Помоги проекту - поделись книгой:
— Лучше уж я добавлю его себе в славную, холодную минеральную воду и с удовольствием выпью. Лучше прочистить горло, чем окно.
Кухню он раскрасил, как зрелую красную сливу. Ради меня, сообщил он, ради моей страсти к цветам. Так, подумала я, он дает понять, что это и моя кухня тоже. Кухонный камин, по-моему, получился самым красивым в доме: белый с желтизной мрамор с бордюром из черного базальта. Над ним, тоже черная, широкая каминная полка, и на ней — стопка книг и два желтоватых глиняных кувшина.
— Они очень старые, Чу. Еще от матери моей матери. Был еще один, но его я пока не нашел. Но найду. Как-нибудь нальем в них вина, да?
Рядом с камином на кресле из вишневого дерева лежал плед Флори — совсем как у нее в доме. Груды книг, банок для консервов, пирамиды тарелок и блюд у стены — наследство Флори и его матери, присутствие которых каким-то образом ощущалось здесь. Всему этому хозяйству скоро предстояло перебраться на полки, которые поднимались почти до самой свежепромасленной потолочной балки. Из балки торчали большие чугунные крючья, дожидающиеся окороков, гирлянд фиг и каштанов. Пока на них одиноко болтались вязка сухих колбасок и букетик сухих цветов. За кухонной дверью, справа, начиналась лестница. Длинная крутая, с замшелыми ступеньками, она вела в овощной погреб. Над его дверью нависали уцелевшие каким-то чудом виноградные лозы, толщиной с мужскую руку, узловатые и сплетающиеся аркой. За ними еще две ступеньки вниз, к плоским каменным плитам, врытым в земляной пол. Я задумалась, сколько же здесь сваливали тыкв и дынь, картошки и яблок и как долго они дожидались, пока в темноте появится женщина со свечой, чтобы набрать полный фартук плодов — каких хотела или какие были.
Барлоццо не был обременен ни мебелью, ни желанием ее приобрести. У него имелась кровать: та самая, на которой мать родила его и на которой умерла той послевоенной ночью.
— Я об этом не думаю. Вовсе нет. Кровать сделал ее отец, она на ней родилась. На ней и умерла. Если повезет, и я умру. Это часть меня, — говорил он, проводя длинной сухой ладонью по темному от времени дереву. — Почти все мы живем на руинах, Чу. На собственных или в полученных по наследству. Руины повсюду. В молодости мне никуда не деться было от руин семьи. Я думал, мне ничего не остается, как принять их. Но будь я проклят, если передам их следующему поколению, думал я. Пусть эта боль умрет со мной. Потому-то я и не женился на Флори. Но я ошибался. Если бы мы построили жизнь на двоих, а может, и с детьми, мне думается, мы могли бы превратить те руины во что-нибудь недурное. Я думаю, вдвоем мы сумели бы усыпить демонов, если не вовсе изгнать. Это, конечно, образно говоря. Старый дом, каким он был и какой он теперь, невольно наводит на эти мысли. Но я, когда чинил дом, чувствовал, будто чиню не только его. Хоть что-то поправляю. Но я так устал, Чу. Ты понимаешь?
— Понимаю. Это я понимаю.
Как я любила этого старика! Я видела и чувствовала, как новое в нем пробивается сквозь темноту руин к свету. Но я знала: большая часть его все еще скрыта и безутешна. Безутешна, замкнута в собственной пустыне, лелеет свое горе, и неотступные призраки гнездятся под карнизами, подсаживаются к огню.
У него был оставшийся от матери кухонный стол — полоски белой эмали еще виднелись на простых ножках из каштана и на столешнице из бурого мрамора — и шкаф для посуды, огромный, глубокий и широкий. В нем она держала все банки с закатанными в них овощами и фруктами. Сейчас шкаф был пуст, но Барлоццо никогда не закрывал дверцы. Как будто все еще мог увидеть то, что хранилось в нем прежде.
— Удивительное дело, Чу: все здесь разное, потому и подходит друг к другу. Мне семьдесят шесть лет, а я впервые сам устраиваю свой дом. Не слишком поторопился, как ты считаешь?
— Я считаю, самое время.
