Книга оборотней

Однако, с другой стороны, сюжет этого мифа слишком широко известен, чтобы рассматривать его в сугубо историческом контексте и связывать с конкретным событием, происшедшим в определенной местности.

В прошлом почти весь мир верил в оборотней, а кое-где эта вера оказалась настолько сильна, что сохранилась и поныне. Вряд ли скандинавские вервольфы поддерживали непосредственную связь с оборотнями Аркадии. Очевидно, мы имеем дело с очень древним суеверием, одинаково глубоко укоренившимся в умах викингов, тевтонов и греков задолго до рождения царя Ликаона. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к литературе Древнего Востока, где подобные сюжеты также весьма популярны.

Глава третья

ОБОРОТНИ СКАНДИНАВИИ

Скандинавские традиции. — Виды оборотничества. — «Песнь о Вёлунде». — «Сага о Волсунгах». — «Сага о Хрольве Жердинке». — Фарерская песня. — «Песнь о Хельги». — «Сага о людях из Озерной Долины». — «Сага о людях с Песчаного Берега»

В Норвегии и Исландии когда-то жили люди, которых называли eigi einhamir (букв. «меняющие шкуру»). Предания о них явно имеют языческие корни. Как гласят легенды, эти люди могли менять свое обличье и становиться самыми разными существами. Их тело после превращения — «другая шкура» — ничем не уступало их исходному облику и даже называлось точно так же — hamr. В древнескандинавском языке имелись специальные слова и выражения, обозначавшие, например, процесс превращения оборотня, «смену шкур», — at skipta hömum или at hamaz, а также путешествия и деяния оборотня — hamför. В результате превращения оборотень приобретал сверхъестественные способности — его физическая сила удваивалась, а то и утраивалась, он обретал ловкость и хитрость того зверя, в которого превратился, и отныне назывался hamrammr.

Изменение облика происходило по-разному. Иногда человеку оказывалось достаточно накинуть на себя шкуру животного, чтобы тотчас превратиться в него. В других случаях душа оборотня на время переселялась в зверя, оставив человеческое тело в состоянии каталепсии, ничем не отличимой от смерти. Тело зверя либо заимствовалось, либо специально создавалось для превращения. Был и третий вид оборотничества: некоторые колдуны, ни в кого на самом деле не превращаясь, при помощи особых заклинаний могли вызывать галлюцинации у окружающих, так что те начинали видеть вместо них зверей, птиц или любые другие объекты.

Единственный способ узнать «сменившего шкуру» (eigi einhammr) в зверином обличье — посмотреть ему прямо в глаза, потому что лишь взгляд после превращения остается неизменным. «Сменивший шкуру» подчиняется инстинктам животного, в облике которого пребывает, сохраняя при этом человеческий рассудок, а значит, может все, на что способно его звериное тело, и все, что замыслит его человечий разум. Такой оборотень летает, как птица, плавает, как рыба, а если превратится в волка, то отправляется на охоту — gandreið, и тогда горе любому, кто попадется на его пути.

Давайте рассмотрим все три вида оборотничества на конкретных примерах из скандинавских источников. Фрейя{13} и Фригг могли облачаться в соколиное оперение и летать всюду в образе соколов. По преданию, Локи{14} однажды взял оперение Фрейи и обернулся соколом, но его выдали глаза — в отличие от птиц, Локи не мог не моргать, к тому же во взгляде его всегда читались хитрость и злоба. В «Песни о Вёлунде» (Vœlundar kviða) находим следующий эпизод:

I

Meyjar flugu sunnan Myrkvið igögnum Alvitr unga Orlög drýgja; Þær á sævarströnd Settusk at hvilask, Drósir suðrcenar Dýrt líh spunnu. С юга летели над лесом дремучим девы-валькирии, битв искавшие; остановились на отдых у озера, лен драгоценный начали прясть.

II

Ein nam þeirra Egil at verja Fögr mær fíra Faðmi Ijósum; Önnur var Svanhvít, Svanfjaðrar dro; En in þriðja Þeirra systir Varði hvítan Háls Volundar. Первая дева, — нет ее краше, — на плечи Эгилю руки вскинула; Сванхвит вторая, в одежде белой из перьев лебяжьих; а третья сестра Вёлунда шею рукой обвила{15}.

