные воды. Такому хорошему пловцу, как он, утопиться практически невозможно. Но он перехитрит своё тело. На секунду показалось, что кто-то мчится к нему сквозь дождь. Да пошли вы все! Иван выдыхает и бросается вниз головой с плотины, входит, как торпеда, в плотную серую голодную плоть реки, которая с радостью глотает добычу. А Иван в ответ глотает её безвкусную, неожиданно холодную воду, давится, задыхается, страх возвращается, а вместе с ним возвращается и желание жить. Жить, несмотря ни на что.

Иван понимает каждой клеточкой тела, что совершенно не хочет умирать, и пытается вынырнуть. Для него выплыть — пара пустяков. Но вокруг темно, ни черта не видно, дна он не нащупывает, где верх не понимает и мечется наугад. Через пару могучих гребков Иван больно врезается головой во что-то злое и металлическое, впадает в панику, разворачивается, но силы, как и воздух в лёгких, отчаянно кончаются, он уже не чувствует ни рук, ни ног. Страха тоже не чувствует. Только обиду на себя.

«Неужели всё? Как глупо». Сознание окончательно уходит, на прощание зафиксировав, как что-то больно тянет его за шею вниз. Или вверх. Теперь не разобрать.

Как и не ухватить что-то важное, что он только что видел. Такое красивое и интересное, сверкающее миллионами огней. Или нет. Кто-то говорил с ним и сказал то, что он так хотел услышать, а теперь забыл и ответ, и вопрос. Мама? Мама! Это ты? Я так соскучился…

Зачем его вырвали из её объятий? И где он вообще? Почему он стоит на четвереньках и его выворачивает речной водой прямо на песок? Вот дела! Он живой. Живой! ЖИВОЙ! На голове шишка, шея и спина расцарапаны. Горло у подбородка болит, как будто его душили его же шнурком с крестиком. Майки и кроссовок нет. Но он живой! Он же реально только что чуть не утопился. Главное, чтобы ребята об этом никогда не узнали! Застебут ведь насмерть! Мастер спорта по ватерполу чуть не утопился. Ивана снова выворачивает мутной речной водой.

Дождь кончился. Вышло умытое солнышко, и через реку перекинулась двойная радуга. От реки к Ивану по мокрому песку метров пять явственно тянется глубокий след от его тела.

Кто же меня вытянул?

Только теперь с глаз Ивана окончательно падает пелена, и он видит в паре метров от него сидящую на песке чёрную мокрую собаку. Неужели она? Не может быть! Собака тяжело дышит, даже язык слегка высунула, а глаза — добрые-добрые. Родные собачьи глаза. Откуда-то он её знает. А, точно, он её днём видел, и на дороге, вроде, тоже краем глаза. Похоже, она за ним весь день шаталась. Это она его вытащила, окончательно понимает Иван. Собака замечает, что Иван её заметил, подходит поближе и смотрит ему прямо в глаза. Что-то такое есть в её взгляде, от чего Ивану делается нестерпимо стыдно. Стыдно за свою слабость и психоз, который чуть не привёл его на дно реки. А если бы он утонул, кто бы сейчас маму искал и спасал? Твари в его доме только этого и нужно. Вот бы она обрадовалась, когда в реке бы всплыло его раздутое тело. Почему умные мысли всегда приходят так поздно? Неужели нужно дойти до самого дна, чтобы понять самые простые вещи?

— Ничего, Чернушка, мы ещё повоюем, — говорит Иван своей спасительнице, ведь надо же её как-то называть, — не зря же ты меня со дна тащила. Вон как устала, бедненькая.

Ваня гладит псинку по чёрному лохматому загривку, и она, как будто только этого и ждала, начинает радостно вилять хвостом.

— Пойдёшь со мной?

Ване кажется, что собака кивает ему в ответ. Хвост у неё летает так, что, кажется, вот-вот оторвётся. Он с трудом встаёт и ковыляет в сторону дома. Всё тело болит, словно по нему проехал трактор. Рядом с ним радостно семенит чёрная собака.

Глава 9

Кобель

— Привет, Аня. Тебя ведь Аня зовут?

