Девять драконов

— Вивиан, — назвал ее учитель.

— А не могла бы я быть Викторией?

— Прошу прощения? Что ты сказала? Встань, когда разговариваешь со мной!

Девочка подпрыгнула из-за парты. В ужасе она прошептала:

— Не могла бы я стать Викторией?

— Виктоллия, — передразнил учитель акцент ребенка. — Виктоллия — это имя великой английской королевы. А ты не королева Англии. Ты маленький китайчонок. Садись на место, Вивиан.

Она притащила домой свое имя, как грязную голову куклы, которую нашла на улице. Она была уверена, что они не позволят ей оставить его себе. Матери все еще не было. Отец молча смотрел на искусственный цветок в его руке.

— Если ты коснешься киновари, — прошипела тетушка Чен, — у тебя будут красные пальцы.

Отец Вивиан слегка шикнул на старуху. Он повторял новое имя, пробуя его на язык.

— Вивиан. Славное имя, — произнес он наконец. — Славное имя для нового дома.

Она не сказала ему про Викторию — первый секрет, который она от него утаила. Но все же он заметил, что она взволнована.

— Но у тебя по-прежнему есть твои собственные имена. А это — просто еще одно.

Она устроилась у него на коленях, зная, что скоро ему придется уйти на работу — готовить в ресторане, и открыла книжку, которую дал ей учитель. Она знала больше, чем остальные дети, — отец научил ее читать так же хорошо, как и говорить. И сейчас она прочла ему первую английскую фразу, которую они выучили в школе:

— «Гонконг — маленький рыболовецкий порт на южном побережье Китая». Как это может быть? — спросила она.

Когда мать водила ее на Стар Ферри, она своими собственными глазами видела, что Гонконг — город гигантских домов, рычащих машинами дорог и десяти тысяч кораблей. Разве они с отцом не видели его красные мерцающие огни весь путь от Китая?

Отец обернулся и посмотрел на то, что они называли библиотекой. К этому времени в углу комнатушки скопилось немало того, что можно читать и по чему можно учиться: старые книжки, принесенные родственниками, которые готовили и прибирались в домах гуйло; глянцевые журналы, оставшиеся от матери; выброшенные за ненужностью яркие буклеты, изданные Ассоциацией туризма Гонконга. Он развернул карту для туристов из отеля «Пенинсула», где старший сын его двоюродного брата работал официантом в ресторане.

Что такое Цзин Ша Цзуй? Как-то раз они шли по Натан-роуд, глазея на тамошние рестораны, клубы и дорогие магазины. Но на кантонском «Цзин Ша Цзуй» означает «длинная песчаная отмель» — название, которое выбрал бы какой-нибудь рыбак. А Шэ-О — на восточном берегу острова Гонконг, где богатые гуйло играют в гольф? Что значит «Шэ-О» на кантонском? Ведь же не «богатые тайпаны, играющие-в-гольф», нет?

— Нет, — хихикнула она. (Это значит — скалистый берег. Еще одно рыбацкое название.) — Я не понимаю.

Она понимала, но ей хотелось, чтобы он поговорил с ней еще.

Ему уже было пора идти на работу, и поэтому он закончил разговор, сказав, что за свою короткую жизнь он пришел хотя бы к одному неоспоримому выводу.

— Все это означает, Вивиан, что в Китае все меняется слишком быстро, чтобы это можно было остановить.

— Но здесь не Китай, — словно эхо, повторила она слова тайпана. — Мы живем в Гонконге.

Широкая улыбка осветила лицо отца — человека, неожиданно вставшего на твердые ноги, и в это мгновение он был не рабочий у штамповального станка, и не повар, и не нищий беженец, а учитель в Срединной империи.

— Гонконг — это Китай, — сказал он. — Твой Китай.

Книга первая

КРАСНАЯ ДЖОНКА

Июль 1996 года

Глава 1

Обычно сойдя с самолета, Викки Макинтош прорезала Гонконг на привычной ей предельной скорости. Быстрая езда — отличное средство против мыслей. Чем быстрее — тем лучше. Задержка на таможне на этот раз покончила с этой игрой в самом начале: у нее было достаточно времени, чтобы почувствовать, что она возвращается домой, как загнанный кот с поджатым хвостом.

Репортер из сплетнюшного журнала «Тэттлер» бежал за ней, спрашивая, что привело дочь Дункана Макинтоша назад в Гонконг.

— Бизнес с тайпаном.