В предисловии к «Песни» Сэмунд Мудрый{16} вкратце пересказывает читателю ее содержание: оказывается, что эти три девы были пойманы, когда сняли с себя лебяжье оперение и, следовательно, утратили способность летать.

Подобным же образом для оборотничества использовались волчьи шкуры. Например, в «Саге о Волсунгах» есть такой сюжет:

«…Надо теперь сказать о том, что Синфьотли показался Сигмунду слишком молодым для мести, и захотел он сперва приучить его понемногу к ратным тяготам. Вот ходят они все лето далеко по лесам и убивают людей ради добычи. Сигмунду показался мальчик похожим на семя Волсунгов, а считал он его сыном Сиггейра-конунга и думал, что у него — злоба отца и мужество Волсунгов, и удивлялся, как мало он держится своего рода-племени, потому что часто напоминал он Сигмунду о его злосчастии и сильно побуждал убить Сиггейра-конунга.

Вот однажды выходят они в лес на добычу и находят дом некий и двух людей, спящих в доме, а при них толстое золотое запястье. Эти люди были заколдованы, так что волчьи шкуры висели над ними: в каждый десятый день выходили они из шкур; были они королевичами.

Сигмунд с сыном залезли в шкуры, а вылезть не могли, и осталась при них волчья природа, и заговорили по-волчьи: оба изменили говор. Вот пустились они по лесам, и каждый пошел своей дорогой. И положили они меж собой уговор нападать, если будет до семи человек, но не более; и тот пусть крикнет по-волчьи, кто первый вступит в бой.

— Не будем от этого отступать, — говорит Сигмунд, — потому что ты молод и задорен, и может людям прийти охота тебя изловить.

Вот идет каждый своею дорогой; но едва они расстались, как Сигмунд набрел на людей и взвыл по-волчьи, а Синфьотли услыхал, и бросился туда, и всех умертвил. Они снова разлучились. И недолго проблуждал Синфьотли по лесу тому, как набрел он на одиннадцать человек и сразился с ними, и тем кончилось, что он всех их зарезал. Сам он тоже уморился, идет под дуб, отдыхает.

Тут пришел Сигмунд, и Синфьотли молвил:

— Ты звал меня на помощь, чтоб убить семерых, а я против тебя по годам ребенок, а не звал на подмогу, чтоб убить одиннадцать человек.

Тут Сигмунд прыгнул на него с такой силой, что он пошатнулся и упал: укусил его Сигмунд спереди за горло. В тот день не смогли они выйти из волчьих шкур. Тут Сигмунд взваливает его к себе на спину и несет в пещеру: и сидел он над ним, и посылал к троллам волчьи те шкуры»{17} («Сага о Волсунгах», глава VIII «Сигмунд с сыном надевают волчью шкуру»).

В той же саге есть еще один примечательный фрагмент (см. главу V «Гибель Волсунга»):

«…Тут велит он сделать, как она просила. И взяли большую колоду, и набили ее на ноги тем десяти братьям на некоем месте в лесу; и вот сидят они там целый день до ночи. А как сидели они в колоде той о полуночи, вот выходит к ним из лесу старая волчиха; была она и велика, и собой безобразна. Удалось ей загрызть одного из них насмерть; затем съела она его без остатка и пошла прочь. А на утро то послала Сигню к братьям своим человека, которому больше всех доверяла, узнать, что деется; а когда он вернулся, то сказал ей, что умер один из них. Очень ей показалось тяжко, что все они так умрут, а она им помочь не может.

