Книга оборотней

Оборотни: вымысел или действительность?

Разные виды начнет принимать и являться вам станет Всем, что ползет по земле, и водою, и пламенем жгучим[1]. Гомер. Одиссея, IV, 401, 417–418

«Книга оборотней» Сабина Бэринг-Гулда представляет собой сочетание экскурсов в мифологию, рассуждений о первобытном образном мышлении, наделявшем животных разумом и отождествлявшем явления природы с живыми существами, описаний исторических процессов над серийными убийцами, пересказов сюжетов из античной и средневековой литературы о всякого рода превращениях и даже сравнительно-лингвистических примеров из европейских языков. Все это сопровождается умеренной дозой духовно-этических комментариев автора, что придает книге оттенок проповеди, — не случайно последняя глава посвящена проповеди об оборотнях средневекового теолога и проповедника Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга. В целом жанр данного произведения можно определить как очерк-проповедь, отражающий попытку англиканского священника, исследователя и писателя проникнуть в природу зла, не то заложенного в самом человеке, не то обусловленного бесовским наваждением. Подобная двойственность проявляется как в суждениях и выборе примеров, так и в стиле изложения. С. Бэринг-Гулд, не будучи в строгом смысле слова специалистом ни в мифологии, ни в психологии, ни в физиологии человека, отваживается затронуть тему, которая издавна будоражила лучшие умы человечества, — неведомые глубины сознания, в частности извращение природных инстинктов, в народном представлении воплощенное в образе вервольфа, человека-зверя.

Повседневная жизнь человека защищена от хаоса и безумия простыми и понятными границами: дом, семья, природная и социальная среда, привычные ритуалы индивидуального и коллективного поведения — все это формирует и поддерживает внутреннее равновесие в сознании человека, давая ему ответ на детские вопросы, что такое хорошо и что такое плохо. За пределами устойчивого мира простирается Неведомое, в котором грань между добром и злом может оказаться весьма хрупкой и уязвимой, что всегда страшило и продолжает страшить, создавая фантомы.

Сон разума порождает чудовищ. Низшая (народная) мифология, по мысли Дж. Кэмпбелла, «населяет вероломными и опасными существами все безлюдные места, находящиеся в стороне от обыденной жизни… Опасное одноногое, однорукое и однобокое существо — получеловек, — невидимое, если смотреть на него сбоку, встречается во многих частях земли»[2]. Страшные чудища (боги, духи, бесы) могут принимать любые обличья, чаще всего пользуясь некоторыми чертами человека, но, выдавая свою истинную — сверхъестественную, бесовскую — природу, непременно обладают звериными чертами и свойствами. В этом смысле параллель «бесовское — звериное» отчетливо прослеживается как в языческой, так и в христианской мифологии. Практически во всех исследованных культурах первобытные божества, как правило, либо чудовища, либо животные, либо сочетание того и другого — обязательно вредоносные, враждебные и опасные для человека.

Нередко эти существа проявляют змеиные признаки: змеиные боги эпохи дриминга у австралийских аборигенов, мировой змей Апоп как воплощение тьмы у древних египтян, а также всевозможные амфисбены, драконы, сциллы, ехидны, аждайи и т. д. Индейцы американского Северо-Запада (квакиутли, тлинкиты, салиши и др.) описывают и изображают духа морской пучины Сисиютля в виде змея с двумя зубастыми головами на обоих концах. С другой стороны, мифологизировались представления о животных предках — тотемах, в число которых входили едва ли не все известные животные от муравья до слона. Например, мирмидоняне произошли от муравьев (более поздний миф описывает происхождение племени от Зевса, обратившегося в муравья, и нимфы Евмедузы)[3]. Среди народов Азии и Северной Европы наиболее популярным предком считался волк. Мифы о тотемных предках в дальнейшем трансформировались в мифы о культурных героях, и эти герои чаще всего являлись либо животными, либо полуживотными-полулюдьми, либо людьми, наделенными способностью к оборотничеству. О. М. Иванова-Казас приводит характерные примеры таких образов: «В мифологии тунгусов есть Хомото-Сен (Медвежье ушко) — получеловек-полумедведь, сын девушки и медведя, который выступает в качестве культурного героя… а в качестве тотемических животных упоминаются человек-муха, человек-паук, человек-олень, человек-тигр… Якуты полагали, что сначала бог создал коня, от которого произошел полуконь-получеловек (кентавр), а уже от последнего произошли люди»[4].

Однако не только низшая, но и высшая мифология (сказания о богах и героях) распространяет аналогичные представления на облик самих богов. Козлиные ноги Пана, сто змеиных голов Тифея, бычьи рога Зевса, лошадиные копыта кентавров и подобные «украшения» многих других божественных персонажей не дают усомниться в том, что и в жизнеутверждающем мифе античного мира страх перед хаосом воплощается в представлении об отсутствии границы между человеческим и иным миром — в оборотничестве, метаморфозе как отличительном признаке вмешательства сверхъестественных сил. Это тем более верно в отношении северных мифов, сумрачных и «холодных» по сравнению со средиземноморскими: например, предводитель скандинавских асов Один превращается в змею, сокола, орла, волка, карело-финский культурный герой Вяйнямейнен — в змею, а первопредок ирландцев Партолон — в лосося.

В большинстве мифов, описывающих отношения между человеком и сверхъестественным миром, присутствует мотив оборотничества, оборотности, которая часто понимается как стирание грани между истинным и ложным, причем оборачиваться могут как сами сверхъестественные существа, так и люди, почему-либо вошедшие в тесный контакт с потусторонним миром. По мнению С. Ю. Неклюдова, в этом мифологическом мотиве «отразились представления о двойной зооантропоморфной природе мифологических персонажей», а также соотнесенность с «архаической концепцией „взаимооборачиваемости“ всех сторон и проявлений действительности»[5].