Если не считать обхода владений и редких минут отдыха, когда он примерно раз в два часа позволял себе присесть и поговорить — в кузове грузовика, если шел дождь, или на гребне холма в хорошую погоду, — я почти не видела Князя и не многим чаще видела Фернандо. Я поймала себя на том, что подолгу гуляю, лишь бы не болтаться под ногами у мужчин, занятых мужской работой. На четвертый день я решила остаться на Виа Постьерла. Будь у нас вторая машина, а у меня — водительские права, лучше всего было бы готовить ужин на всех и подъезжать к концу рабочего дня. Устраивать вечеринку. Но машины не было. И прав у меня все равно не было. Так что часов в семь Фернандо уезжал в Орвието и к восьми врывался через садовую дверь на террасу, где я ждала его с холодным вином.
Обычно мы в это время одевались к ужину и принимали ванну, но теперь Фернандо слишком уставал, чтобы снова сесть за руль и доехать до Миранды. Мы так полюбили бывать у нее, что совсем забыли, как нам нравится оставаться дома. Никуда не выходить. Сколько месяцев мы уже не садились вместе выпить вина при свечах, погрузившись в наш общий уют, разговаривая, смеясь или молча, глядя друг на друга, словно молодые любовники. Мы ели очень странные, очень простые блюда, сидели, скрестив ноги, за мраморным столом перед холодным камином, и ветерок с террасы раздувал занавески и срывал огоньки со свечей. Тарелка помидоров с огорода Томазины, фаршированных рукколой, растертой в старой мраморной ступке деревянным пестиком, купленным у ремесленника на Виа дель Дуомо. Я добавляла в сливки две головки молодого чеснока, теплые вареные картофелины, несколько раскрошенных каштанов, бросала туда, нарвав их руками, темные перечные листья рукколы и продолжала ритмично разминать и размешивать. Пармезан от забредшего на рынок сыровара я натирала прямо в ступку, и снова растирала и разминала. Оливковое масло я покупала у Эмилио, в магазине напротив палаццо Убальдини — лучшее масло, какое мне доводилось пробовать! Я подливала его в ступку из бутылки, все время помешивая, пока соус не превращался в блестящую массу, плотную, как пудинг. Для этого требовалось потрудиться. Потом нужны были хорошие помидоры со срезанными шляпками. Часть мякоти удалить и подсолить сочные выемки. Плюхнуть в каждую соус, не слишком заботясь об аккуратности — пусть стекает по помидорным бокам на подстилку из поджаренных хлебных ломтиков. Потом вернуть помидорам шляпки и на время отставить тарелку, чтобы сок плодов и соус проникли друг в друга. Вино должно быть очень сухим и холодным. Стаканы ледяными. Хорошенько проголодаться и подобрать отличную компанию. Пожалуй, к этому всегда и сводилось: не так важно, что на столе, как кто сидит за столом. Или, в нашем случае, на полу. В те летние вечера мы устраивали пиршества гурманов, не вспоминая, что еще у нас могло быть, чего не было и никогда не будет. Потом шли погулять по городу, заходили к Паскуалетти за мягким фисташковым мороженым джелато, сидели на ступенях Дуомо, откинувшись назад и любуясь небом.
— Ты знаешь: Микеланджело приезжал сюда взглянуть на фрески Синьорелли, прежде чем начать работу над Сикстинской капеллой, — сообщила я своему венецианцу.
— Знаю. А если бы и не знал, почувствовал бы. Грандиозные мощные фигуры Синьорелли напоминают о Микеланджело.
— Значит, они когда-то проходили здесь, по тем самым ступеням, на которых мы сидим. Разве не поразительно?
— Может быть, для меня не так поразительно, как для тебя, хотя и следовало бы поражаться. Но для меня удивительнее, что мы сидим здесь с тобой. И что рядом с тобой я до сих пор робею, и что через несколько минут мы спустимся с холма, и что будем спать рядом, так близко в нашей желтой кровати, что у меня в ушах стук моего сердца сольется с твоим. Вот что меня поражает!
Порой мы проходили несколько шагов до палаццо Убальдини, благословляли его камни или бормотали что-то ободряющее в окна нашего будущего. А чаще просто шли обратно на Виа Постьерла, распахивали двери на маленькую террасу, чтобы «с нашей желтой кровати» видны были звезды.