Коротко сказать, девять ночей кряду приходила эта самая волчиха в полночь и заедала одного из них до смерти, пока все погибли и Сигмунд один остался. И вот, когда настала десятая ночь, послала Сигню верного своего человека к Сигмунду-брату, и дала в руки ему меду, и велела, чтоб он смазал лицо Сигмунда, а немного положил ему в рот. Вот идет тот к Сигмунду, и делает, как ему ведено, и возвращается домой. Ночью приходит тут эта самая волчиха по своей привычке, и думала она загрызть его насмерть, как братьев; и тут чует она дух тот медвяный и лижет ему все лицо языком, а затем запускает язык ему в рот. Он не растерялся и прикусил волчице язык, Стала она крепко тянуть и с силой тащить его назад и так уперлась лапами в колоду, что та расселась пополам; а Сигмунд так мощно сжал зубы, что вырвал ей язык с корнем, и тут приключилась ей смерть. И сказывают иные так, будто эта самая волчиха была матерью Сиггейра-конунга, а приняла она такое обличье через свое волшебство и чародейство».

Еще один интересный сюжет на ту же тему встречаем в «Саге о Хрольве Жердинке и его воинах» (Hrolfs Saga Kraka):

«…Теперь речь пойдет о том, как Уппдалиром на севере Норвегии правил конунг, которого звали Хринг. У него был сын по имени Бьёрн. Как рассказывают, когда королева скончалась, конунг очень горевал, как и многие другие люди. Его советники и жители страны просили его снова жениться, и случилось так, что он послал людей в южные страны искать ему жену. Но навстречу им пришла ужасная непогода и сильные штормы, им пришлось развернуть корабли и держать курс по ветру, и тогда было решено направиться на север в Финнмёрк и пробыть там эту зиму.

Вот они высадились на берег и нашли какую-то хижину. Там внутри сидели две женщины красивой внешности. Они приветствовали их и спросили, откуда они прибыли. Посланцы рассказали им о своем путешествии и о своем задании. И они спросили, откуда эти женщины и по какой причине они, такие красивые и достойные, оказались здесь в одиночестве, столь далеко от других людей.

Старшая ответила:

— Меня зовут Ингибьёрг, а дочь мою — Хвит; я наложница конунга финнов.

Людям конунга очень понравились эти женщины, и они решили узнать у них, не поедет ли Хвит с ними, чтобы выйти замуж за конунга Хринга. Она согласилась, и они вернулись и встретились с конунгом Хрингом, и сразу же посланцы спросили, будет ли конунг жениться на этой девушке, или она должна возвратиться той же дорогой. Конунгу очень понравилась невеста, и он тотчас сделал ей свадебный подарок. Его даже не заботило, что она была небогата. Конунг еще не был стар и скоро привык к королеве.

Неподалеку от конунга жил один старик. У него была жена и один ребенок — дочь по имени Бера. Она была юна и красива. Сын конунга Бьёрн и дочь старика Бера в детстве вместе играли и очень подружились. У старика было много богатств, которые он завоевал в молодости в походах, и был он великим воином. Бера и Бьёрн очень полюбили друг друга и часто встречались.

Вот прошло некоторое время, когда ничего не происходило. Сын конунга Бьёрн очень вырос и сделался высоким и сильным. Он преуспевал во всех умениях. Конунг Хринг надолго уезжал из страны в походы, а Хвит оставалась дома и правила страной. Она не дружила с простолюдинами, а с Бьёрном была очень ласкова, но это ему мало нравилось.

И однажды, когда конунг Хринг уезжал из дома, королева посоветовала ему, чтобы его сын Бьёрн остался править страной вместе с ней. Конунг нашел это разумным, но Бьёрн не одобрил это, однако конунг оставил его и уехал из страны с большим войском.

Бьёрн после разговора со своим отцом пошел домой, недовольный и красный от гнева. Королева пришла поговорить с ним, она хотела развеселить Бьёрна и сказала, что хотела бы подружиться с ним. Он попросил ее уйти прочь. Она сделала так на этот раз. Однако она часто приходила беседовать с ним и говорила, что было бы хорошо, если бы они спали вместе, пока конунг будет в отъезде, и обещала, что вместе им будет гораздо лучше, чем если у нее будет такой старый муж, как конунг Хринг.