Стоит отметить, что двойственность антропозооморфных персонажей проявляется не только в облике, но и в поведении, а различие между человеческим и животным началом в таком существе часто оказывается трудноуловимым. Этот тип, который условно можно назвать подлинным оборотничеством, выражается в повторяемости и многократности превращений. Подлинное оборотничество как бы демонстрирует отдельность иного мира от человеческого мира, всемогущество сверхъестественных сил, то есть являет модели поведения, чуждые и опасные для человека. В отношении человека этот мотив обычно сопровождается различными запретами, табу на контакты со сверхъестественными силами, которые способны спровоцировать превращение человека в животное или чудовище, то есть антропозооморфное существо, либо безвозвратно, либо с условием выполнения каких-либо невыполнимых действий. Содержание и само существование запретов чрезвычайно важно: в них отражается представление об уязвимости человеческой психики под воздействием неведомого, когда человек вольно или невольно нарушает устойчивые модели социального поведения, то есть основы общественных отношений. Например, такой распространенный в европейской мифологической традиции мотив, как запрет пить воду из звериного следа или вкушать пищу мертвых, всегда чреват последующим превращением в животное, гибелью нарушителя (полным уходом его в иной мир) или нежелательным изменением его социального статуса. В этом смысле знаменитый миф о Персефоне, которая попадает в Аид, отведав пищи мертвых — зерен граната, русская сказка о сестрице Аленушке и братце Иванушке или европейские варианты Спящей красавицы, которая нарушила запрет, взяв в руки веретено, — явления одного ряда: поэтическое изложение идеи о переходе из порядка в хаос.

С. Ю. Неклюдов отмечает и другую, не менее важную сторону представлений об оборотничестве: перемена социального статуса в мифологическом сознании тесно связывалась с обретением иного, нового облика: человек, переходя из одного статуса в другой, как бы ритуально умирал и появлялся уже в превращенном виде, иным человеком, иной личностью, иным членом общества. Такие превращения сопровождали свадьбу, инициацию, выборы вождя или царя и подобные значительные события, причем превращение обязательно связывалось с мотивами смерти, умирания, выражаясь в обмороке, принесении в жертву, ритуальном поедании, сне, уходе в лес (море, озеро, горы) и т. п. Очень часто при этом на посвящаемого надевалась особая личина, под которой он должен был проходить обряд, пока не заслужит новый человеческий облик. В народной мифологии это отражалось в сказочных мотивах ритуального зооморфного оборотничества. В английских сказках герой превращается в ежа или в быка, пока его не полюбит прекрасная дева, и только после свадьбы обретает подлинное обличье. Русская Василиса Премудрая является будущему мужу в обличье лягушки. Серый Волк оборачивается сказочным героем после подвигов в качестве помощника Ивана-царевича, а сам Иван становится царем после того, как его сварят в котле с кипящим молоком. Алгонкинский миф о первопредке Алгоне включает мотив превращения героя в мышь ради добывания небесной девы в качестве невесты и впоследствии превращения их в пару соколов[6], поскольку брак между земным человеком и небесной девой переводит их обоих в разряд людей-духов, следовательно, они уже не способны существовать в человеческом мире, меняют социум.

Подобных примеров можно привести бесконечное множество из самых разных мифологических традиций мира, важно только отметить, что при всем разнообразии обликов и способов превращения они ограничены идеей обряда, временного состояния, после которого обратное превращение невозможно. Ритуальное оборотничество, в отличие от подлинного, по выражению Б. Малиновского, можно рассматривать в его культурной функции как «ретроспективную демонстрацию моделей поведения»[7], своего рода образец представлений о необходимости преодоления «животного» начала для последующего духовного преображения личности.

Наличие двух направлений в мотиве оборотничества обусловливает и дальнейшее осмысление его в процессе религиозно-культурного развития европейского мира. Если боги-оборотни Древнего мира в условиях христианского мировоззрения постепенно утрачивали божественный статус и низводились до уровня демонов-оборотней, бесов, прельщающих слабое создание божьих овечек, то человеческое оборотничество рассматривалось либо как жертвенное явление (бесовское наваждение), либо как злонамеренный (колдовство, чародейство) умысел. И в том, и в другом случае носитель несчастной способности, реальной (ликантропия как болезнь) или мнимой (суеверные домыслы), на протяжении Средневековья и большей части Нового времени подвергался гонениям со стороны Церкви и общества. Именно в этот период полностью утратилось представление о единстве человека с природой (ср. древние представления о человеке как об одном из хтонических существ, сыне матери-земли) и едва ли не все проявления животной природы в человеке начали с подозрением рассматриваться как происки дьявола: «Слова, которые благодаря авторитету Августина и Фомы Аквинского звучали непререкаемо, „все, зримо совершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами“ — приводили христианина, преисполненного доброй воли и благочестия, в состояние величайшей неуверенности»[8].

В этот процесс немалый вклад внесли средневековые проповедники, набрасывавшие сумрачный покров и на яркие, праздничные краски олимпийцев античного мира, и на суровую, но жизнелюбивую мощь богов-воинов варварского Севера. И в древние, и в позднейшие, уже христианские времена у многих народов Европы бытовали устойчивые представления о сверхъестественных существах, не обладавших божественной силой, но имевших двойственную зооантропоморфную природу, способных превращаться из людей в животных или превращенных в животных на время по чьей-либо злой воле. Сказки, поверья, былички и даже «научные описания» таких существ встречаются в самых разных источниках. Чаще всего эти представления связываются с образом волка, точнее, волка-оборотня, в русском мифе — в волколака (волкодлака, волкулака, вовкулаки). Волколак — человек-оборотень, который, обретая волчий облик, сохраняет при этом человеческий разум, хотя и наполовину перемещается в иной мир, не человеческий, но и не вполне звериный. В волколака мог превращаться колдун с недобрыми намерениями, а также обычный человек, но не по своей воле, а по злому умыслу колдуна[9].