Она вздрогнула и обернулась. Голос, который снился ей в девичьих снах — о том, чего с ней ещё никогда не случалось. Во влажных снах, от которых становилось тепло и тревожно одновременно. В снах, обещавших настоящую взрослую любовь. В горле пересохло, и она ответила с трудом, но всё же успев изобразить улыбку на застывшем от напряжения лице.

— Аня. А ты — Владимир?

— Точно. Можешь звать меня Вовком, я привык. Только запомни — Вовк, а не Вовик и не Вова! Мы же с тобой вроде как учились в одной школе, Аня? Только я её почти два года назад закончил. А ты как? Ещё учишься?

— Нет, я в ветеринарку пошла. Но сейчас в академке. (Господи, господи, господи, он сам подошёл и говорит со мной. Какой же у него классный голос! Какой он весь классный!)

Дедовское черное пальто, ушитые штаны от рабочего комбеза, вываренные в соде папины чёрные свадебные остроносые туфли с отбитыми каблуками и крашеная пергидролем чёлка над наглой мордой с серыми глазами. Невообразимый, неотразимый красавец!

Прибежал по только вылезшей изумрудной апрельской травке с палкой в зубах удивлённый, но всё равно невозмутимый Лорд. Положил палку перед собой, лёг и стал вникать в разговор хозяйки с незнакомым типом. Тип сразу не понравился мастифу, но явно нравился хозяйке, и Лорд раздумывал, не начать ли срочно ревновать, но, измерив глазами габариты противника, решил, что вряд ли хозяйка променяет его на это чучело, и успокоился.

— Крутой у тебя пёс. Сразу видно, что умный и породистый. Это ведь дог?

— Да, дог. Но не совсем. Раньше их называли английскими догами, а теперь их принято называть мастифами. (О боже, боже! Он ещё и в собаках разбирается. Он — идеальный!)

— Круто! Я слышал, ты сейчас одна живёшь, без родоков?

— Ага.

Сердце Ани забилось быстро-быстро, а в голове стало пусто-пусто.

— Круто-круто-круто. Так, может, я к тебе сегодня вечером на флэт завалю? Устроим сэйшен?

Лицо Ани покрыл такой густой румянец, что об него, наверное, можно было попытаться обжечься. Слова застряли в горле. Она умоляюще смотрела на Вову, а он, не умея читать лица, расценил её молчание как тяжёлое раздумье и добавил:

— Так, по-простому, по-одношкольному. Посидим, выпьем. Могу гитару взять.

Видимо, для убедительности своих мирных намерений Вовк смачно сплюнул себе под ноги.

— Да. Конечно. Заходи. А во сколько?

— Часов в семь-восемь. Значит, забились?

— Забились, — тихо ответила Аня, которой хотелось кричать и прыгать от счастья. Предложение о свидании, между прочим, первом свидании в её жизни, Вовк сделал ей в три часа дня, и у неё ещё оставалась куча времени, чтобы как следует к нему подготовиться. Она сбегала в магазин и купила торт. Потом ещё раз сбегала в магазин и купила две толстые декоративные свечи. Потом долго бегала по квартире сначала с тряпкой, а потом с пылесосом, за ней вдогонку носились радостные щенки, думая, что вся суета — ради них. Такие новые весёлые игры очень удивляли насторожившегося Лорда, но доверие к хозяйке перевесило беспокойство в его душе. Хотя, конечно, её поведение не могло не вызывать опасений. Часа два хозяйка провела в ванной комнате. Ну что, скажите мне, можно два часа делать в ванной комнате?

Убрав квартиру, неумело накрасившись, надев красивое польское бельё, парадные варёные джинсы и блузку с блестяшками, Аня всё равно продолжала бегать по квартире как заведённая. Такого быстрого развития событий на любовном фронте она не ожидала, и сейчас её перевозбуждённое сердце гнало кровь по венам с такой скоростью, что приходилось догонять саму себя, мысли в голове тоже носились и прыгали, как щенки под ногами. Только Лорд умудрялся сохранять английское спокойствие в полном кавардаке, прекрасно понимая, что в доме должен быть хотя бы один благоразумный член семьи.