Бьёрн тяжело воспринял такие речи, дал ей пощечину, и приказал ей убираться прочь, и оттолкнул ее. Она сказала, что не ожидала, что будет отвергнута и избита:

— И тебе кажется лучше, Бьёрн, обнимать старикову дочь, и что ты этого достоин, и считаешь бесчестным насладиться моей любовью и нежностью, но не бывать по-твоему из-за упрямства твоего и глупости.

Тут она ударила его перчаткой из волчьей шкуры и сказала, что он превратится в медведя, дикого и свирепого:

— И не кормись теперь никакой иной пищей, кроме стад твоего отца. Будешь ты убивать больше, чем тебе понадобится, и никогда не освободишься от этих заклятий, и память об этом будет для тебя хуже всего.

После этого Бьёрн пропал, и никто не знал, что с ним сталось. Когда люди заметили исчезновение Бьёрна, то отправились его искать, но, конечно же, никого не нашли. И рассказывается, что с тех пор скот конунга начал погибать десятками, и повинен в этом был один серый медведь, огромный и жестокий.

Одним вечером случилось так, что дочь старика увидела этого свирепого медведя. Медведь подошел к ней и повел себя с ней дружелюбно. Ей показалось, что она узнала у этого медведя глаза Бьёрна, конунгова сына, и она не убежала. Тут зверь отошел от нее, а она пошла за ним, и в конце концов они пришли к какой-то пещере. И едва она подошла к этой пещере, оттуда вышел человек и поприветствовал старикову дочь Беру. Она узнала Бьёрна, сына Хринга, и то была очень радостная встреча. Некоторое время они оставались в пещере, потому что она не хотела покидать его. Он считал, что ей не подобает оставаться там рядом с ним, потому что он становился зверем днем, а человеком ночью.

Вот конунг Хринг вернулся из похода домой, и ему рассказали, какие случились новости, пока он отсутствовал, об исчезновении его сына Бьёрна и о большом звере, который появился в стране и погубил большую часть его скота. Королева подстрекала убить это животное, но конунг не спешил с охотой.

Одной ночью, когда Бера и конунгов сын лежали рядом, Бьёрн начал рассказывать:

— Страшусь я, что завтра будет день моей смерти, и они меня затравят, и, хотя нет мне в жизни счастья из-за наложенного на меня проклятия, одно мне в радость, что мы с тобой вместе, однако и это теперь заканчивается. Я дам тебе это кольцо, что у меня под левой рукой. Утром ты увидишь людей, которые будут ловить меня, и, когда я буду мертв, иди к конунгу и попроси его отдать тебе то, что будет под левой лопаткой зверя, и он пообещает тебе это.

Он поведал ей много других вещей, а потом оборотился в медведя. Медведь вышел наружу, она пошла за ним, оглянулась и увидела множество охотников за горным перевалом, и много больших псов бежало перед ними. Медведь выбежал из пещер и спустился со склона. Собаки и люди конунга встретили его, но трудно было им его одолеть. До того как они совладали с ним, он покалечил много людей и убил всех собак. Наконец они взяли его в кольцо, он метался внутри и понял, что в любом случае не сможет вырваться. Тогда он повернул туда, где стоял конунг, схватил того человека, что стоял перед ним, и разорвал его живым на части. Медведь был так измучен, что упал на землю пластом. Тогда они быстро напали на медведя и убили его.

Это видела дочь старика. Она подошла к конунгу и сказала:

— Не отдашь ли мне то, господин, что под левой лопаткой этого зверя?

Конунг согласился, сказав, что, если там что-то и окажется, он с радостью ей это подарит.

Люди конунга начали свежевать медведя. Бера подошла туда и забрала кольцо, постаравшись, чтобы никто не увидел, что она взяла, хотя за ней и не присматривали. Конунг спросил, кто она такая, потому что не узнал ее. Она ответила, как приличествовало, но назвалась другим именем.

Вот конунг поехал домой, и Бера присоединилась к конунгу. Королева очень радовалась, хорошо ее приняла и поинтересовалась, откуда она. Она, как и раньше, не сказала правды. Теперь королева устроила большой пир и велела приготовить к столу мясо медведя. Старикова дочь была в покоях королевы и не могла уйти прочь, потому что королева заподозрила бы, кто она.