Под воздействием христианства народное сознание переосмысляло традиционные мифы, внося в них иные мотивы. В частности, представления о волках-оборотнях стали ассоциироваться с бесовским наваждением и кознями дьявола. Самый вредоносный персонаж в христианском мифе — дьявол — существо с рогами, копытами и хвостом, ангел, низведенный собственными злодейскими помыслами до уровня зверя. В средневековом сознании дьявол тесным образом был связан с волком, однако в раннем Средневековье эта связь в значительной степени носила аллегорический, а не суеверный характер. В латинском бестиарии XII века (в XX веке компилированном и переведенном на английский язык Т. X. Уайтом) сказано, что «дьявол имеет большое сходство с волком: он злобно взирает на род человеческий и рыщет вокруг верных овец стада Божия, чтобы напасть на них и погубить их души»[10]. Бестиарий упоминает множество различных животных, в том числе довольно фантастических, однако в нем ни слова не говорится о вервольфах, из чего мы делаем вывод, что человеко-звери (зверолюди) не рассматривались как представители животного мира, а возможно, представления об их существовании отвергались набожными учеными-физиологами тех времен как суеверия. Во всяком случае, литературные памятники Средневековья в Европе, а также в России нередко используют мотив оборотничества в положительном истолковании. Например, в «Слове о полку Игореве» говорится о князе Всеславе, который был способен от Киева достичь за ночь Тьмутаракани, «великому Хорсу волком путь перебегая», то есть мог оборачиваться волком по ночам.

Зато в более поздние времена, в XIV–XVI веках, низшая демонология, в частности представление об оборотнях как бесовском воплощении, получила широкое распространение. Причем это парадоксальным образом сочеталось с активной деятельностью Церкви по искоренению суеверий, в результате чего демономания приняла невиданный размах и сопровождалась всевозможными историями об оборотнях и волколаках. По утверждению В. П. Даркевича, «в Западной Европе, начиная с XIV века и особенно в XV–XVI веках, атмосфера демономании сгущается и воображением людей с особой остротой завладевают сцены Апокалипсиса, возрастает и страх перед загробным возмездием, что засвидетельствовано и памятниками письменности, и искусством»[11]. Исследователи духовной культуры Средневековья говорят о «глубоком падении богословской мысли», догматизации христианства, о внедрении в сознание «самых наивных представлений народной вульгарной религии»[12]. О. А. Добиаш-Рождественская, в частности, пишет о наиболее мрачной полосе Средневековья, стихийном спаде к невежеству в сочетании с наивной вульгарной фантастикой и походом против мирской науки, заложенных еще в сочинениях папы Григория Великого (VI век) и определивших христианское сознание вплоть до Нового времени. Характерно, что в начале своей деятельности Григорий, посылая епископа Августина Кентерберийского к англосаксам, рекомендует ему «программу компромисса» — приспосабливания проповеди и обрядов христианства к старому языческому обычаю, «смыкая новые святилища… их праздники, героев и обычаи со святилищами, праздниками и т. п. народной языческой старины»[13].

Это смыкание сопровождалось, с одной стороны, огрублением христианских догматов, с другой — демонизацией языческих верований. В свете христианских представлений свойство Одина оборачиваться в волка перевело его из богов в разряд демонов-колдунов, главная опасность которых состояла не в том, что они могли пожрать тело человека, а в том, что они способны были погубить его бессмертную душу. Аналогичным образом древние языческие представления о зооантропоморфных превращениях в простонародном сознании стали устойчиво связываться с нечистой силой, бесовщиной, черной магией и т. п. Любое отклонение от нормы, непохожее, странное поведение или событие рассматривались и воспринимались как происки дьявола, колдовство, а значит, оборотничество. Именно в эту эпоху концепт оборотничества в простонародном сознании утратил положительные признаки (родство с природой, покровительство высших сил, особые способности и проч.) и закрепил отрицательные (нечистая сила, чернокнижие, бесовщина, кровожадность и проч.).

Раздвоение понятия и оценки оборотничества достаточно отчетливо прослеживается и в книге С. Бэринг-Гулда, где собраны как очаровательные предания о лебединых девах и иных языческих образах, так и устрашающие былички и поверья о вервольфах в период от позднего Средневековья до XIX века. К тому времени мифологический образ оборотня, его профанация в народном сознании и реальные проявления противоестественной жестокости и неустойчивости психики уже становились предметом внимания не только богословов, но и ученых, прежде всего врачей и физиологов, к исследованиям которых обращается Бэринг-Гулд в поддержку своего основного тезиса о том, что представление об оборотнях — это продукт невежественного ума, наивная попытка объяснить дикое, звероподобное поведение человека.

Сабин Бэринг-Гулд (28 января 1834 — 2 января 1924) — англиканский священник и проповедник, богатый землевладелец, писатель, агиограф, исследователь, собиратель фольклора (народной поэзии, преданий, быличек и сказок), многодетный отец — был едва ли не воплощением «человека викторианского», то есть крайне респектабельного, твердого в религиозных и нравственных устоях, трудолюбивого и сильного духом, и в то же время чудаковатого, если не сказать эксцентричного. Чтобы представить себе, что может привлечь внимание такого человека к теме оборотничества настолько, что он посвящает этому целую книгу, стоит пристальнее вглядеться в его биографию и перечень изданных им книг, очерков, статей, стихов, пьес, заметок и иных публикаций — по подсчетам исследователей, их всего около тысячи двухсот!