Я отправляла Фернандо к Барлоццо каждое утро в семь часов, а иногда и раньше. А к восьми появлялась Миранда, заезжала отвезти меня в Буон Респиро печь хлеб. Если день был рыночный, мы сперва шли с сумками на Пьяцца дель Пополо. Мы каждый раз встречались с такой радостью, словно со вчерашнего дня прошли века, и чуть не всю дорогу говорили, перебивая друг друга. Когда я бралась за работу, она тоже работала, перестроив свое расписание так, чтобы отдыхать в самую жару. Поставив тесто подходить, я помогала ей, или мы просто садились поболтать. Один маленький хлеб мы выпекали для себя и съедали его вместе. Мы рвали еще горячий хлеб, мазали его абрикосовым джемом и съедали, запивая теплым молоком и кофе. Меня подмывало остаться с ней на весь день. Я знала, она была бы рада, но при всей моей любви, при всей притягательности этой женщины, я слишком остро ощущала себя ее заместительницей, вице-регентшей печей. Как будто, вместе с кухней, она одолжила мне на время свою жизнь, пока я не отыщу своей.
Я возвращалась с попутной машиной, если кто-то мог подвезти меня на Виа Постьерла, или Миранда, притворившись, будто вспомнила о каком-то деле в городе, подвозила меня сама. Я наводила порядок в доме — дело на три минуты — и мыла ванную. И шла в свой маленький кабинет, где особенно пышно произрастала плесень. Там я писала или читала, иногда спала, хоть и не люблю спать днем. После дневного сна у меня оставалось какое-то беспокойство, ощущение, что я что-то пропустила. Конечно, так и было. Но однажды, задремав над книгой, я увидела во сне Тину Тернер. Я уверена, что это была она. Она прогуливалась не спеша около Дуомо в красивом летнем платье. Я шла за ней и, когда заметила ее, ускорила шаг, поравнялась с ней. Она остановилась, взглянула на меня, и я начала аплодировать. Со всей силы захлопала в ладоши. Я хлопала и плакала, хлопала и плакала, и в улыбке Тины была вся радость и боль мира. А когда я проснулась, лицо у меня было мокрым и соленым, и страницы 77 и 78 «Исповеди святого Августина» были украшены мелкими капельками слез. Растаявшей души, сказала бы Миранда. В тот раз я порадовалась, что заснула днем.
К возвращению мужа я собирала ужин. Укладывала волосы, переобувалась. Готовила все для ванны. Срезала цветы для букета на стол. Было в нас что-то от Пенелопы и Улисса. Когда мы просыпались утром, или когда кто-то из нас входил в дом из сада. Когда он уходил. И особенно когда возвращался. За день он не меньше двенадцати раз звонил мне. Барлоццо подарил ему мобильный телефон. Вознаграждение за труды.
— Ручаюсь, я его и не увижу, если он будет разъезжать взад-вперед по шоссе в поисках телефона, — рыкнул на меня Князь в тот день.
Свой новенький сотовый телефон я держала в кармане юбки, и тонкая ниточка связи соединяла нас через извилистую дорогу на Тоди. И через журчащий Тибр.
Иногда я вовсе не работала, не читала, а шла погулять в город. За этот год я выучила в Орвието каждую улочку и переулок, и эти долгие вечера напоминали мне жизнь в Венции. Честно говоря, с тех времен я впервые проводила по многу часов без Фернандо. Я рада была возможности поскучать по нему. Я заходила в книжные лавки или за покупками к ужину. А чаще всего заходила послушать, как торгуются, посмотреть этот спектакль. Померещилось мне, или в самом деле, когда я одна, орвиетцы более доступны? На три градуса теплее. Не кажусь ли я им без кавалера более беззащитной? Более беззащитной, значит, более сносной? Может такое быть?
Радуясь приветливости пары лишних кивков от прохожих, идущих навстречу, или неожиданной улыбке, сопровождающей привычное «Buona sera», или от полупоклона джентльмена, который, сняв шляпу, открыл передо мной дверь аптеки, я начала задумываться, мне ли — мне ли лично — предназначался их отпор. Или все дело было — возможно ли? — в моем происхождении? Во всемирной антипатии к американскому колоссу? Кто это сказал? И кто сказал, что весь мир жаждет увидеть, как Америка «получит свое»? Наверно, это многие говорили. Неужели орвиетцы «ставили меня на место» только за мое гражданство? Неужели это была скрытая ксенофобия? А теперь, когда я прожила среди них больше года, все это опадает, как сухие лепестки на ветру? Может быть.