Она изобразила для его камеры ослепительную улыбку и поспешила дальше — миниатюрная женщина с белокурыми до плеч волосами, точеной фигуркой, тонкой талией и независимым взглядом голубых глаз, хорошо скрывавшим заманчивые мечты и внутренние сомнения. На ней была яркая майка и широкие брюки, прелестные сережки и потрясающий золотой кулон — свернувшийся дракон с большим глазом из нефрита.

Аэропорт Кайтак на острове Лантау посреди гавани, все еще недостроенный, был настоящим сумасшедшим домом. Самолет из Пекина прибыл за несколько минут до самолета Викки, и орды китайских бюрократов хлынули штурмовать такси, впрыгивали в разные очереди и пихали остальных своими липовыми пластиковыми кейсами. Поток слов на путунхуа, низвергшийся на головы таксистов-кантонцев с непроницаемыми лицами, вызвал у нее другую, слабую улыбку: своевременное напоминание о том, почему она старается утвердить позиции своей семьи в Штатах — как клана, стоящего во главе отельного бизнеса на побережье, — прежде чем Китайская Народная Республика пожрет Гонконг.

— Мисси! — окликнул ее шофер матери.

Массивный старый «даймлер» сверкал в этом хаосе, как скала в бушующем море. Шофер открыл дверцу, и она скользнула в салон с кондиционером.

— Добро пожаловать домой, Мисси.

— Слава Богу, я вижу тебя, Ай Пин. Где моя мама?

— Тай-Тай сказала, что она будет в отеле «Пенинсула» пить свой утренний кофе.

— Господи! Я собираюсь встретиться с Хьюго. Давай поспешим!

Ай Пин повел машину к мосту Коулун. Викки упорно нажимала кнопки телефона. Отчаявшись застать брата дома, она наконец позвонила ему в офис. Было полдесятого утра — почти на двенадцать часов больше, чем в Нью-Йорке, и на десять градусов жарче — влажное субботнее утро июля 1996 года.

— Мама наверняка меня сразу не отпустит. Давай встретимся в половине двенадцатого.

— А почему бы нам не поговорить на борту?

— Что ты имеешь в виду?

— Мы плывем в Манилу сегодня днем.

— Плывем? Но я здесь по делам своего отеля.

— По делам отеля? Ты прилетела занять кучу денег?

— Ах ты, шельмец! — засмеялась Викки. — Младшие работают, а старшие сидят себе дома и в ус не дуют.

Она и Хьюго быстро стали друзьями, работая вместе. Ее старший брат был в Гордонстауне, а затем в армии, когда она подрастала. Хьюго пребывал в блаженном неведении относительно их соперничества за одобрение отца.

— Разрешите представиться: Шельмец-старший.

— Пошел ты знаешь куда! Я и так провела восемнадцать часов в самолете, чтобы еще куда-то плыть.

— До Филиппин четыре дня. Отец всецело в твоем расположении — он будет твоим собеседником, который никуда не сможет скрыться.

— Ты прав… Господи, подожди! Ведь сейчас сезон тайфунов. Он что, спятил?

Июль был рискованным месяцем для плавания по Южно-китайскому морю.

— Тайпан сказал — проскочим, — с невозмутимым видом ответил Хьюго. Этот непроницаемый тон он усвоил для себя на те случаи, когда нужно было передать кому-нибудь распоряжения отца.

Викки опустила дымчатое стекло, чтобы взглянуть на небо. Оно было голубым над клубившимся в гавани туманом, но кое-где, очень высоко, тощие облака заволакивали его стальной пеленой. По колыхавшимся хвостам лошадей можно было понять, что порывами налетал восточный ветер.

— Но сначала мне нужно поговорить с тобой, Хьюго.

Прежде чем все они отправятся в плавание, и наследник Хьюго попадет под влияние чар отца. Брат согласился встретиться в баре яхт-клуба. А теперь, зная, что мать будет выглядеть потрясающе, Викки нужно заняться своим макияжем.

Как это типично для отца, думала Викки. И еще: он никогда не забудет, если она потеряет отель. Простит — может быть… Но она всегда будет читать намек на свой провал в его глазах. Неважно, что Макинтоши, словно дети в дремучий лес, шагнули на арену жесточайшего нью-йоркского гостиничного бизнеса и заплатили слишком много за красивый старый дом всего в одном квартале от самого престижного района. Неважно, что один быстротечный сезон «Голден» был лучшим отелем в городе. Манхэттенский клуб деловых женщин устроил торжественный вечер в честь Викки и ее изящного вклада в развитие гостиничной индустрии Нью-Йорка. Под словами «изящный вклад» подразумевался ее успех в переговорах с профсоюзом, позволившим выписать образцово вышколенный обслуживающий персонал из Гонконга.