Быстрее, чем ожидалось, королева пришла с тарелкой, в которой было медвежье мясо, и попросила Беру отведать. Та не захотела есть.

— Это отвратительно, — сказала королева, — что ты воротишь нос от еды, которую сама королева, оказав тебе честь, предлагает тебе. Бери скорее, не то хуже будет.

Она отрезала для нее кусочек, и так произошло, что она съела этот кусочек. Королева отрезала тогда другой и положила ей в рот, и маленькая часть от этого куска пошла вниз, но остальное она выплюнула изо рта и сказала, что больше не будет есть, даже если она будет ее мучить или убьет.

Королева сказала:

— Кажется, этого достаточно, — и рассмеялась»{18}.

В одной фарерской песне о деяниях Финна есть такие строки:

Hegar ίð Finnur hetta sær, Mannspell var at meini, Skapti hann seg í varglíki: Hann feldi allvæl fleiri. Понял Финн, что попал в беду, Что поддался колдовству, В волка был тогда обращен: Много жизней волк загубил.

Во «Второй песни о Хельги, убийце Хундинга» также находим упоминание об оборотничестве (см. строфу 33):

…Пусть не разит меч твой в битве, разве что сам ты сражен им будешь! Было бы местью за гибель Хельги, если б ты волком скитался в чаще, нищим и сирым, вечно голодным, разве что трупы тебя б насыщали!

Во всех приведенных примерах речь идет об изменении внешнего облика. Далее мы обратимся к рассмотрению случаев, когда одна душа по очереди переселяется то в человека, то в зверя.

Например, в «Саге об Инглингах» (Ynglinga Saga) говорится об Одине{19} следующее: «Один мог менять свое обличье. Тогда его тело лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеей и в одно мгновение переносился в далекие страны по своим делам или по делам других людей»{20} (глава VII). Подобным же образом датский король Гарольд послал в Исландию колдуна в обличье кита, причем человеческое тело, покинутое душой, все это время лежало дома, хладное и неподвижное. В ранее упомянутой «Саге о Хрольве Жердинке» также есть аналогичный пример: Бёдвар Медвежонок (Бёдвар Бьярки) оборачивается огромным медведем и нападает на врагов, окруживших дворец его короля, а его человеческое тело остается во дворце, и всем кажется, будто этот воин, лежащий подле очага, мертвецки пьян.

В «Саге о людях из Озерной Долины» (Vatnsdæla Saga) упоминаются три финна, которые на три ночи оказались заперты в хижине, хотя прежде обязались по приказу вождя норвежцев Ингимунда отправиться в Исландию и разузнать все об этой стране, потому что он собирался ее завоевать. Тела финнов были неподвижны, души покинули их и устремились выполнять поручение, так что, очнувшись через три дня, посланцы представили Ингимунду подробный отчет об Озерной Долине, где мечтал побывать вождь. В саге, однако, не уточняется, в каком обличье (птичьем или зверином) путешествовали в Исландию души воинов, покинув тела.

Третий способ превращения, который мы упоминали, предусматривает не изменение облика, а наложение заклятия на окружающих людей, которым начинает казаться, что они видят не колдуна, а некий иной предмет или животное. Тому есть немало примеров в сагах, например в «Саге о Хромунде, сыне Грейпа» (Hromundar Saga Greypsonar) и в «Саге о названных братьях» (Fostbræðra Saga). Интересен в этой связи и следующий фрагмент «Саги о людях с Песчаного Берега» (Eyrbyggja Saga):

«Гейррид, хозяйка хутора на Чаечном Склоне, послала на Жилой Двор сообщить, что ей стало доподлинно известно, что руку Ауд отрубил Одд, сын Катлы.

Когда Торарин и Арнкель услыхали об этом, они выехали с десятью спутниками на Чаечный Склон и провели там ночь. Наутро они выехали к Холму, и на хуторе увидели, как они скачут. Дома никого из мужчин, кроме Одда, не было.