Приходили мне в голову и более сложные мысли. Я, помятуя о своей способности приглашать к сближению, знала, что умею порой и отказать в нем. Не сама ли я провела границу, а винила их? Не я ли топала среди них в тяжелых сапогах, когда могла бы так же легко обезоружить их, ощущая себя одной из них, чтобы и они приняли меня как свою? Не я ли отвечала высокомерием на их надменность, не я ли неестественной серьезностью отпугивала людей, как делала в детстве? Неужели я забыла великую тайну, открывшуюся мне в те времена? Среди нас нет совсем больших, все мы маленькие.
— Правда? — спросила я Князя.
— Да, правда. Я хочу съездить с вами во Флоренцию. На два-три дня. Я никогда не останавливался во Флоренции на несколько дней. В сущности, если не считать тех раз, когда возил Флори в клинику, я много лет там не был. Нет, не принимайся за поиски тайных мотивов. Просто я хочу во Флоренцию, и хочу побыть там с тобой и Фернандо. Мне не повредит отдохнуть от руин, и вам тоже, от ваших. Есть вести от Убальдини?
— Нет. Ни слова.
— Ну, вы неплохо проводите время, живете в хорошем месте, работаете. Пусть жизнь идет себе как идет.
Эта мысль вызвала у меня немой вопль протеста. Хоть я и знала, что так будет, хочу я того или нет.
Барлоццо, не объяснив причин, назначил нам встречу во Флоренции. Предпочел ехать поездом от Кьюзи, а не вместе с нами.
— Мы тоже поедем поездом.
— Нет, я хочу ехать один. Мне нужно кое в чем разобраться, а поезд для этого — лучшее место. А ты, будь так добра, спланируй все, как для своих туристов. Выбери отель, подумай, где будем ужинать.
— Ручаюсь, ты никогда не бывал на главном рынке в семь утра!
— Я и в полдень там не бывал.
— И не едал тушеного телячьего рубца в хрустящем хлебце у Нербоне?
— Я не люблю потроха, кто бы их ни готовил, и не думаю, что, отправившись с вами во Флоренцию, я обязан есть все, что взбредет в голову есть вам.
Я сменила тему.
— Ты сможешь попасть в «Порта Росса» до полудня?
— Буду ждать вас в одиннадцать.
— Можно спросить, что ты берешь с собой? Тебе понадобится что-то поприличнее твоих «вечных» штанов, нет?
На этот вопрос он предпочел не отвечать, а я предпочла его не повторять.
— Где эта чертова «Порта Росса»?
Я стала рассказывать ему историю отеля, где он расположен, и о человеке со стоянки через дорогу, с которым была знакома больше двадцати лет, и о комнате горничных, в которой, экономии ради, жила с детьми, когда они были маленькими. План был готов.
— А насчет флорентийского гардероба, — добавила я, — почему бы нам там вместе не походить по магазинам? У меня со времен Венеции не было нового платья — настоящего, магазинного платья, а Фернандо нужны рубашки. Мало сказать, нужны — все его банкирские полосатые или белые с белым узором и круглыми воротничками отправились на свалку. Да, превосходно. В субботу вечером поход по магазинам.
Я ожидала, что идея закупок опечалит обоих, но ничего подобного.
— С удовольствием, Чу. Ты знаешь, куда идти и все такое? — спросил Барлоццо.
— Да, думаю, что знаю.
— Я хочу что-нибудь английское. Твидовое, — заявил Фернандо.
— Я думал, тебе нужны рубашки, — заметил Князь.
— Я иногда хочу не того, что мне нужно.
— Это чувство мне понятно, — отозвался Князь.
В субботу в начале одиннадцатого, почти за час до условленного времени, Барлоццо постучал в нашу дверь в «Порта Росса». Мы сами только приехали, еще распаковывали вещи, открывали окна, звонили в «Бука да Марио», чтобы заказать места на обед.
— Вы готовы? — осведомился он устало, словно мы заставили его ждать. Выскочил в дверь, пронесся к лифту, вылетел на улицу, остановился, обхватив нас — каждому по одной длинной тощей руке, — и стоял так молча, обнимая нас.