Сабин Бэринг-Гулд родился в очень состоятельной семье, принадлежавшей к старинному банкирскому роду Бэрингов. Большую часть детства и юности он провел за границей, а потому получил общее образование не в школе, а от частных учителей, что не помешало ему в 1853 году поступить в Кембриджский университет и стать обладателем сначала степени бакалавра (1857), а затем и магистра (1860). Вскоре после этого он был рукоположен и назначен на должность викария, а впоследствии стал пастором в приходе Ист-Мерси в Эссексе, где и прослужил до 1880 года. В 1880 году он унаследовал богатое фамильное поместье в Лю-Тренчарде, в Девоншире, там же получил бенефиций и в 1881 году возглавил приход, которым управлял более сорока лет вплоть до своей кончины в 1924 году. В качестве богатого землевладельца он перестроил и усовершенствовал главный дом усадьбы Тренчард-Мэнор, а в качестве пастора осуществил реставрацию церкви Святого Петра (XVII век).

Его семейная жизнь, имея необычное начало, сложилась вполне обычно и благополучно в викторианском духе: он прожил сорок восемь лет в счастливом браке и имел пятнадцать детей, из которых все жили долго, кроме одной дочери, умершей в младенчестве. Необычность заключалась в том, что, будучи викарием и отпрыском богатой и влиятельной семьи, Бэринг-Гулд проникся романтической любовью к дочери простого фабричного рабочего, шестнадцатилетней Грейс Тейлор, отправил ее в семью священника в Йорк, где она получила домашнее воспитание и образование, и женился на ней несколько лет спустя. Эта история вдохновила Бернарда Шоу, друга Бэринг-Гулда, на написание пьесы «Пигмалион». Грейс умерла в 1916 году, и Бэринг-Гулд высек на ее могильной плите надпись на латинском языке: Dimidium Animae Meae (Половина моей души).

При всей преданности семье, даже в этой сфере Бэринг-Гулд отличался эксцентричностью, в частности, его биографы приводят случай, когда на детском празднике он доброжелательно поинтересовался у одной из девочек: «Малютка, кто твой отец?» Та залилась слезами и ответила: «Ты, папочка!» Девочка оказалась его дочерью Джоан.

Однако семейная жизнь составляла всего лишь своего рода надежный тыл, а главная деятельность Бэринг-Гулда разворачивалась в области общественного и письменного творчества. В наши дни он почти забыт как писатель, хотя опубликовал тридцать шесть романов, книги готических рассказов, стихи, песни, жития святых, проповеди, историко-краеведческие очерки многих областей Англии, прежде всего Девоншира, записанные им народные предания и песни, а также очерки по мифологии христианства и народным поверьям, в том числе «Книгу оборотней», и мемуары.

Сам он считал главным своим детищем несколько сборников народных песен и особенно гордился музыкально-поэтическим изданием «Английские народные песни для школы» (English Folk Songs for Schools, 1907). Этот сборник был весьма популярен в английских школах в течение всего XX века: туда вошли самые разные песни, от детских считалок до баллад и гимнов. Бэринг-Гулд проделал огромную полевую работу по записыванию народной лирики: после него осталось более тридцати ящиков с рукописями неопубликованного песенного материала, которые в настоящее время хранятся в библиотеках Девона, Кембриджа и Лондона. Многие тексты ему пришлось переделывать, поскольку они звучали грубовато на чопорный викторианский вкус и не вполне годились для школьного обихода, но он сохранил оригинальные тексты, с тем чтобы исследователи народного творчества имели возможность использовать их. Вообще музыкально-песенная составляющая его творчества, помимо этого бесценного собрания, выразилась в написанном им среди десятка других праздничном гимне для церковного шествия «Вперед, воины Христовы» (Onward, Christian Soldiers), который принес ему поистине всенародную славу.

Помимо записи и обработки народных песен, трудно переоценить его деятельность по собиранию повествовательного фольклора, особенно традиционных рассказов о всякого рода чертовщине, в том числе о бесовских животных, ведьмах и оборотнях. Надо сказать, что Девоншир и Корнуолл особенно славятся такими рассказами, выделяясь даже в богатой фольклором Англии: именно здесь и по сей день широко распространены истории о черных собаках, черных (или пестрых) демонических свиньях и кошках, ведьмах, оборотнях и призраках. Собранные им былички составили несколько книг, в частности «Странные существа и случаи в Девоншире» (Devonshire Characters and Strange Events, 1908), «Странные существа и случаи в Корнуолле» (Cornish Characters and Strange Events, 1909), «Книга фольклора» (A Book of Folklore, 1913) и др. Кроме демонического фольклора, он также собирал и обрабатывал различного рода легенды христианского содержания, вошедшие в книги «Сказания о героях Ветхого Завета» (Legends of Old Testament Characters, 1871), «Сказания о патриархах и пророках» (Legends of the Patriarchs and Prophets, 1872) «Утраченные и враждебные Евангелия» (The Lost and Hostile Gospels, 1874). Самой большой популярностью (вплоть до наших дней) пользовалась его сравнительно ранняя книга на эту тему «Любопытные мифы и легенды Средневековья» (Curious Myths of the Middle Ages, 1866–1868)[14].

Романы и рассказы С. Бэринг-Гулда также в значительной степени отражают его интерес к таинственному и необъяснимому, что особенно ярко выразилось в сборнике «готических» рассказов «Книга призраков» (A Book of Ghosts, 1904). При всем том он же является автором шестнадцатитомного собрания «Жития святых» (Lives of the Saints, 1872–1889) и других агиографических работ, множества проповедей, церковных гимнов и трудов по развитию и становлению христианской веры.

Неоднозначность и многогранность самой личности писателя, его причудливые увлечения вкупе с невероятным трудолюбием, которое помогало ему достичь результата в любой интересной для него области, нашли отражение уже в его ранних произведениях, в частности в «Книге оборотней» (The Book of Were-Wolves, 1865), одном из наиболее широко цитируемых источников в исследованиях по ликантропии, «волчьей болезни», уступающем по популярности разве что упомянутым выше «Любопытным мифам и легендам Средневековья».