Неважно, потому что, сделав смелый рывок в надежде закрепить свой успех, купив легендарный отель «Плаза», она споткнулась о подводный камень в экономике. Неважно, что дерзкая женщина была способна на мужской поступок. Она должна была предвидеть это.

Она перехватила взгляд Ай Пина в зеркале.

— Как дела, Ай Пин?

— Очень скверно, Мисси. Говорят, китайские войска пересекут границу, если будут продолжаться беспорядки.

Гонконг всегда пек, как блины, самые свежие и ядовитые сплетни в Азии, и старый шофер-китаец, ярый любитель почесать язык, болтал без умолку. Викки сравнивала его полоумный рассказ — словно речь шла о конце света — с тем, что слышала в аэропорту.

— Я слышала, что Китай собирается просить англичан остаться после переворота управлять гражданской службой.

— Я тоже слышал, — радостно подхватил Ай Пин и начал рассказывать еще более дикую байку о том, что будет твориться, когда Великобритания передаст Коронную колонию Гонконг Китайской Народной Республике после «переворота» — на языке Викки, или «смены флага», или просто «девяносто седьмого» — как называл это Ай Пин. — Говорят, Ту Вэй Вонг — сэр Джон Вонг Ли, миллиардер, самый богатый судовладелец и самый жадный до преумножения своей недвижимости магнат, — собирается начать закапывать мусор в Козвэй Бэй — самой безопасной во время тайфунов бухте, где королевский яхт-клуб Гонконга держал на якоре свои суда со времен «опиумных войн».[4]

— Как моя мама? — перебила его Викки, приближаясь к главному.

— Тай-Тай чувствует себя превосходно, Мисси.

От Викки не ускользнул его осторожный тон, и она испугалась, что это означает — мать снова начала пить.

— А Хьюго и Питер?

— У братьев все отлично, Мисси. У мистера Питера новая девушка.

— Да, я знаю. Мэри Ли.

Питер писал ей о ней — в довольно радужных тонах.

— Ли — хорошая семья.

— А как мой отец? — спросила она наконец, когда Ай Пин направил «даймлер» к роскошной стоянке у отеля «Пенинсула». — Как мой отец?

— У тайпана дела идут прекрасно, он чувствует прилив новых сил, — ответил старик, взглянув в зеркало на нее. Но прежде чем Викки успела спросить, что он имеет в виду, швейцары из «Пенинсула» — мальчишки, одетые в белую униформу, — бросились, чтобы помочь ей выйти из машины.

— Добро пожаловать домой, Мисси, — усмехнулись они. — Тай-Тай ждет.

Холл отеля был бежевый с позолотой, просторный, с высокими потолками. Викки украдкой отыскала взглядом столик матери и направилась к ней, но потом, приглядевшись повнимательнее, быстро спряталась за резную колонну. Совершенно очевидно — Салли Фаркар-Макинтош решила, что ее дочери понадобится больше времени, чтобы выбраться из бардака аэропорта, и она может спокойно выпить бокал-другой утреннего шерри.

Викки ждала с бьющимся сердцем, с какой-то странной пустотой в голове, не в силах встретиться с матерью лицом к лицу; она заметила взгляды официантов, ждавших, когда та осушит свой бокал. Их было трое, наготове — потому что мать была воистину имперской особой. Все в Салли Фаркар-Макинтош — начиная с манеры скрещивать длинные ноги и кончая разворотом плеч и высоко вскинутым подбородком — наводило на мысль, что у этой важной кавалерственной красавицы есть в гавани эсминец, который только и ждет ее знака в случае, если туземцы окажутся недостаточно почтительными или расторопными.

Она была белокурой и загорелой, гораздо выше Викки, с россыпью веснушек вокруг глаз и царственным загибом кончика носа. Будучи довольно крупной, она обладала даром зрительно приуменьшать свои аксессуары, нечто вроде оптического обмана, так, что ярко-красный лак для ногтей и каскад золотых украшений — многочисленные кольца, браслеты с бриллиантами, большая ажурная цепочка, серьги и часы «Роллекс» — казались не грешащими против чувства меры. Вполне респектабельно.

Опустевший наконец бокал немедленно исчез.