— Ладно, план составлен так, чтобы уделять внимание всем по очереди, — заговорил Фернандо. — Давай начнем с тебя.
Мы отвели Князя в магазин на Виа делла Винья, где я несколько лет назад, в нашу первую годовщину, купила Фернандо темно-синий блейзер. Князь вошел первым, отвесил легкий поклон comesso — продавцу, который ответил столь же легким поклоном. Началась флорентийская дуэль — между продавцом и покупателем.
Правила дуэли требовали выдержки. Нигде не записано, что comesso должен спрашивать, чем он может нам помочь. Это же вы, клиенты, сюда пришли. Ну, так и говорите, что вам надо. А пока comesso довольствовался тем, что стоял, заложив руки за спину и безразлично склонив голову набок — ждал.
Барлоццо хорошо играл свою роль. Он, так же молча, устроился в бархатной глубине старого кресла, словно зашел выпить чаю. Мы с Фернандо вели себя попроще: откровенно рассматривали товары, рискнули кончиками пальцев потрогать куртку, обменяться впечатлениями о ее красоте. Те двое сохраняли враждебное равнодушие, молча демонстрируя, что покупка и продажа их сегодня совершенно не интересуют.
— Desidero un paio di pantaloni in pelle, — сказал Князь, выдержав достаточную паузу. — Я желаю пару кожаных брюк.
Comesso выдал себя, слегка приподняв бровь, но мгновенно опомнился.
— Конечно. С вашим ростом и изящным сложением, они вам подойдут, — снисходительно согласился он.
Тоном резче, чем тот, которым он обращался к Князю, comesso приказал своему помощнику, появившемуся из неизведанных глубин магазина, заняться доставкой кожаных брюк. Тот, кланяясь и невнятно бормоча, снова скрылся в глубинах. Почти все товары, которыми торговал этот крошечный бутик, скрывались в magazzini — над и под торговым этажом, где все было красиво разложено, снабжено каталогами и легко доступно. Паузу заполнили беседой о погоде — теперь, во втором акте драмы, такая фамильярность была вполне позволительна.
Ассистент вернулся с четырьмя парами великолепных кожаных брюк. Барлоццо поднялся, брезгливо пощупал одну пару — темно-серую, с глубокими складками спереди — лучшую из всех. Примерить их он отказался и спросил, не найдется ли что-нибудь поярче. Ему удалось озадачить comesso, поскольку в разложенной перед Князем выборке были представлены все традиционные тона. Очень темный зеленый, шоколадный и черный, наряду с серым. Ассистент получил еще одну команду. На сей раз в произношении comesso прорезалась флорентийское пришепетывание, так похожее на кастильский выговор.
Ассистент вернулся, повесив на локоть, словно метрдотель — салфетку, пару желтых кожаных штанов. Не таких желтых, как форсития или одуванчик, а с намеком на шафран. Желтизна с оттенком оранжевого, спокойный и уверенный цвет.
— Они мне подойдут? — осведомился Барлоццо.
— Certo, certo, mа un minutino per provarli. Разумеется, но минуточка на примерку…
Барлоццо и думать не стал о «минуточке».
— Пиджак. Льняной. Двубортный.
Ну, кто здесь главный? Легко было поверить, что Барлоццо заказывает себе одежду каждую субботу. Дантовский нос продавца уже не так грозно нависал над его улыбкой. Он даже не передоверил поручения ассистенту. Сам порылся на вешалке и вытащил куртку цвета хорошо перемешанного капуччино. С кремовой атласной подкладкой и моряцкими пуговицами — потрясающая вещь. На сей раз Князь пожелал примерить — и убедился, что нужно только оборвать ярлычок. Даже comesso искренне проникся. Князь выглядел Гарри Купером в костюме Фреда Астора, прошедшего не одну примерку у портного. Фернандо, чувствуя, что я готова тут же пригласить его на танец, придержал меня за плечи.
— Пожалуйста, подберите рубашку и платок. И не пришлете ли пакеты в «Порта Росса»? — Барлоццо протянул продавцу кредитную карту.
Я прежде не знала, что фуражиры имеют кредитные карты и что они одеваются в желтые кожаные брюки с кофейными пиджаками и платками. Разумеется, ни Князь, ни comesso даже не упомянули о деньгах. Это было бы совершенно неприлично.