Можно по-разному относиться к «Книге оборотней», искать и находить (или не находить) в ней многообразные аспекты и оттенки этого расплывчатого понятия, но нельзя отказать автору в отваге: браться за тему, в которой так тесно переплелись самые различные области науки, религии и повседневности, решится не всякий. Разумеется, в каждой из этих областей Бэринг-Гулд предстает безусловным дилетантом, и его философский пафос в истолковании паранормальных явлений отличается заметным эклектизмом и непоследовательностью. Например, затрагивая мотив оборотничества в мифологии, он не проводит грани между первобытными (тотемными, анимистическими и др.), эллинистическими и средневековыми представлениями о зооантропоморфизме, уже в первой главе утверждая, «что под маской мифа скрыта страшная реальность, а в основе народного суеверия лежит объективная истина. Эта истина такова: некоторым из нас от природы присуща жажда крови, которую в обычных условиях мы в состоянии сдерживать, однако в силу различных обстоятельств она может неожиданно брать верх над разумом, вызывать галлюцинации и провоцировать каннибализм». Эта установка изначально суживает само понятие, сводя его только к «кровожадному оборотничеству», порождаемому нездоровым сознанием и порождающему преступления. Подобная установка в дальнейшем повествовании проявляется, например, в том, что Бэринг-Гулд практически не рассматривает примеры «некровавого», или жертвенного, оборотничества, а если и приводит такие примеры, то не комментирует тот очевидный факт, что они расходятся с им же самим сформулированным объяснением природы образа оборотня.

Вследствие этого читателю остается не вполне понятным, какая связь существует между «лебедиными девами» (глава 10) и скандинавскими берсерками (глава 9), а также между переселением душ и кровавыми маньяками из реальных судебных процессов (главы 11–13). Переход от одного вопроса к другому Бэринг-Гулд преодолевает с необыкновенной легкостью, утверждая, что «мифологические образы… затем постепенно отторгались от самих явлений и превращались в грубые суеверия», и, не пытаясь как-либо пояснить процесс такого превращения, обращается непосредственно к примерам «вампиризма, зверства и каннибализма», то есть, по существу, ставит знак равенства между оборотничеством и каннибализмом, а заодно между оборотнями и вампирами. В этом отношении его главный тезис оказывается несколько декларативным, потому что само понятие оборотничества в приложении к преступлениям Дюмойара или Святека носит скорее аллегорический характер, ибо волками они не оборачивались и себя таковыми не представляли.

Другая проблемная сторона этого очерка состоит в размытости представления о научном анализе и доказательстве как инструментах подлинно научного подхода к исследованию. Например, большинство приводимых Бэринг-Гулдом примеров никак не анализируются автором и являют собой некий иллюстративный материал, нередко совершенно разнородный (см. набор историй в главах 6, 7, 9). Тот же самый недостаток можно отметить и в подходе к историческим событиям: по существу, страшная, трагическая судьба маршала де Реца никак не анализируется, просто пересказывается в сокращении официальная версия процесса, юридическая несостоятельность которого должна быть очевидна для ученого конца XIX века, в то время как психологическая сторона дела и ее связь с идеей «волчьей болезни» как суеверия остается неясной. И конечно же, как духовное лицо и священник высокой Англиканской церкви, Бэринг-Гулд обходит парадоксальную роль христианства в распространении этого суеверия: ведь именно средневековая «охота на ведьм» Римско-католической церкви спровоцировала в эпоху «осени Средневековья» болезненно-мрачное истолкование наследия язычества и породила массовые психические отклонения, обусловленные боязнью греха и ужасами Страшного суда, в том числе и такие, как представление себя вместилищем дьявола или его жертвой, например ведьмой или оборотнем.

В то же время «Книга оборотней» не случайно занимает достойное место как источник цитирования по данной тематике, прежде всего благодаря обширной эрудиции автора, масштабному подходу и богатому материалу. В сущности, эта книга остается едва ли не единственным историко-философским обзором по данной теме, в отличие от специальных трудов по физиологии или психиатрии, а также многочисленных спекуляций на тему паранормальных явлений и псевдонаучных статей, появившихся за последнее время и продиктованных скорее праздным любопытством и даже суеверием, чем искренним намерением разобраться в природе и истоках данного понятия.

Т. Казакова

От переводчиков

Несколько замечаний в связи с переводом «Книги оборотней» на русский язык. Переводчики встретились здесь с множеством осложнений, не последнее место среди которых занимает способ ссылок у Бэринг-Гулда. Литературные и научные источники приводятся в тексте или в сносках самым вольным образом, иногда без указания имен авторов, даты или названия, так что восстановить их сегодня чрезвычайно трудно.

Поскольку научные и документальные источники по большей части не переводились на русский язык, они оставлены нами в переводе в исходном виде, при этом стиль и особенности авторского цитирования сохранены.

Литературные цитаты при наличии опубликованных русских переводов приводятся с указанием переводчика. Однако иногда, особенно в поэтических текстах, в известных переводах форма исходного текста изменена, в результате чего слова и выражения, на которые ссылается Бэринг-Гулд, в русском тексте могут отсутствовать или замещаться другими, не настолько выразительными с точки зрения данной темы. В отсутствие опубликованных переводов или при их крайнем несоответствии условиям цитирования, переводчики включали в текст собственный перевод.

Некоторые мифологические или исторические имена даны у Бэринг-Гулда в измененном или неточном виде, в том числе в разных вариантах на протяжении книги, — в этом случае переводчики ориентировались на русские информационно-справочные источники и использовали единую наиболее частотную форму имени.