Викки побежала к матери. Поцелуй и короткое объятие, во время которого Салли успела незаметно освежить свое дыхание мятным дезодорантом для полости рта, поток слов о полете, уличном движении, одуряющей жаре. Потом наступило неожиданное молчание — по негласному соглашению мать и дочь избегали таких обширных и важных тем, как пьянство, жизнь почти на краю света, замужество, развод и отсутствие внуков. Викки писала ей о разрыве со своим парнем. Салли хотела знать подробности, но дочь отшучивалась, говоря, что собирается прожить до конца своих дней одна, и перевела разговор на местные слухи и сплетни.

Никуда не денешься — уже зловеще замаячил переворот. Друзья складывают вещи и уезжают «домой» в Англию. Любовные интрижки переживают новый пик популярности, и «все» покупают дома на юге Франции. Муж одной из одноклассниц Викки пошел в гору, когда нанялся управлять одним старым английским торговым ханом, который прибрали к рукам китайцы.

— Твой отец называет его кастрированным тайпаном, — заявила во всеуслышание Салли. На них стали оглядываться.

Когда мать была в ударе, Викки ощущала себя рядом с ней подобно чайке, парящей высоко в небе. Ей захотелось выбросить из головы мрачные мысли и заботы, тянущие ее к земле. Для всего этого будет достаточно времени на борту яхты. Но рядом крутились официанты, ожидая заказа из бара.

— Как папа?

— Как всегда, занят, — ответила мать уклончиво. Она на мгновение задумалась. — Петушится, словно сорокалетний мужчина. Он ведь замечательный, ты же знаешь…

— Я знаю… Есть какая-нибудь реакция на мое… возвращение?

— Конечно, он в восторге, — сказала Салли. — Он так скучает по тебе, когда ты в Нью-Йорке, так же как и я.

Был ли это намек? Велит ли он Викки остаться в Гонконге? Ее мать упорно держалась вдали от семейного бизнеса, даже когда дело касалось статуса ее собственных детей в компании, но уж конечно, она бы знала, если Дункан решил поставить крест на Нью-Йорке.

— Пора на яхту, дорогая! Отец хочет поскорее отплыть.

По пути к порту они проехали мимо вереницы выгоревших магазинчиков, чьи почерневшие фасады пустыми глазницами укоризненно смотрели на улицу. Еще очко в пользу ее желания, чтобы семья обосновалась в Нью-Йорке, подумала Викки, но все же она была потрясена видом этого дикого разгрома.

— Мини-бунтик, — прокомментировала мать. — Полиция ничего не могла сделать.

Она взглянула на китайцев, копавшихся в золе, и задумалась по-доброму, затем сочувственно вздохнула:

— Бедняги! Они не раз пожалеют, что нет «Юнион Джека»,[5] когда его спустят…

— Мне кажется, они считают нас уже чем-то отжившим свое.

— Отжившим? — Салли удивленно изогнула красивую бровь. — Британский Гонконг — это — последний клочок Китая, где китайцам не позволяют творить беспредел. Никакого стука в дверь по ночам, никаких шишек-вояк, тайной полиции, голода. У них есть еда и шанс стать богатыми. Разве не так, Ай Пин?

— Так, Тай-Тай.

— Ну вот, убедились? Не о чем беспокоиться, проблема решится сама собой. Гонконг — самый богатый китайский город в мире. И Китай не сможет позволить себе роскошь разрушить его. Гонконг — их окно на Запад, их банкир, технологический наставник.

А кроме того, Пекин прекрасно понимает, что не сможет сам накормить еще лишние шесть миллионов в неурожайные месяцы. Нет, единственная реальная опасность переворота — мы заговорим друг друга до смерти, перемывая косточки.

Тогда почему же, размышляла Викки, когда они вынырнули из тоннеля Козвэй Бэя, который королевский яхт-клуб Гонконга облюбовал для себя по соседству с плавучим городом рыбаков Танка, забит до отказа? Это был кишащий плавучий муравейник длиной почти в полмили, зажатый между тридцатиэтажными зданиями на берегу и каменным волнорезом, отделявшим его от гавани Виктория. Каждый дюйм водной глади был утыкан мачтами яхт и джонок, суденышки всех мастей качались на волнах. Разнообразные лодки были привязаны к причалам вдоль дороги, убегавшей на восток.

Многие из Танка, много лет назад перебравшихся на берег, теперь возвращаются на свои лодки, объяснила мать. Если Китай нарушит свое обещание не вмешиваться во внутренние дела Гонконга, море предложит людям, по крайней мере, свой путь к спасению — эти суденышки.

— Звучит мрачно.