— Ну вот, не так уж долго, верно? — только пот, поблескивавший на верхней губе Барлоццо, выдавал его волнение из-за покупок. Или он волновался из-за непомерной суммы, которую наверняка придется за них выложить? То, что мы глазели на него, разинув рты, его устраивало, он такого эффекта и добивался.
— По-моему, на костюм ты потратил больше, чем на руины, — в Фернандо заговорил банкир.
— Может, и так. Но я и сам — развалина. Приходится иногда поработать над реставрацией самого себя.
Мы решили, что покупки для меня отложим напоследок, и Барлоццо объявил, что теперь очередь Фернандо. Я хорошо знала, что прежде, чем черничные глаза остановятся хотя бы на паре джинсов, ему придется перещупать и поразмыслить над сотнями пар, погладить подбородок, задумчиво взяться за лоб, примерить одну-две пары, отказаться от обеих и в конце концов купить несколько. И все это будет проделано после того, как он поклянется, что джинсы ему совершенно не нужны. Что мы втроем теперь должны пуститься в погоню за «чем-нибудь твидовым», ни с того ни с сего понадобившимся моему мужу.
— Вы не хотите походить вдвоем, без меня? Вы же знаете, я засматриваюсь на каждую витрину и…
Князь видел меня насквозь.
— Раз уж я так удачно выбрал, — сказал он, — я собирался предложить себя в советники Фернандо. Как насчет встретиться в пять в отеле?
Фернандо начал было спорить, но я заткнула ему рот поцелуем, пожелала хорошо провести день и выскочила на Виа Торнабуони, едва зажегся зеленый свет, крикнув через плечо сквозь шум машин:
— A piu tardi, belli, позже, красавчики!
Фернандо завопил мне вслед:
— Dai fratelli, allʼuna е mezzo!
Он хотел пообедать вместе в половину второго.
— Ci provero, mа se ritardo non aspettatemi piu di tanto, постараюсь, но если не приду, долго не ждите!
Ха! Октябрьское утро, я влюблена, полна сил, Флоренция в моем распоряжении, я люблю своих детей, и дети любят меня, Фернандо счастлив, и Барлоццо, кажется, ничего, оба они веселятся, хлеб не ждет, чтобы его вытащили из печи, работа не требует, чтобы ее отослали с вечерней почтой, на груди у меня висит и стучит в мое сердце маленький бархатный кошелек с губной помадой и пачкой лир. Первая остановка — Орсанмикеле.
В 750 году, при Лонгобардах, эта маленькая церковь была посвящена святому Михаилу Архангелу, и примерно с тех же времен флорентийцы прозвали ее Орсанмикеле — так звучит на местном диалекте Орто ди Сан-Микеле, сад святого Михаила. Она прожила одну жизнь, будучи монастырем, вторую — зерновым рынком, а теперь снова была освящена как церковь, на мой взгляд, самая красивая во Флоренции. Я, как обычно, поставила одиннадцать свечек — по одной на каждую душу из тех, кого я считала любимыми и близкими. Последнюю я всегда зажигала за Фернандо. В церкви я была одна и прошла вдоль ряда больших белых свечей, ведущего к алтарю. Их тонкие трепещущие огоньки будто тропа в полумраке. Один желтый луч падал на переднюю скамью, и я села на нее в отзвуке песнопений, в запахе горящих благовоний.
Выйдя на солнце, я отправилась в «Джилли» на Пьяцца делла Репубблика, заняла столик под навесом и попросила un sorbetto di mella cotogna — айвовый шербет. Официант был незнакомый. Со своими густыми светлыми волосами, собранными в конский хвост, он вполне сошел бы за князя гибеллинов, если бы сменил смокинг на бархатный наряд. Он поставил передо мной мороженое на серебряном блюдце и прислонил к нему длинную ложку в форме лопатки. И поставил стакан воды. Мне вспомнилось другое серебряное блюдце.