Катла сидела на поперечной скамье и мотала пряжу. Она велела Одду сесть рядом:

— Не беспокойся и сиди тихо.

Она велела женщинам оставаться на своих местах:

— Я буду отвечать за нас всех.

Прибыв на место, Арнкель и его люди тут же вошли в дом. Когда они зашли в покои, Катла приветствовала Арнкеля и спросила о новостях. Арнкель ответил, что рассказывать нечего; он спрашивает, где Одд. Катла сказала, что он уехал на юг к Широкому Заливу.

— И он бы не стал избегать встречи с тобой, если бы был дома, потому что мы верим в твое благородство.

— Все может быть, — говорит Арнкель, — однако мы хотим обыскать здесь жилище.

— Это как вам угодно, — говорит Катла и велит кухарке посветить им и открыть ради них чулан, — других запертых помещений здесь у нас нет.

Они видели, что Катла мотает пряжу с челнока. Вот они обыскивают помещение, не находят Одда и после этого уезжают прочь. Не успели они далеко отъехать от ограды, как Арнкель остановился и сказал:

— Неужто Катле удалось заморочить нам голову? Ведь Одд, ее сын, был на хуторе — там, где нам казалось, будто мы видим прялку.

— На это она вполне способна, — говорит Торарин, — и мы поедем обратно.

Когда на Холме увидели, что они возвращаются, Катла сказала женщинам:

— Оставайтесь на своих местах, а мы с Оддом пройдем в сени.

А когда Катла с Оддом вышли в сени, она стала напротив входной двери и принялась расчесывать своего сына Одда и обрезать ему волосы. Арнкель и его люди ворвались в дом и увидели, что Катла стоит и играет со своим козлом, подравнивает ему бороду и хохол и вычесывает лохмы. Они прошли дальше, но Одда нигде не обнаружили; прялка Катлы лежала на скамье, и они уверились, что Оддом там и не пахло. Затем они вышли во двор и уехали прочь. Но когда они проехали примерно до того места, что в первый раз, Арнкель сказал:

— Не кажется ли вам, что Одд скрывался под личиной козла?

— Точно уже не узнаешь, — говорит Торарин, — но если мы снова повернем обратно, то сможем схватить Катлу за руку.

— Попытаем счастья еще раз, — говорит Арнкель, — и посмотрим, что получится.

И они снова поворачивают обратно. Когда на хуторе заметили, как они едут, Катла велела Одду идти с ней. Они вышли во двор и подошли к куче золы; тогда Катла велела Одду лечь под кучей:

— И оставайся на месте, что бы вокруг ни происходило.

Когда Арнкель и его люди прибыли на хутор, они сразу ворвались в покои; Катла сидела на скамье и пряла. Она приветствует их и говорит, что они сделались тут частыми гостями. Арнкель отвечал, что так и есть. Его спутники взяли прялку и разрубили на куски.

Тут Катла сказала:

— Теперь уже нельзя будет сказать вечером, что вы напрасно съездили сюда на Холм, раз вы порубили прялку.

Затем Арнкель и его люди пошли искать Одда в доме и на дворе и не увидели ничего живого, кроме одного ручного борова, который пасся у Катлы на выгоне и лежал возле кучи золы. После этого они уехали прочь.

Когда они прошли полпути к Чаечному Склону, то увидали Гейррид, выехавшую на встречу с одним работником. Она спросила, как прошла их поездка, и Торарин рассказал ей. Она отвечала, что они искали Одда спустя рукава.

— И я хочу, чтобы вы еще раз повернули обратно. Я поеду вместе с вами, и Катле вряд ли снова удастся проскочить под парусом из лопуха.

Затем они повернули обратно. На Гейррид была синяя накидка. И когда их заприметили на Холме, Катле доложили, что едет четырнадцать человек и один из них в крашеной одежде.

Тогда Катла сказала:

— Не иначе как сюда явилась троллиха Гейррид, и одними заморочками спастись теперь не удастся.

Затем она поднялась с поперечной скамьи и убрала подушку, на которой сидела; под скамьей была створка, ведущая в подпол. Она велела Одду спускаться туда, а сама, как и прежде, уселась сверху, сказав, что у нее тревожное предчувствие.