Между тем, ни в девятнадцать, ни в двадцать часов Ромео не пришёл. И только в девять часов вечера раздался звонок в дверь, который прекратил Анины забеги по квартире. В дверях стоял долгожданный Вовк с гитарой и улыбался самой милой, немного виноватой улыбкой. Самой милой из тех, что имелись у него в запасе. Улыбкой, неоднократно проверенной на практике, и в данном конкретном случае абсолютно необходимой. Потому что пришёл Вовк не один. За его спиной, обнимая его за талию, стояла крашеная блондинка при полном параде: в красных лосинах, блузке с люрексом, с «химией» на голове и боевым раскрасом косметикой «Пупа» на наглой роже.

— Привет! — сказала девица Ане, застывшей у дверей. — А мы тебе шампусика принесли. Извини, что опоздали. Вовк мне сказал, что ты нас к семи звала. О, да у тебя тут столько прикольных щеночков! И дог!

Вовк выудил из бездонного кармана пальто бутылку шампанского и, виновато разведя руками, вручил бутылку Ане. Та машинально взяла её и, резко развернувшись, чтобы никто не увидел брызнувших из глаз слёз, ушла с ней на кухню.

— Ты уверен, что нас тут ждали? Эта твоя одношкольница, похоже, с прибабахом. Она не психованная? И стра-уё-ище её на нас очень подозрительно смотрит, — тихо сказала Вовку девица.

— Не парься, Юлька. Флэт пустой. Оттянемся, как надо. А Анька — она всегда такая. Не обращай внимания. Собачники — они все со странностями.

— И с хорошим слухом.

Аня, переборов истерику, вышла из кухни и нарочито весело объявила:

— Молодцы, что пришли. Только я ждала вас раньше. Так что компанию составить вам не смогу. Чувствуйте себя как дома. Но не забывайте, что вы в гостях. Туалет — там, кухня — там. Торт вас ждёт в холодильнике. А мне нужно учиться. Завтра зачёт. (Чему учиться, какой зачёт?) Дверь захлопните, когда будете уходить. Лорд — ко мне.

И, положив руку Лорду на шею, Аня гордо ушла в свою комнату, закрыв и даже заперев на защёлку дверь. В комнате она тут же бросилась на постель, зарывшись головой в подушку, и дала волю чувствам. То есть заревела как белуга от страшной обиды и разочарования.

— Придурок! Козёл! Идиот! Боже, как же я могла влюбиться в такого кретина! Дура, дура, дура! Накрасилась ещё для него! Дура! А он! Как он мог? — ревел а она, кусая мокрую подушку, и кричала беззвучно, в себя.

Сколько она так проревела — десять минут или час — Аня не знала. Время потеряло для неё всякое значение. Лорд стоял, как часовой, у её кровати и, как только она повернулась, лизнул её в мокрое красное лицо.

— Лордик! Ты меня никогда не предашь, я знаю. Никогда не бросишь. И я тебя никогда не предам. Если б я тебе сейчас скомандовала, ты бы этих гадов порвал и съел. Правда, Лордик? Ладно, пусть живут. Они сейчас выжрут своё шампанское, слопают мой торт и уйдут. Ну какая же я дура, Лордик. Как я влюбилась в такое ничтожество? Ему же просто квартира была нужна, чтобы сучку свою выгулять. Вот кобель! А я-то…

И Аня опять бросилась рыдать в подушку, которую и без того уже можно было выжимать. Но на этом её мучения знаменательным апрельским вечером не закончились. Свидание только начиналось.

Вовк (по-украински — «волк», может, в этом всё дело?) пел на кухне её любимые песни, которые моментально в её сознании переходили в разряд ненавидимых. Особенно песня Розенбаума про уток и «Любить так любить». Её Вовк почему-то спел дважды. Когда шум на кухне стих, Аня справедливо понадеялась, что гостям стало совестно, и они уходят. Но не тут-то было. Они переместились в бывшую комнату Жени и теперь оказались прямо за стеной у Ани. Просто садисты какие-то! Теперь Аня затыкала уши мокрой подушкой, чтобы не слышать скрип кровати, дурацкий заливистый смех соперницы и пошлости, которыми сыпал её вчерашний кумир.