Бэринг-Гулд нередко включает в текст имена, географические названия и упоминания об исторических событиях, которые могут быть неизвестны русскому читателю и без которых затрудняется понимание смысла того или иного отрывка. Иногда имя сопровождается неточной или неверной интерпретацией, которая к настоящему времени устарела. В таких случаях возникала необходимость в переводческих примечаниях, которые имеют целью облегчить читателю непосредственное восприятие книги, а также дать представление о временных и пространственных масштабах поднятого Бэринг-Гулдом материала. При этом некоторые авторы, на которых ссылается Бэринг-Гулд, названы лишь по имени без указания на сам источник и даже на время публикации или создания, между тем характер издания и время публикации проливают свет на суть цитаты. Порой идентификация источника вызывала затруднения, и потому некоторые имена в примечаниях переводчика приводятся со ссылкой «возможно» или «по-видимому».

В книге нередко встречаются цитаты на латинском, французском, греческом, немецком и других языках, в том числе на средневековых вариантах языка. Такие цитаты оставлены в тексте на исходных языках, а перевод приводится либо рядом, либо в постраничных сносках.

Наконец, может быть, самое существенное из осложнений. В оригинальном названии книги Бэринг-Гулд использует слово were-wolves, которое может быть двояко переведено на русский язык: оборотни или вервольфы. В сущности, тема, которую затрагивает автор, точнее передается именно словом «вервольф» (волко-человек, волколак или волк-оборотень), ибо именно в кровожадности и свирепости этого образа и заключается главный пафос книги, тогда как оборотень не обязательно ассоциируется с волком и может принимать какое-нибудь вполне безобидное, отнюдь не хищное обличье, например мыши или зайца. В то же время в русском языке значение слова «вервольф» гораздо уже, чем у исходного werewolf в английском, а понятие «оборотень» в русском языке шире, чем werewolf в английском. Решение в пользу расширительного толкования представилось нам в данном случае более приемлемым.

Перевод сделан по изданию: Baring-Gould S. The Book of Were-Wolves: Being an Account of a Terrible Superstition. London. 1865. Однако, как и в большинстве англоязычных переизданий XX века, мы опустили «Вступление» и сократили название до «Книга оборотней».

Т. Казакова, Е. Третьякова

Сабин Бэринг-Гулд

Книга оборотней

Глава первая

ВВЕДЕНИЕ

Ту ночь я не забуду никогда. Помнится, я путешествовал по Вьенне{1} и оказался вынужден довольно поздно возвращаться с прогулки к малоизвестному друидическому мегалиту, так называемому Губчатому Камню, что в местечке Ла-Рондель, близ города Шампиньи. Я узнал об этом кромлехе после прибытия в город, когда день уже клонился к вечеру, и, не рассчитав время, немедленно отправился на поиски древнего святилища. Величавый мегалит предстал передо мной в лучах заходящего солнца. Уже в сумерках я сделал несколько пейзажных зарисовок и отправился назад. Путь предстоял неблизкий, а я и без того был уже порядком изнурен, потому что с утра прошагал не меньше десятка миль. Вдобавок, карабкаясь по каменистым перевалам в поисках галльского кромлеха, я поранил ногу.

Увидев неподалеку от дороги деревушку, я направился туда в надежде взять у кого-нибудь из тамошних жителей двуколку и добраться на ней до ближайшего постоялого двора. Однако меня ожидало разочарование. Местные крестьяне вообще плохо понимали по-французски, а случайно встреченный священник в ответ на расспросы заверил, что лучшего транспортного средства, чем телега на деревянных колесах, в здешних краях не сыскать. Верховых лошадей тут, разумеется, тоже нет и в помине. Кюре был так добр, что пригласил усталого путника к себе на ночлег, но я был вынужден отказаться, не желая волновать понапрасну жену и детей, — на следующее утро мы собирались как можно раньше покинуть город.

Тут к нам подошел сельский староста и сказал на ломаном французском:

— Месье лучше не ходить никогда ночью через ту долину, ведь там… там… — его голос дрогнул, — там loups-garoux[15].

— Но он говорит, ему очень надо, — возразил старосте священник на местном наречии. — Неужели некому его проводить?

— Ах, кюре, да кто же из наших осмелится на такое? Ведь потом бедняге придется возвращаться домой в одиночку!

— Так пусть месье возьмет двоих провожатых, и тогда на обратном пути им будет не так страшно.

— Пику говорит, что нынче вечером своими глазами видел оборотня, — вмешался в разговор какой-то крестьянин, — вон на том гречишном поле. Солнце едва село, когда Пику услышал за спиной шорох, обернулся и обомлел: на краю поля стоял огромный волк, чуть ли не с теленка размером. Алый язык чудища был вывален из пасти, темные глаза горели недобрым огнем. Mon Dieu![16] Да кто после этого сунется ночью на болота?! Ведь смертные даже вдвоем ни за что не смогут противостоять этакому монстру!

— Вряд ли стоит искушать судьбу, — сказал один из старейшин деревни. — Согласитесь, кюре, ведь Господь едва ли станет помогать безумцу, который сам обрек себя на верную гибель? Кажется, именно об этом говорилось в проповеди, которую вы читали нам в первое воскресенье Великого поста? Да и в Святом Евангелии так написано.

— Верно, — закивали остальные собравшиеся.

— Язык у чудища огромный, а глаза так и горят! — не унимался тот, чей друг Пику встретил оборотня.

— Mon Dieu! Если бы я такое увидел, я бы точно дал деру! — испуганно проговорил кто-то из толпы.

— В этом, Кортрэ, я даже не сомневаюсь, — пошутил староста.

— Ей богу, этот монстр размером с теленка! — продолжал наводить ужас рассказчик.

— И ладно бы это был просто огромный волк… — тут староста помедлил, косясь на священника, — так ведь это сущий дьявол! Дьявол, вселившийся в человека и обративший его в волка, — человеко-волко-дьявол!

— Но что в таком случае делать этому несчастному? — обратился к пастве святой отец, указывая на меня.