На сей раз, когда те вошли в покои, приветствий не было. Гейррид сбросила с себя накидку, подошла к Катле с мешком из шкуры тюленя, который она привезла из дома, и накинула его Катле на голову[18]. После этого они связали ей ноги. Затем Гейррид велела сломать скамью; Одда обнаружили и тут же связали. После этого Катлу с Оддом отвезли на Выпасную Скалу, и Одд был там повешен… Катлу же забили камнями до смерти у подножия Скалы»{21} (см. главу 20).

Глава четвертая

О ПРОИСХОЖДЕНИИ СКАНДИНАВСКИХ ВЕРВОЛЬФОВ

Причины интереса к древнескандинавской литературе. — Облачение в медвежью и волчью шкуру. — Берсерк. — Ярость берсерка. — История Торира. — «Сага об Эгиле». — Квельдульв — Вечерний Волк. — Скаллагрим и его сын. — Об этимологии слов hamr и vargr. — Оборотни вне закона. — Превращение в вепря. — Некоторые выводы

Одной из основных причин интереса исследователей к древнескандинавской литературе является то, что ее изучение позволяет получить точные сведения об истоках различных суеверий, распространенных во всем мире. Скандинавская эпическая традиция прозрачна, словно воды фьордов, так же ясно и происхождение отдельных ее элементов.

Средневековая мифология, необычайно богатая и разнообразная, компилятивна по своей природе — ее можно сравнить со сплавом наподобие коринфской бронзы, в котором соединилось множество элементов, или с быстрой полноводной рекой, питаемой несколькими, порой весьма удаленными друг от друга притоками. В средневековой мифологии смешались кельтские, тевтонские, скандинавские, италийские и арабские традиции, которые взаимно дополнили и обогатили друг друга, что существенно осложняет работу исследователя-мифолога.

Анджело Паччиукелли{22} пишет: «Анио впадает в Тибр — кристально чистые воды рек сливаются в общий поток, и Анио теряется в Тибре, образуя с ним единое целое». Такова и средневековая мифология. Любая национальная традиция, ассимилированная ею, становится ее неотъемлемой частью, утрачивая свою индивидуальность. Анализируя конкретный миф, исследователь не должен сразу обращаться к средневековому этапу его генезиса. Вместо этого следует изучить более ранний этап, когда миф только зародился в недрах определенной традиции и еще не влился в общее русло средневековой мифологии. Именно этим мы и займемся. Обратившись к скандинавским мифам, мы найдем там богатейший материал по нашей теме, в происхождении которого сомневаться не приходится, — как не приходится сомневаться, например, геологам в ледниковом происхождении моренных обломков. Изучив скандинавские саги, можно выявить истоки веры в оборотней, бытовавшей среди викингов, что, в свою очередь, будет способствовать идентификации исконно скандинавских традиций в сложном комплексе верований, называемом средневековой мифологией.

У древних скандинавов был распространен такой обычай: воины одевались в шкуры убитых ими зверей, для того чтобы уподобиться им по силе и ярости и навести ужас на врагов.

О данном обычае речь идет в некоторых сагах, причем, судя по тексту источников, используемые при этом шкуры сами по себе не являются волшебными, а скорее выполняют функции, свойственные обычной одежде. Например, в «Саге о Ньяле» (Njála) упоминается воин в козлиной шкуре (i geitheðni). На службе у норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого (Харальд Хорфагер) состояли берсерки, которые носили волчьи шкуры, причем слово ulflieðnir, буквально обозначавшее «облаченный в волчью шкуру», иногда использовалось как антропоним. Так, в «Саге о Хёрде и островитянах» (Harðar saga ok Hólmvetja) говорится о некоем Бьёрне, «сыне Ульвхедина (Ulfheðin), носившего волчью шкуру, сыне Ульвхама (Ulfliamr) волкоподобного, сыне Ульва (Ulf) — волка, сыне Ульвхама (Ulfhamr) — оборотня».