К нему тоже подавали ложку-лопаточку с длинной ручкой, и я раскапывала ею глубины ванильного мороженого, скрывавшего ложку горячей шоколадной помадки. Оргия происходила у «Ферруччи», на северном углу Уоррен-стрит. Стоила она двадцать центов. Мария каждую пятницу давала мне доллар, после того, как я ходила с ней к мяснику и в бакалею, где пахло соленой рыбой и плесневелым сыром и где продавец по имени Анджело дарил мне горсточку сморщенных маслин в бумажном кульке. Я уже овладела действием деления и могла подсчитать, что на доллар могу пять раз в неделю побывать у «Ферруччи», если ничего не потрачу на другие покупки. Я обошла те места, по соседству, куда мне разрешали ходить одной, и оценила все возможности. Леденцы за пенни у «Стерна». Кусок пиццы с большой коркой от «Перрека». Пышки в «Витарич». Ломтик торта-мороженого с розовым, зеленым и кофейным слоями у «Чивителло». Впрочем, я наотрез отказалась от каких-либо торговых отношений с «Чивителло», когда узнала, что он насмерть соперничает с «Ферруччи», поставив свое заведение напротив него и заманивая почти все венчания, первые причастия и конфирмации бесконечными пористыми «персиками», фаршированными шоколадом и облитыми блестящей розовой глазурью. Все это мне быстро объяснил Альберто.
Я, не долго думая, решила, что буду чередовать визиты в остальные гастрономические заведения и только у «Ферруччи» буду постоянным клиентом. Каждую субботу, с утра. Я понимала, что пять пломбиров с горячей помадкой никогда не будут так хороши на вкус, как один, и я с субботы до субботы дожидалась времени, когда поверну ручку стеклянной двери, и внутри звякнет колокольчик, и из пекарни в заднем помещении пришаркает Альберто. Он вытрет руки маленьким полотенчиком, висящим на плече. Я всегда поначалу стеснялась. Лучше бы я была из тех клиентов, которые заходят купить две дюжины фисташковых пирожков или фунт печений с кунжутом, словом, пусть бы покупка моя была достаточно солидной, чтобы ради нее оторваться от щеточек для печенья и больших толстых мешков с кондитерской обсыпкой. Но я убеждала себя, что ему нужен перерыв.
Сколько я помню, Альберто никогда не улыбался, но он говорил: «Привет-маленькая-леди-как-дела-в-это-прекрас-ное-утро?», выпаливая все приветствие единым духом. Мне это нравилось. Как на другом языке. Хотя я бывала у него по субботам только одно лето, мне кажется, он ждал моих визитов так же, как и я. На свой скромный лад Альберто обладал тем, что я позже поняла как редкостная доброжелательность к людям. Он умел дать человеку понять, что тот важен.
Я влезала на табуретку, как на коня. Опиралась одной ногой на хромированное кольцо, забрасывала другую на черное кожаное сидение, придерживаясь за край прилавка, как за луку седла. Я устраивалась в седле, клала локти на прилавок и оглядывалась по сторонам. Здесь был рай. Я изучала бутылки с сиропами и ликерами на мраморных полках вдоль зеркальной стены — экзотические эликсиры, предназначенные для дам в шляпках с вуалями на прическах «под пажа», а не для меня, в платьице с желтыми полосками, с комариными укусами на ногах. Хоть я по субботам и мазала губы помадой. Альберто никогда не спрашивал, что я хочу заказать, понимая, что я верна своему выбору. Словно волшебник, перебирающий свои снадобья, он медленно выставлял все, что мне требовалось. Первым делом включал горелку под шоколадом, помешивал его деревянной лопаткой, и от горьковато-сладкого запаха я глотала слюнки. Он смачивал холодной водой серебряное блюдце, стряхивал капли, зачерпывал шоколад и, теперь уже быстрым движением, покрывал его мороженым, разглаживал вровень с краями блюдца, так что девственно-белая гладь целиком скрывала под собой горячую густую помадку. Альберто действовал безупречно. Он ставил серебряное блюдце на большое розовое блюдо с салфеткой, клал рядом серебряную лопаточку изгибом вниз и толкал все по гладкому прилавку, так что угощение оказывалось прямо предо мной.