До этого момента я просто слушал, кое-как понимая местный говор, но тут решил вмешаться в разговор:

— Не беспокойтесь, я как-нибудь сам доберусь, а ежели повстречаю вашего loup-garou, отрежу ему хвост и уши и пришлю вам, господин староста, в знак моего почтения.

Раздался вздох всеобщего облегчения — собравшиеся были явно рады, что я освободил их от ответственности за мою дальнейшую судьбу.

— Il est Anglais[17], что с него взять? — покачал головой староста, вероятно имея в виду, что к англичанам у дьявола особое расположение.

Я отправился по тропе через заболоченную долину, которая днем казалась мне безжизненной и пустынной, а в темноте производила довольно зловещее впечатление. На вечернем серо-синем небе не было ни облачка, всходила молодая луна, а на западе у горизонта еще догорала полоса заката. Во все стороны, насколько хватало глаз, простирались бесконечные торфяники: меж кочек блестела стоячая вода, и из этих лужиц доносилось громкое кваканье бесчисленных лягушек, нарушая тишину летней ночи. Болота заросли мхом и вереском, на низменных участках темнели густой камыш и осока, шелестевшие на ветру. Кое-где на небольших песчаных холмах виднелись одинокие сосны — их силуэты вырисовывались на фоне ясного неба. Кругом — ни души, ни огонька. Единственный признак цивилизации — мощенная серыми плитами дорога, тянущаяся через болота многие-многие мили.

Вполне возможно, что волки действительно обитали в той местности. Должен признать, что, вдоволь наслушавшись баек, я счел за благо вооружиться и отломил довольно крепкий сук от первого же дерева, которое встретилось на пути.

Вот так я впервые столкнулся с верой в оборотней, и убежденность тех сельских жителей в собственной правоте настолько меня удивила, что я решил обратиться к истории этих мифологических существ, так сказать, изучить их нрав и повадки в теоретическом аспекте.

К сожалению, на практике мне до сих пор не посчастливилось ни заполучить образчик этого редкого создания, ни хотя бы увидеть его, притом что его следы обнаруживаются едва ли не всюду. Таким образом, мои научные интересы отчасти сродни интересам палеонтолога, который реконструирует скелет и внешний облик какого-нибудь лабиринтодонта, имея в распоряжении лишь отпечаток его когтистой лапы в известняке да обломок кости. Так и я, не сумев пленить ни единого оборотня для проведения непосредственных наблюдений, в то же время тешу себя надеждой написать довольно правдивый и исчерпывающий труд об этих удивительных существах.

На самом деле следы оборотней можно найти везде. Наверное, в наше время они просто стали редко встречаться в природе, как какие-нибудь динорнисы или дронты, зато в древности их лапы ступали по глубоким снегам Севера, а их вой нарушал покой почивших царей Востока. Античность и Средневековье буквально кишели оборотнями. Современному человеку, лишенному необходимости соседствовать с ними, а также с вампирами, упырями и прочей нечистью, как говорится, грех жаловаться. Хотя, вообще-то, кто его знает? Может быть, мы рано радуемся и в действительности оборотни вовсе не вымерли? Возможно, они до сих пор бродят где-нибудь в лесах Абиссинии или в степях Азии? Или томятся в обитых войлоком палатах психиатрических лечебниц?

В последующих главах я собираюсь обратиться к упоминаниям об оборотнях в произведениях древних и античных авторов, в скандинавских сагах, а также в средневековых хрониках. Кроме того, я постараюсь не обойти вниманием и современный фольклор, связанный с явлением ликантропии.

В результате читатель поймет, что под маской мифа скрыта страшная реальность, а в основе народного суеверия лежит объективная истина.

Эта истина такова: некоторым из нас от природы присуща жажда крови, которую в обычных условиях мы в состоянии сдерживать, однако в силу различных обстоятельств она может неожиданно брать верх над разумом, вызывать галлюцинации и провоцировать каннибализм. В этой книге будут описаны случаи, когда в подобных условиях людям казалось, что они превращаются в зверей: в новом обличье они впадали в дикую ярость, безжалостно убивали своих жертв, а потом пожирали их.

Впрочем, некоторые из описываемых мною злодеев вовсе не страдали от подобных галлюцинаций, не испытывали склонности к каннибализму и совершали убийства исключительно из прихоти, потакая собственной кровожадности.

В отдельных случаях, о которых также пойдет речь в этой книге, выявленные акты каннибализма не сопровождались галлюцинациями и осуществлялись в здравом уме и трезвой памяти.

Глава вторая

ЛИКАНТРОПИЯ В ДРЕВНОСТИ

Что такое ликантропия? — Марцелл Сидийский. — Вергилий. — Геродот. — Овидий. — Плиний. — Агриопас. — Петроний. — Легенды Аркадии. — Толкование

Что такое ликантропия? Ликантропия — это превращение мужчины или женщины в волка, способного нападать на людей и поедать их. Данное превращение либо производится намеренно при помощи волшебства, либо происходит ненамеренно и трактуется как Божья кара за какой-нибудь серьезный проступок.

Таково традиционное определение ликантропии. Разумеется, на самом деле это явление соотносится с определенной формой сумасшествия, которая часто диагностируется у пациентов психиатрических лечебниц.

В древности существовало несколько разновидностей этого расстройства: кроме ликантропии, были распространены также куантропия и боантропия, при которых людям чудилось, что они превращаются, соответственно, в собак или коров. На севере Европы, как вы вскоре убедитесь, наиболее привлекательным для оборотничества животным оказался медведь, в Африке — гиена. Впрочем, о вкусах не спорят.

В дошедшей до нас главе о ликантропии из медицинской поэмы Марцелла Сидийского (греч. Περί λυκανθρώπου){2} говорится о том, что у людей, страдающих таким недугом, наблюдаются обострения в начале каждого года, особенно в феврале. Несчастные в своем поведении полностью уподобляются волкам или псам, а ночами предпочитают уединяться на кладбищах.

В восьмой эклоге «Буколик» Вергилий{3} пишет:

Has herbas, atque haec Ponto mihi lecta venena Ipse dedit Mœris; nascuntur plurima Ponto. His ego sæpe lupum fieri et se condere silvis Mœrim, sæpe animas imis excire sepulcris, Atque satas alio, vidi traducere messes. Трав вот этих набор и на Понте найденные яды Мерис мне передал сам — их много родится на Понте. Видела я, и не раз, как в волка от них превращался Мерис и в лес уходил; нередко души умерших Он из могил вызывал и сводил урожаи к соседу.

В «Истории» Геродота{4} содержатся сведения о народе невров, живущем в северных землях: «Невры, по-видимому, колдуны. Скифы и живущие среди них эллины, по крайней мере, утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик» (книга IV, 105).

Помпоний Мела{5} также рассказывает об этом народе: «В определенное время любой невр, если хочет, превращается в волка, а затем опять принимает прежний вид» (книга II, 1).

Широко известен античный сюжет, к которому обращается Овидий{6} в своей поэме «Метаморфозы»: Ликаон{7}, царь Аркадии, в доказательство своего всемогущества принес в жертву Юпитеру младенца и за это был превращен в волка (см.: Овидий «Метаморфозы», книга I, 237; а также Павсаний «Описание Эллады», книга VIII, 2, § 1;

Иоанн Цец «Схолии к Ликофрону», 481; Эратосфен «Катастеризмы», книга I, 8).

…Воет, пытаясь вотще говорить. Уже обретают Ярость былые уста, с привычною страстью к убийству Он нападает на скот, — и доныне на кровь веселится! Шерсть уже вместо одежд; становятся лапами руки. Вот уж он — волк, но следы сохраняет прежнего вида: Та же на нем седина, и прежняя в морде свирепость, Светятся так же глаза, и лютость в облике та же.

Плиний Старший{8}, ссылаясь на Эванта, повествует о том, что в ходе празднеств в честь Юпитера Ликейского в роду Антея принято было выбирать юношу для своеобразного приношения. Его отводили на берег Аркадского озера, где он разоблачался и, прыгнув в воду, оборачивался волком. Через девять лет волк мог вернуть прежний облик, но только если за этот срок он не вкусил человечьей плоти, причем после повторного превращения оборотень выглядел на девять лет старше.

Агриопас{9} рассказывает о некоем Демэнете, который во время человеческих жертвоприношений, совершавшихся в Аркадии в честь Юпитера Ликейского, познал вкус плоти, превратился в волка и оставался в этом обличье в течение десяти лет, после чего вновь стал человеком и даже принял участие в Олимпийских играх.

В «Сатириконе» Петрония{10} находим следующий эпизод:

«…На мое счастье, хозяин по каким-то делам уехал в Капую. Воспользовавшись случаем, я уговорил нашего жильца проводить меня до пятого столба. Это был солдат, сильный, как Орк. Двинулись мы после первых петухов — луна вовсю сияет, светло как днем. Дошли до кладбища. Приятель мой остановился у памятников, а я похаживаю, напевая, и считаю могилы. Потом посмотрел на спутника; а он разделся и платье свое у дороги положил. У меня душа в пятки: стою ни жив ни мертв. А он обмочился вокруг одежды и вдруг обернулся волком. Не думайте, что я шучу; ничьего богатства не возьму, чтобы соврать.

Итак, на чем я остановился? Да, превратился он в волка, завыл и ударился в лес! Я спервоначала забыл, где я. Затем подошел, чтобы поднять его одежду, — ан она окаменела. Если кто тут перепугался до смерти, так это я. Однако вытащил я меч и всю дорогу рубил тени, вплоть до самого дома моей милой. Вошел я белее привидения. Едва духа не испустил; пот с меня в три ручья льет, глаза закатились; еле в себя пришел… Мелисса моя удивилась, почему я так поздно.

„Приди ты раньше, — сказала она, — ты бы нам пособил; огромный волк ворвался в усадьбу и весь скот передушил: словно мясник, кровь им выпустил. Но хоть он и удрал, однако и ему не поздоровилось: один из рабов копьем шею ему проткнул“.

Как услыхал я это, так уж и глаз сомкнуть не мог и при первом свете побежал быстрей ограбленного трактирщика в дом нашего Гая. Когда поравнялся с местом, где лежала окаменевшая одежда, вижу: кровь, и больше ничего… Пришел я домой. Лежит мой солдат в постели, как бык, а врач лечит ему шею. Я понял, что он оборотень, и с тех пор куска хлеба съесть с ним не мог, хоть убейте меня. Всякий волен думать о моем рассказе что хочет, но да прогневаются на меня ваши гении, если я соврал».

В античных мифах Юпитер превращался в быка, Гекуба — в собаку, Актеон — в оленя, спутники Улисса — в свиней, а дочери Протея отправились пастись на луг, решив, будто стали коровами, и сторонились людей, покуда их не взяли на привязь.

Августин Блаженный{11} в трактате «О граде Божьем» упоминает одну знакомую пожилую женщину, которая якобы умеет силою колдовства превращать людей в ослов.

В осла с помощью чудесной мази превращается и главный герой замечательного романа Апулея{12} «Золотой осел».

Следует отметить, что особенное распространение ликантропия получила в Аркадии. Возможно, это было обусловлено рядом причин. Местное население активно занималось сельским хозяйством, разводило скот, а волки наверняка наносили стадам существенный урон. Чтобы избавиться от напасти, пастухи приносили в жертву богам, скорее всего, младенцев, о чем косвенно свидетельствует миф о Ликаоне. По-видимому, в мифе нашел отражение факт человеческого жертвоприношения, который ассоциировался с именем царя, положившего начало такому обряду.