Не думаю, что мы с Альберто много разговаривали. К тому времени я знала от Марии, что он был другом моего отца. Мне хотелось услышать от него, как я похожа на отца. Мне хотелось, чтобы он сказал, что если бы кто-нибудь спросил у него: «Которая здесь дочка С.?», он бы мигом выбрал меня из толпы. Во всяком случае, так говорили дамы в страховой конторе на Стэйт-стрит, где мы с Марией дожидались выплаты ее месячной премии, и в электрической компании, где мы оплачивали счет, и еще раз, когда мы однажды утром выходили из церкви, и какой-то человек по имени Барнс сказал, что я — вылитая С. Я спросила у Марии, что это значит, и она объяснила, смеясь сквозь слезы. А я не плакала, потому что мне казалась, что быть на кого-то похожей — значит, принадлежать ему, а мне больше всего на свете хотелось принадлежать С. Но Альберто никогда не заговаривал о моем отце. Ни разу, даже когда я, поглядывая, как он готовит мой заказ, привставала на табуретке и поворачивала голову, чтобы он мог разглядеть меня в профиль. Я надеялась, что он, увидев мой профиль, непременно скажет: «Знаете, маленькая леди, вы наверняка дочка С. Наверняка».
В конце концов я бросала позировать и приступала к делу. Как только я бралась за серебряную лопаточку, Альберто принимался за работу, поправляя что-то в другой части кондитерской. Он давал мне сосредоточиться на мороженом, на его вкусе рядом с горячим вкусом помадки. Холодное на горячем. Горячее до дрожи. Иногда я пробовала отдельно мороженое, а потом отдельно шоколад, а потом их вместе. Я ела не спеша, проводя лопаткой по языку сверху вниз, и думала о разных вещах. Думала, будут ли те, кто тебя любили — на самом деле любили, — любить тебя всегда. Любить даже тогда, когда они ушли. И думала, как странно, что дольше всего остается во рту вкус ванили. Как когда хлебнешь из маленькой серебряной бутылочки в кладовке у Марии. И я всегда, сидя в седле перед серебряным блюдцем с мороженым, думала о С., гадала, буду ли всегда любить его так, как люблю теперь. Я сидела тихо, чувствуя, как тает на языке вкус ванили. Но я была уверена, что моя любовь к С. никогда не растает. В себе я не сомневалась, и это было хорошо. Было на кого положиться. Последние несколько ложек были почти жидкими. Я выскребала блюдце лопаточкой и, не стесняясь, вылизывала его. Затем происходила церемония с водой «Виши».
Альберто выставлял на прилавок зеленую бутылочку с бело-голубой этикеткой, придерживал ее одной рукой и срывал крышечку открывашкой, извлеченной из кармана, выпускал пузырьки и наливал воду в металлическую чашку, запотевшую от холода. Он проделывал это в тот самый момент, когда я отставляла вылизанное до блеска блюдце и могла потянуться за водой.
— Холодная, в самый раз, — неизменно говорил он, стоя передо мной в бумажном колпаке, и от него пахло сахарной пудрой, и он ждал, пока я выпью, чмокая губами, как будто пил вместе со мной. Он никогда не брал с меня денег за воду. Много лет спустя я узнала, что мой отец больше всего любил воду «Виши». Альберто, конечно, наливал воду для друга.
Эти полные чувств и одинокие визиты к Альберто отчасти определили мой характер, положили начало целой жизни пиршеств, когда скудных, когда декадентских. Чаще всего, лукулловых. Думаю, именно те субботние утра у «Ферруччи» научили меня спокойно обедать в одиночестве, где бы я ни оказалась. Даже в собственном доме. Часто, готовя сложный ужин и изящно накрывая стол для самой себя, я вспоминала крепкую девчушку, оседлавшую черную кожаную табуретку и сосредоточенно работающую серебряной лопаткой. Сильно ли я отличаюсь от нее здесь и теперь, когда сижу на флорентийской пьяцце с другой серебряной лопаткой? Как и тогда, я думала о С. Как и тогда, любила его, и это по-прежнему было хорошо. Маленькая девочка крепко держалась судьбы, целиком доверяя ей. И я тоже.
Я прошла по Виа Калимала до «Гуйя», как всегда, разглядывая витрины. Я и дальше бы рассматривала, но вспомнила, что сегодня я шикую. Можно что-нибудь купить. Я высмотрела юбку, которую хотелось пощупать. Светло-светло серый атлас, длинная, пышная. И на шейке вешалки шаль, шарф или просто отрезок материи. Я зашла, спросила юбку моего размера, и три продавщицы закачали головами, зацокали языками.
Поделиться книгой: